Старообрядцы особого назначения

Кендзяку сидел в своём кожаном кресле, закинув ноги на стол, и с видом заправского хипстера уплетал чипсы со вкусом васаби. Рядом с ним, прямо на полу, развалился Махито — он тоже жевал чипсы, но его больше интересовал процесс: он брал по одной чипсине, смотрел на неё с любопытством, а потом отправлял в рот, каждый раз удивляясь, что она исчезает. «Кендзяку-сан, — сказал Махито, жуя. — А почему чипсы называются «чипсы»? Они же не чипят ничего. Они просто лежат в пачке». Кендзяку, не отрываясь от пакета, пожал плечами. «Этимология — сложная штука, Махито. Не забивай голову. Лучше скажи, где Джого?» Махито огляделся по сторонам, будто Джого мог прятаться за диваном. «Не знаю. Вчера был. Сегодня нет. Может, опять дымится где-нибудь в углу? Он вечно дымится, когда злится». Кендзяку вздохнул. Он отложил чипсы, вытер пальцы о штаны (этикет — не для древних магов) и взял со стола список, написанный от руки красивым каллиграфическим почерком. «Слушай сюда, — сказал он. — Мне нужны ингредиенты для ритуала. Сердце демона у нас есть, кровь проклятия — тоже. Не хватает только одного — особой серы. Обычная сера не подходит, нужна именно та, что продаётся в хозяйственных магазинах для садоводов. У неё особая кристаллическая решётка, понимаешь?» Махито понимающе кивнул, хотя не понимал ничего. «И где её брать?» — спросил он. «В хозяйственном магазине, — ответил Кендзяку таким тоном, будто объяснял прописные истины. — В обычном, человеческом хозяйственном магазине. Через три квартала от нашего убежища. Я уже посмотрел на карте — есть один, круглосуточный». Махито задумался. «А почему я не могу пойти? Я бы быстро сбегал. Трансфигурировал бы продавца в кресло и взял всё бесплатно». «Потому что ты не умеешь себя вести в общественных местах, — отрезал Кендзяку. — Ты начнёшь играть с людьми, они закричат, прибегут маги, и мы лишимся не только серы, но и всего плана. Нужен кто-то сдержанный. Кто-то, кто сможет притвориться обычным человеком». Они оба посмотрели в угол комнаты, где на диване лежал Джого и пытался заснуть. Вулкан на его макушке слегка дымился — он всегда дымился, когда ему не нравилась окружающая действительность. А ему не нравилось всё. «Джого! — позвал Кендзяку. — Подойди-ка». Джого открыл один глаз. Потом второй. Потом сел, и вулкан на его голове выбросил небольшой сноп искр — для убедительности. «Чего?» «У меня для тебя задание, — сказал Кендзяку, протягивая список. — Сходишь в хозяйственный магазин, купишь вот это. Сера для садоводов, три пачки. Деньги я дам». Джого уставился на список так, будто ему предложили съесть живую жабу. «Ты хочешь, чтобы я — проклятие особого ранга, воплощение страха перед вулканами, гордый дух огня — пошёл в хозяйственный магазин? За серой? Как какой-нибудь пенсионер-огородник?» «Да, — спокойно ответил Кендзяку. — Именно так. И надень иллюзию. Чтобы люди не видели твоё настоящее лицо. А то ещё спалишь магазин случайно». Джого открыл рот, чтобы возразить, но Кендзяку поднял палец. «Это важно для ритуала, Джого. Без серы ничего не получится. Мы не сможем активировать барьер. А без барьера — никакого Инцидента в Сибуе. Ты хочешь сорвать Инцидент?» Джого замер. Вулкан на его голове перестал дымиться. «Нет, — сказал он мрачно. — Я не хочу срывать Инцидент. Я хочу испепелить этих магов». «Вот и отлично, — улыбнулся Кендзяку. — Тогда иди и купи серу. Как настоящий, ответственный член команды». Махито, наблюдавший за этой сценой, вдруг подал голос: «Джого, а можно я с тобой? Я буду тихо! Просто посмотрю, как люди в магазине ходят. Они такие смешные!» «НЕТ!» — рявкнули одновременно