Старообрядцы особого назначения

Субботнее утро в квартире на семнадцатом этаже началось с тишины. Не той тишины, которая успокаивает, а той, которая звенит в ушах и постепенно начинает давить на психику, как гидравлический пресс. Климент проснулся в десять. Для него это было рано, но он проснулся сам, без будильника, и это был первый тревожный звоночек. Он полежал минут пять, глядя в потолок, потом встал, натянул пижаму с оленями (да, ту самую) и поплёлся на кухню. Тадеуш уже сидел за столом с чашкой кофе. Перед ним лежала раскрытая тетрадь с математическими выкладками, но он не писал — просто смотрел в стену. Его идеально зачёсанные волосы были слегка растрёпаны — верный признак того, что утро не задалось. «Доброе, — сказал Климент, падая на стул. — Чего не спишь?» «Спал, — ответил Тадеуш ровно. — Проснулся в шесть. Лежал до семи. Потом встал, сварил кофе, сел смотреть в стену. Уже четыре часа смотрю. Стена не меняется». Климент хмыкнул. «Стена — это надёжно. Стена не покажет тебе фак и не убежит в парк. Стена — хороший друг». Тадеуш медленно повернул голову и посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. «Климент, — сказал он. — Мы здесь вторые сутки. Мы не выходили на улицу. Мы не видели никого, кроме друг друга. Если это продолжится, я начну разговаривать с растениями». «У нас нет растений, — напомнил Климент. — Я куплю растение, — отрезал Тадеуш. — И буду с ним разговаривать. Потому что ты меня бесишь». Климент широко улыбнулся. Это была та самая улыбка, от которой Тадеушу хотелось задушить его подушкой. «Тадек, ну ты чего? Это же кайф! Сиди дома, читай книжки, пей кофе, никуда не беги. Расслабься!» «Я не умею расслабляться, — сказал Тадеуш. — Мне нужно движение. Мне нужны задачи. Мне нужен… порядок». Последнее слово он произнёс с какой-то особенной интонацией, и Климент вдруг понял, что сейчас начнётся. В 11:15 за дверью послышался шорох. Климент, который как раз наливал себе вторую чашку кофе, замер и прижал палец к губам. «Тадек, — прошептал он. — Тсс». Тадеуш закатил глаза, но замолчал. Шорох повторился. Потом звук открывающегося мусоропровода. Потом — шаги. Медленные, шаркающие. И — пауза. Климент подкрался к двери и прильнул к глазку. На лестничной клетке стояла старушка. Маленькая, сухонькая, в халате и с бигуди на голове. Она держала мусорное ведро и смотрела прямо на их дверь. Смотрела долго. Очень долго. Минуту. Две. Климент затаил дыхание. Старушка вздохнула, покачала головой и поплелась к лифту. Климент отпрянул от двери и посмотрел на Тадеуша круглыми глазами. «Ты видел? — выдохнул он. — ТЫ ВИДЕЛ?» «Я не видел, я слышал, — поправил Тадеуш. — И что? Бабка мусор вынесла. Обычное дело». «Обычное? — Климент всплеснул руками. — Она стояла и СМОТРЕЛА на нашу дверь! Две минуты! С бигуди! Это классическая легенда! Она — агент! Японский шпион! Её посадили следить за нами!» Тадеуш медленно закрыл глаза и посчитал до десяти. «Климент. Это просто бабка. Она живёт на нашем этаже. Она каждый день выносит мусор в одно и то же время. Она любопытная. Всё». «А почему она смотрела на нашу дверь? — не унимался Климент. — Почему именно на НАШУ?» «Потому что мы — новые жильцы. Потому что мы — иностранцы. Потому что у неё больше нет никаких развлечений в этой жизни. Она пенсионерка, Климент. Ей скучно. А мы — единственное событие за последние полгода в этом подъезде». Климент задумался. Потом его лицо просветлело. «Значит, если ей скучно, она будет следить за нами?» «Теоретически — да». «Отлично! — Климент потер руки. — Значит, мы должны устроить ей шоу. Чтобы она писала в своих отчётах: «Объекты ведут себя подозрительно, танцуют, показывают фак, стреляют из маузера». Представляешь, какая у неё будет насыщенная старость?» Тадеуш посмотрел на него с выражением глубочайшей усталости. «Ты — чудовище». «Я — гений, — поправил Климент. — А теперь давай заказывать еду. Я хочу рамен. И чтобы курьер был японец. Я буду с ним разговаривать». Через полчаса в дверь позвонили. Климент метнулся к двери, на ходу поправляя пижаму и принимая величественную позу. Тадеуш остался на кухне, но краем глаза наблюдал. Климент открыл дверь. На пороге стоял молодой курьер в форме, с коробкой рамена в руках. Лет двадцати, обычный японец, немного уставший после смены. «Коннитива, — начал он стандартно. — Ваш заказ…» Климент поднял руку, останавливая его. Курьер замер. Климент сделал шаг вперёд, сложил руки на груди и заговорил. Это был не просто японский. Это был классический, архаичный японский, на котором говорили самураи в период Эдо. С правильными окончаниями, с уважительными формами, с интонациями древнего аристократа. «Благодарю тебя, путник, что принёс пропитание в наше скромное жилище, — вещал Климент с абсолютно серьёзным лицом. — Да будут благословенны твои стопы, попиравшие землю этого града. Да не оскудеет рука дающего, и да наполнится чрево твоё яствами небесными». Курьер стоял с открытым ртом. Он явно не понимал и половины, но улавливал общий пафос. «Э-э… — протянул он. — Господин… вы…» «Я потомок древнего рода самураев, — продолжил Климент на том же языке. — Наш дом чтит традиции предков. Мы не пользуемся современными благами, но вынуждены признать, что рамен в этом городе достоин похвалы. Скажи, юноша, а в каком году твой прадед участвовал в битве при Сэкигахаре?» У курьера глаз дёрнулся. Он явно не знал, что ответить. «Я… я не знаю, господин… — пробормотал он. — Мой прадед… он был фермером… кажется…» «Фермером? — Климент изобразил глубокую задумчивость. — Что ж, достойное занятие. Земля кормит народ. Передай своему деду, что мы уважаем его труд. И вот тебе за труды». Он протянул курьеру щедрые чаевые. Курьер взял деньги, поклонился и ретировался быстрее, чем обычно. Лифт закрылся за ним с каким-то облегчённым вздохом. Климент закрыл дверь и повернулся к Тадеушу, сияя. «Ну как?» Тадеуш сидел за столом, закрыв лицо ладонями. «Ты… ты зачем это делаешь?» «Развлекаюсь, — пожал плечами Климент. — Ему будет что рассказать внукам. «Однажды я встретил русского самурая в пижаме с оленями». Это же легенда!» «Он подумает, что мы сектанты, — простонал Тадеуш. — Или психи. Или сектанты-психи». «А какая разница? — Климент уже разворачивал рамен. — Главное, чтобы было весело. А теперь твоя очередь заказывать ужин. Я хочу смотреть, как ты будешь играть роль чешского математика, который говорит по-японски с акцентом Брно». «Я не умею с акцентом Брно». «Научишься. У тебя целый день». Тадеуш же, чтобы не сойти с ума от безделья и от соседства с безумным поляком, решил заняться делом. А именно — навести порядок. Он начал с малого - носки. У Тадеуша было тридцать пар носков. Все чёрные, но разных оттенков. Он рассортировал их по цвету (от угольно-чёрного до графитового), потом по плотности (летние, зимние, спортивные), потом по степени износа. Каждая пара была аккуратно свернута и уложена в отдельную секцию ящика. Климент, проходя мимо, заглянул в ящик и присвистнул. «Тадек, у тебя крыша едет. Это же носки». «Это порядок, — отрезал Тадеуш. — Порядок в носках — порядок в голове». «У тебя в голове всегда был порядок, — заметил Климент. — Слишком много порядка. Тебе бы немного хаоса добавить. Для баланса». Он протянул руку и сдвинул одну пару носков на миллиметр в сторону. Тадеуш замер. Его глаз дёрнулся. «Ты… ты это сделал специально?» «Что? — Климент сделал невинное лицо. — Я ничего не делал. Это ветер». «В квартире нет ветра». «Значит, сквозняк. У нас форточка открыта». Тадеуш медленно, очень медленно, поправил носки обратно. Его лицо ничего не выражало, но Климент знал: внутри у него сейчас кипит лава. Дальше были книги. У Тадеуша была небольшая библиотека: математические труды, физика, пара романов на чешском, несколько справочников. Он рассортировал их по алфавиту (авторы), потом по году издания (от старых к новым), потом по высоте корешков. Климент заглянул через плечо. «Красиво, — сказал он. — Очень эстетично. Но знаешь, что здесь не хватает?» «Чего?» — с подозрением спросил Тадеуш. «Мисимы». Он взял с полки томик «Золотого храма», который валялся на подоконнике, и сунул его между математическим справочником и сборником задач по термодинамике. Тадеуш посмотрел на книгу. Потом на Климента. Потом снова на книгу. «Это… это не по алфавиту». «Мисима — это М, — пояснил Климент. — Твои справочники — тоже М. Всё по алфавиту». «Но это разные авторы! И год издания другой! И высота…» «Тадек, — перебил Климент, кладя руку ему на плечо. — Отпусти ситуацию. Позволь Мисиме побыть среди математиков. Может, они подружатся. Представляешь: формулы и самурайский кодекс? Это же новый синтез!» Тадеуш глубоко вздохнул и отошёл от полки. Климент знал, что ночью Тадеуш встанет и переставит книгу обратно. Но это будет потом. А пока — маленькая победа хаоса. Кульминация наступила на кухне. Тадеуш обнаружил в шкафу банки с крупами. Гречка, рис, пшено, чечевица — всё в хаотичном беспорядке. Он купил одинаковые стеклянные банки, подписал каждую каллиграфическим почерком (старая школа, ещё с советских времен) и аккуратно расставил на полке: по алфавиту, по цвету содержимого, по размеру крупинок. Получилось идеально. Как в лаборатории. Климент зашёл на кухню за пивом и замер. «Ничего себе, — сказал он восхищённо. — Тадек, это музей. Тут можно экскурсии водить. «Экспозиция круп и макаронных изделий эпохи застоя». Красота». Тадеуш довольно кивнул. «Наконец-то порядок». Климент взял пиво, открыл его, сделал глоток и, проходя мимо полки, невзначай, самым кончиком пальца, чуть-чуть сдвинул банку с гречкой. На миллиметр. Может, на два. Банка теперь стояла не строго параллельно соседним, а под микроскопическим углом. Тадеуш, который уже расслабился, вдруг напрягся. Он посмотрел на банку. Потом на Климента. Потом снова на банку. «Ты… — начал он. — Я ничего, — быстро сказал Климент и скрылся в комнате. Тадеуш стоял перед полкой. Его рука дрогнула, потянулась к банке, но он остановил себя. «Нет, — сказал он вслух. — Не поддамся. Он хочет, чтобы я поправил. Это провокация». Он отвернулся и пошёл в гостиную. Через пять минут вернулся, якобы за водой. Банка стояла криво. Ещё через десять минут — проверить, не показалось ли. Криво. На двадцатой минуте Тадеуш не выдержал. Он аккуратно, двумя пальцами, поправил банку, выровнял её идеально, отступил на шаг, полюбовался и только тогда смог вздохнуть спокойно. Из комнаты донёсся смех. «Я СЛЫШУ! — крикнул Тадеуш. — ТЫ СМЕЁШЬСЯ!» «Я не смеюсь, — донеслось в ответ. — Я кашляю. У меня аллергия на порядок». Тадеуш закрыл глаза и прислонился лбом к холодильнику. «За что, — прошептал он. — За что мне это?»

***

К вечеру они оба выдохлись. Климент лежал на диване, листая Мисиму и иногда поглядывая в окно. Тадеуш сидел в кресле с чашкой чая и смотрел на свою идеальную полку с крупами. Банки стояли ровно, но он всё равно иногда косился на них — проверял. «Слушай, Тадек, — сказал Климент, не отрываясь от книги. — А ведь неплохой день. Без стрельбы, без проклятий, без факов. Просто мы, быт и бабка-шпион. Почти как у нормальных людей». «У нормальных людей не бывает бабок-шпионов, — проворчал Тадеуш. — И носки не сортируют по плотности». «А зря, — сказал Климент. — Между прочим, я оценил твою систему. Теперь я знаю, где лежат зимние носки. Если вдруг захочу зимние. Летом». Тадеуш фыркнул. «А ты, — ответил он, — ты сегодня довёл до нервного тика двух курьеров, одну бабку и меня. Я считаю, это рекорд». «Трёх курьеров, — поправил Климент. — Ты забыл про обед. Тот парень вообще чуть не заплакал, когда я спросил у него про его карму и реинкарнацию. Он сказал, что подумает над этим. Я изменил чью-то жизнь, Тадек. Я философ». «Ты — катастрофа». «Катастрофа с оленями, — поправил Климент, поглаживая пижаму. — И