Кендзяку и Джого. Махито обиженно надулся и вернулся к чипсам. Хозяйственный магазин «Садовод-сан». Час спустя Джого стоял перед входом в магазин и мысленно проклинал всё на свете. Иллюзию он наложил — получился обычный мужик лет пятидесяти, лысый, с большим носом (почему-то он решил, что такой нос делает его похожим на человека, хотя на самом деле делал похожим на карикатурного злодея из старых фильмов). Зубы он оставил чёрными — не потому, что не мог изменить, а потому, что ему было лень. Да и кто будет смотреть в рот незнакомому мужику в хозяйственном магазине? Он толкнул дверь и вошёл. Внутри пахло землёй, удобрениями и пластмассой. Полки ломились от горшков, лейк, пакетов с грунтом и каких-то непонятных химикатов. Где-то в глубине играло радио — женский голос пел что-то про любовь. Джого поморщился. Любовь. Люди поют про любовь, а сами убивают природу, отравляют воздух, размножаются как кролики... Он сжал кулаки, но вспомнил про серу и заставил себя расслабиться. «Сера для садоводов, — пробормотал он, вглядываясь в полки. — Где тут у вас сера?» Он прошёл мимо стеллажей с удобрениями, мимо лопат и граблей, мимо огромных мешков с землёй. Наконец в углу, на самой нижней полке, он увидел то, что искал. Небольшие пакетики с надписью «Сера садовая — для подкисления почвы». Три штуки. Прямо как в списке. Джого схватил их с такой скоростью, будто боялся, что они исчезнут, и направился к кассе. За кассой сидела пожилая японка. Лет семидесяти, с морщинистым добрым лицом и очками на верёвочке. Она штопала носок — видимо, в свободное от работы время. Увидев покупателя, она отложила шитьё и расплылась в улыбке. Такая улыбка бывает только у бабушек, которые искренне рады каждому посетителю. «Ирассяймасе! — пропела она. — Добро пожаловать! Ой, а что это вы взяли? Серу? Для роз, наверное?» Джого молча положил пакетики на прилавок. Его челюсти были сжаты так сильно, что чёрные зубы, казалось, вот-вот раскрошатся. «Розы — это прекрасно, — продолжала кассирша, пробивая товар. — У меня у самой дома розы растут. Знаете, какой секрет? Именно сера! Без неи они киснут, понимаете? А вы, наверное, опытный садовод? Сразу видно — руки у вас такие... сильные. Наверное, землю копаете много?» Джого молчал. Внутри него закипала лава. «А может, вы для хвойных берёте? — не унималась бабушка. — Хвойные тоже любят кислую почву. У меня сын на даче туи сажал, так он тоже серу покупал. Прямо здесь, кстати. Я ему посоветовала. Я всем советую, потому что знаю толк в садоводстве!» Джого выдохнул. Из его ноздрей вырвалась тонкая струйка дыма. Кассирша удивлённо посмотрела на него. «Ой, а у вас, наверное, простуда? В носу заложено? Сейчас осень, многие болеют. Вы чай с имбирём пейте! И мёд! Мёд — это сила!» Джого закрыл глаза. Он представлял, как этот магазин сейчас превращается в пепел. Как огонь пожирает полки с удобрениями, как плавится пластик, как эта болтливая старуха бежит к выходу с криками... Но потом он вспомнил Кендзяку. Вспомнил Инцидент в Сибуе. Вспомнил, как они будут убивать магов. Он открыл глаза и выдавил из себя: «Сколько?» Голос был хриплым, низким, почти нечеловеческим. Но кассирша, кажется, не заметила. «Тысяча двести йен, молодой человек! — радостно сообщила она. — А может, вам ещё удобрения? У нас сегодня акция на азофоску! Две пачки по цене одной!» «Нет», — отрезал Джого, протягивая деньги. Он схватил пакет, развернулся и почти побежал к выходу. «Спасибо за покупку! — донеслось ему вслед. — Заходите ещё! Я всегда рада помочь советом! И берегите себя!» Джого вылетел из магазина, чуть не сбив с ног какого-то подростка с мороженым. Улица. Параллельная реальность Вечерний Токио медленно погружался в сумерки, зажигая миллионы огней. Где-то гудели поезда, где-то сигналили машины, а где-то играла уличная музыка — обычная жизнь огромного города, которому не было никакого дела до двух агентов ФСБ, лениво бредущих по тротуару с мороженым в руках. Климент облизывал вафельный рожок с таким видом, будто это было последнее мороженое в его жизни. Шоколадная крошка таяла на языке, сахарная вафля хрустела, и на душе было почти хорошо. Почти — потому что рядом шёл Тадеуш и молчал. А когда Тадеуш молчит, это обычно значит, что он либо думает о чём-то важном, либо готовит убийственную фразу. Климент и Тадеуш как раз проходили мимо хозяйственного магазина, лениво облизывая мороженое. День выдался тёплым, настроение — сносным, и они решили немного прогуляться перед возвращением в четырёхстенное заточение. «...и вот я и говорю, — рассуждал Климент, жуя вафельный рожок, — что если бы у нас была кошка, мы бы её уже научили танцевать. А без кошки — скучно». «Кошка не решит проблему скуки, — возразил Тадеуш, аккуратно откусывая от своего эскимо. — Кошка создаст новые проблемы. Например, она будет гадить в тапки». «Ну и что? Тапки можно выбросить. А кошка останется». «Тадек, — нарушил тишину Климент, жуя рожок. — А как думаешь, этот мелкий Уй Уй сегодня нас спалит сестре? Ну, про ахегао?» Тадеуш откусил кусочек своего эскимо, тщательно прожевал и только потом ответил: «Спалит. Обязательно. И сестра, скорее всего, завтра же пришлёт ему охрану. Или сама приедет. С воронами». «Круто, — мечтательно протянул Климент. — Я всегда хотел познакомиться с тёткой, которая управляет птицами. Это же почти как быть диснеевской принцессой, только с матом и без песен». «Ты идиот». «Я гений. И между прочим, если она приедет, у нас будет повод завязать разговор. Я ей скажу: «Здравствуйте, я тот самый кудрявый, который рассмешил вашего брата. Не хотите сгущёнки?» И всё, контакт налажен». Тадеуш остановился и посмотрел на напарника долгим, тяжёлым взглядом. В этом взгляде читалось всё: тридцать лет совместной работы, тысячи часов тренировок, десятки опасных миссий и одна общая истина — Климент никогда не изменится. «Ты предлагаешь угостить сгущёнкой мага первого класса, которая, скорее всего, захочет нас убить за слежку за её братом?» «А почему нет? Сгущёнка — универсальный дипломатический инструмент. Ещё ни одна война не начиналась после банки сгущёнки. Проверено историей». «Какая история? Ты её только что выдумал». «Работает же». Они двинулись дальше. Мороженое таяло, вечер становился всё теплее, а разговор постепенно перетекал в обычное русло — обсуждение планов на завтра, количества оставшейся сгущёнки и степени безумности японских телешоу, которые они иногда смотрели перед сном. И тут Климент замер. Его взгляд, скользивший по улице лениво и бездумно, вдруг сфокусировался на одной точке. Рожок с мороженым застыл в воздухе на полпути ко рту. «Тадек, — сказал он тихо, но с нарастающим восторгом. — Тадек, смотри. СЮДА СМОТРИ». Тадеуш, привыкший к тому, что напарник может заинтересоваться чем угодно — от странной кошки до рекламы новой сгущёнки, — лениво повернул голову. И увидел ЭТО. Из дверей хозяйственного магазина, расположенного метрах в двадцати от них, выходил мужчина. То есть, формально это был мужчина, но настолько карикатурный, настолько неестественный, что будь это персонаж советского пропагандистского плаката 1930-х годов, он выглядел бы более реалистично. Лысый. Абсолютно, идеально лысый, с черепом, отполированным до зеркального блеска. Нос — отдельная песня. Это был не просто нос, это было