с сигарой. И с чувством прекрасного». Они замолчали. За окном зажигались огни Токио. Где-то внизу шумел город, а здесь, на семнадцатом этаже, было тихо и почти уютно. «Знаешь, — вдруг сказал Тадеуш. — Я, наверное, впервые за много лет… не думал о работе. О миссиях. О планах. Просто… жил. Дурацкий день, а почему-то приятно». Климент отложил книгу и посмотрел на него. «Это называется «отдых», Тадек. Люди так иногда делают. Это не заразно». «Надеюсь, — вздохнул Тадеуш. — А то если я привыкну, меня уволят». «Не уволят, — успокоил Климент. — Ты слишком ценный кадр. Кто ещё будет сортировать носки по плотности в командировках?» Тадеуш усмехнулся. Редкое событие. «Ладно, — сказал он, вставая. — Пойду проверю замки. И бабку. Вдруг она ночью полезет». «О, да! — оживился Климент. — Если полезет, разбуди меня. Я ей расскажу про самурайский кодекс и реинкарнацию. Гарантирую, она больше никогда не подойдёт к нашей двери». Тадеуш покачал головой и пошёл в прихожую. А Климент остался лежать на диване, глядя в потолок. День прошёл странно, но хорошо. Без стрельбы, без паники, без начальства. Только он, Тадек, бабка-шпион и три напуганных курьера. «Завтра воскресенье, — подумал он. — Надо будет придумать что-то новое. Может, устроить чайную церемонию? Тадек оценит. Или не оценит. Но хотя бы позлится». Он улыбнулся и закрыл глаза. Где-то в соседней комнате Тадеуш проверял замки и краем глаза поглядывал на дверь соседки. Бабка не выходила. Но это ничего не значило. Шпионы, они такие — тихие, пока не настанет час. Впрочем, возможно, это была просто бабка. А возможно, и нет. В их жизни всякое бывало. P.S. от Климента, записано на салфетке рядом с диваном: «Завтра воскресенье. План: разбудить Тадека в 7:15, сказать, что бабка вышла и смотрит на дверь. Посмотреть, как он будет реагировать. Потом заказать суши и поговорить с курьером о смысле жизни на древнекитайском. Идеальный выходной». P.P.S. от Тадеуша, записано в блокноте мелким почерком: «Купить замок на дверь комнаты. Чтобы Климент не входил, пока я сплю. И беруши. И, возможно, смирительную рубашку. Для себя. Чтобы не убить его». P.P.P.S. от бабки с этажа, записано в дневнике (она действительно ведёт дневник): «15 ноября. Сегодня эти иностранцы опять заказывали еду. Один из них разговаривал с курьером на странном языке. Курьер вышел бледный. Надо записать номер квартиры. Мало ли что, наркоманы!». Шпион или нет — решайте сами. Но в этом мире, полном проклятий, магов и тайных организаций, даже обычная бабка может оказаться агентом. Или просто бабкой. А это, как говорил Климент, «интригует».

ЭПИЛОГ: БАБКА-ОБОРОТЕНЬ И БОЕВАЯ КОШКА

Климент заснул на диване, так и не добравшись до кровати. Мисима сполз на пол, пижама с оленями сбилась куда-то под мышку, а в форточку тихо тянуло ночной прохладой. Где-то в соседней комнате Тадеуш во сне шептал математические формулы и, кажется, даже улыбался — ему снился идеально отсортированный мир, где каждая банка стоит строго по струнке. Клименту снилось другое. Он снова стоял у входной двери. В глазок. Та самая картина: лестничная клетка, тусклый свет, мусоропровод. И она. Бабка. В том же халате, с теми же бигуди, с тем же мусорным ведром в руке. Она стояла и смотрела прямо на него. Климент хотел отпрянуть, но тело не слушалось. Он был приклеен к двери, как муха к липкой ленте. Бабка стояла неподвижно, но с каждой секундой её лицо... менялось. Сначала просто глаза стали чёрными. Без белков, без зрачков — две бездонные дыры. Потом рот начал растягиваться. Шире, шире, до самых ушей. Зубы — жёлтые, острые, как у акулы. Кожа посерела и пошла трещинами, из которых сочилась какая-то слизь. Бигуди на голове зашевелились — это были не бигуди, а черви. Большие, жирные, мерзкие черви. Бабка бросила ведро и прыгнула на дверь. Удар. Ещё удар. Дверь задрожала, заскрипела, начала прогибаться внутрь. И сквозь это всё — звук. Лай. Не человеческий, не звериный, а какой-то гибридный, бешеный, перемежающийся с рычанием и визгом. ГАВ-ГАВ-ГАВ-ГАВ-РРРР-ГАВ! Климент в панике сунул руку в карман пижамных штанов. Штаны были безразмерные, карманы — бездонные. Рука ушла по локоть, потом по плечо, и наконец пальцы нащупали знакомую рукоять. Дробовик. Откуда у него в кармане дробовик? Во сне такие вопросы не задают. Он вытащил оружие, взвёл курок, направил на дверь, которая уже трещала по швам. Бабка ворвалась в квартиру. Теперь это было нечто бесформенное, огромное, с пастью, полной зубов, и червями вместо волос. Оно летело прямо на него, разевая жуткую пасть. Климент нажал на спуск. Щёлк. Осечка. Тварь одним ударом лапы (у неё появились лапы, да) выбила дробовик из его рук. Оружие отлетело в угол и рассыпалось в пыль. Климент отшатнулся, прижался к стене. Тварь нависала над ним, скалилась, готовилась к прыжку. И тут он услышал звук сбоку. Мяу. Он повернул голову. На подоконнике, в лунном свете, сидела кошка. Но не просто кошка. Это было самое облезлое, самое жалкое, самое гнилое создание, которое он когда-либо видел. Шерсть висела клоками, кожа просвечивала, один глаз вытек, из второго текла зелёная жижа, хвост был голый, как у крысы, и закручивался в штопор. Кошка сидела и смотрела на него этим единственным гноящимся глазом, и в этом взгляде читалось: «Ну? Чего стоишь? Бери, пока дают». Климент не думал. Рефлексы. Он схватил кошку за хвост — она даже не сопротивлялась, только удовлетворённо мурлыкнула — и со всей силы запустил ею прямо в морду бабке-монстру. Кошка влетела в открытую пасть твари, но не провалилась внутрь, а вцепилась когтями в морду, впилась зубами в губу и начала рвать. Началась свалка. Бабка визжала, лаяла, пыталась сбросить кошку, но та держалась мёртвой хваткой. Они катались по полу, раздирая друг друга в клочья. Кошка выла, бабка гавкала, черви разлетались во все стороны. Климент смотрел на это и ржал. Не смеялся, не хихикал — именно ржал, как лошадь, как безумец, как человек, который только что понял, что самое страшное в его жизни можно просто швырнуть кошкой в лицо. Он ржал так, что слёзы текли по щекам, что спина свело судорогой, что в горле пересохло. И сквозь этот смех он услышал голос. Сначала тихий, потом громче. Слова, которые он знал наизусть. «Всё идёт по плану... Всё идёт по плану... Всё идёт по плану...» Он открыл глаза. Потолок. Темнота. Тишина. Сердце колотилось где-то в горле, пижама взмокла от пота, олени на груди смотрели на него с немым укором — мол, ну ты и устроил, хозяин. Климент сел на диване, обхватил голову руками и попытался успокоить дыхание. В комнате было тихо. Только где-то за стеной мерно посапывал Тадеуш. И часы тикали на кухне. И где-то далеко за окном проехала машина. Кошмар. Просто кошмар. Но... Климент вдруг улыбнулся. Криво, по-своему, той самой токсичной улыбкой. «Всё идёт по плану», — прошептал он в темноту. Песня Летова. Старая, ещё с девяностых. Он слушал её в молодости, когда всё вокруг рушилось, а он стоял и думал: «Ну, хуже уже не будет». И всегда оказывалось, что будет. Но он стоял. И ржал. Как сегодня во сне. Он повалился обратно на диван, натянул сбившееся одеяло и закрыл глаза. «План есть, — подумал он сквозь дремоту. — Сидеть тихо. Не высовываться. Ждать указаний. Бабка — просто бабка. Дробовика в кармане нет. Кошка... ну, кошка приснилась. Всё идёт по плану». Через минуту он уже спал. И на этот раз ему ничего не снилось. Ни бабок, ни кошек, ни червей. Только тишина и покой. Где-то рядом, в своей комнате, Тадеуш перевернулся на другой бок и пробормотал: «...интеграл по замкнутому контуру...». А на лестничной клетке, в полвторого ночи, бабка с пятого этажа вышла выносить мусор. Она остановилась у двери странных иностранцев, посмотрела на неё долгим взглядом, покачала головой и пошла к лифту. Просто бабка. Или нет? Клименту было всё равно. Он спал. И всё шло по плану.