архитектурное сооружение, гордо вздымающееся над верхней губой, как Эйфелева башня над Парижем. Крупный, с горбинкой, с широкими ноздрями — такой нос мог принадлежать только персонажу антисемитской карикатуры или, наоборот, ветерану итальянского Возрождения. Но это было ещё не всё. Когда мужик повернулся в профиль, они увидели его рот. Губы растянулись в довольной ухмылке, обнажая зубы. Зубы были ЧЁРНЫМИ. Не серыми, не жёлтыми, не коричневыми — именно чёрными, как уголь, как сама бездна, как будто он всю жизнь жевал активированный уголь и решил, что это его фишка. И он нёс три пакета. Обычные пластиковые пакеты из хозяйственного магазина, прозрачные, с ручками. В них лежало что-то сыпучее, жёлто-серое, явно тяжёлое — пакеты оттягивали руки так, что мужик слегка сутулился. И от этих пакетов исходил запах. Климент, чей нос за тридцать лет работы привык к любым ароматам — от дорогого парфюма до трупного яда, — уловил этот запах метров за десять. Сера. Специфический, тухлый, яйценосный запах серы. Но в контексте того, что это были обычные пакеты из обычного магазина, которые нёс обычный (нет) мужик, Климент сделал единственно возможный вывод. «Тадек, — прошептал он, и его голос дрожал от едва сдерживаемого смеха. — Этот мужик несёт три мешка ГОВНА. ТРЁХ. МЕШКА. ГОВНА. Ты понимаешь? Он купил в магазине три мешка говна и теперь тащит их домой!» Тадеуш, который уже понял, что это сера, но решил не портить напарнику удовольствие, с каменным лицом кивнул. «Да. Похоже на то». «Но посмотри на него! — Климент уже не мог сдерживаться. — Посмотри на этот нос! На эту лысину! На эти чёрные зубы! Это же типичный БУРЖУЙ с плаката «Рабочий, не дай буржую украсть твой хлеб»! Или жид! Еврей из нацистской пропаганды! Помнишь, нам в Хабаровске показывали эти картинки? «Осторожно, международный сионизм»! Он же вылитый!» Тадеуш присмотрелся. И, надо признать, сходство было пугающим. Если бы какой-нибудь художник 1930-х годов захотел нарисовать собирательный образ врага народа, он бы нарисовал именно этого мужика. Лысого, носастого, с чёрными зубами и мешками дерьма в руках. Климент захихикал. Это был не просто смех, это был истерический, полузадушенный хохот человека, который увидел нечто настолько абсурдное, что мозг отказался это переваривать. «Тадек, Тадек, смотри, как он идёт! Вразвалочку! Как будто он только что сделку на бирже провернул и теперь несёт дивиденды домой! А в пакетах — говно! Он несёт говно и гордится этим!» Мужик, который на самом деле был Джого, проклятием особого ранга, воплощением страха перед вулканами, услышал этот смех. Он остановился на секунду, повернул голову и уставился на двух подростков, которые корчились от хохота прямо посреди тротуара. В его глазах — маленьких, злых, горящих — промелькнуло что-то смертоносное. Вулкан на голове (скрытый иллюзией, но всё ещё активный) выбросил бы сноп искр, если бы это было видно. Но он сдержался. Вспомнил Кендзяку. Вспомнил Инцидент. Вспомнил, что нельзя спалить всё вокруг только потому, что какие-то плебеи смеются над его носом. Но показать, что он не согласен, он был обязан. Джого, не выпуская пакетов из рук, высвободил один кулак. И, не разворачиваясь полностью, из-под своей сутулой спины, погрозил им двум наглецам. Это был жест, достойный отдельного мема. Рука, торчащая из-за горба, сжатый кулак, угрожающее покачивание — и при этом полное отсутствие желания вступать в конфликт. Климент увидел это и рухнул. Буквально. Он согнулся пополам, схватился за живот и заржал так, что прохожие начали оборачиваться. Мороженое выпало из его руки и шлёпнулось на асфальт, но ему было плевать. «Тадек! ТЫ ВИДЕЛ?! — орал он сквозь смех. — ОН ПОГРОЗИЛ НАМ КУЛАКОМ! ИЗ-ПОД ГОРБА! КАК ГОРБУН ИЗ НОТР-ДАМА, ТОЛЬКО С ГОВНОМ! ЭТО ЛУЧШИЙ ДЕНЬ В МОЕЙ ЖИЗНИ!» Тадеуш, который обычно держал себя в руках, на этот раз не выдержал. Уголки его губ дрогнули, потом поползли вверх, и через секунду он тоже смеялся. Не так громко, не так истерично, но вполне искренне — тихим, сдавленным смехом, который вырывался из груди, несмотря на все попытки его подавить. Джого посмотрел на эту пару, хмыкнул, буркнул что-то нечленораздельное на языке проклятий и зашагал дальше. У него была миссия. У него была сера. У него был Кендзяку, который ждал. Эти двое... плебеи. Не стоящие внимания. Он скрылся за углом, унося свои три пакета и свой невероятный нос в неизвестном направлении. Климент ещё минуту не мог успокоиться. Он стоял, согнувшись, вытирая слёзы и пытаясь отдышаться. «Тадек, — выдавил он наконец. — Мы должны это запомнить. На всю жизнь. Если когда-нибудь нам будет плохо, мы вспомним этого мужика. С носом. С чёрными зубами. С мешками говна. Который грозил нам кулаком из-под горба. Это — искусство. Это — эстетика. Это — Япония, мать её». Тадеуш, уже успокоившийся, подобрал с асфальта остатки мороженого Климента и выбросил в урну. «Пойдём, — сказал он. — А то ещё один такой персонаж встретится — я не выдержу». «А вдруг это был местный маг? — вдруг спросил Климент, когда они уже подходили к станции. — Вдруг это был кто-то из тех, за кем мы следим?» Тадеуш задумался на секунду, потом покачал головой. «Нет. Маги так не выглядят. И не носят мешки с серой. Это просто местный чудак. В Токио полно таких». Климент кивнул, соглашаясь. «Да, наверное. Хотя нос у него был... легендарный. Я бы такой хотел». «Тебе и твой сойдёт». «Мой? — Климент обиженно потрогал свой аккуратный носик. — Мой — произведение искусства. А тот был... архитектурный памятник. Разница». Они спустились в метро. Вечер продолжался. А где-то в подземелье Джого вручал Кендзяку три пакета серы и бубнил про двух придурков, которые над ним смеялись. «Держи. Три пачки. Как заказывал». Кендзяку взял одну, повертел в руках, понюхал. «Отлично, — сказал он довольно. — То, что надо. Ты молодец, Джого. Быстро справился». Джого буркнул что-то нечленораздельное и плюхнулся на диван. Вулкан на его голове активно дымился — он всё ещё переживал встречу с болтливой кассиршей. Махито подполз к нему с любопытством. «Джого, а что там было? Расскажи! Люди смешные? Ты с ними разговаривал?» «Нет, — рявкнул Джого. — Я молчал. Как скала». «А почему ты злой тогда?» «Потому что... — Джого запнулся. — Потому что она хотела продать мне азофоску! Понимаешь? АЗОФОСКУ! Я, проклятие особого ранга, должен был слушать про какие-то удобрения!» Махито захихикал. «Ой, Джого, ты такой смешной, когда злишься. Прямо как вулкан перед извержением». «Я и есть вулкан! — взорвался Джого. — И если ты не заткнёшься, я покажу тебе настоящее извержение!» «Тише, тише, — примирительно сказал Кендзяку, уже открывающий одну пачку с серой. — Главное — ингредиенты у нас. А всё остальное — ерунда. Махито, не дразни его». Махито показал Джого язык и отполз в свой угол. Джого остался сидеть на диване, пыхтя и дымясь. В голове у него крутилась одна и та же мысль: «Я ещё вернусь в этот магазин. И тогда...» А двое подростков с мороженым, прошедшие мимо, уже забылись. Плебеи. Не стоящие внимания. КОНЕЦ ГЛАВЫ P.S. от Климента, записано на салфетке из метро: «Сегодня мы видели мужика с мешками говна. Он грозил нам кулаком. Я счастлив. Это был лучший момент за всю командировку». P.P.S. от Тадеуша, записано в блокноте: «Климент сегодня ржал до слёз над местным жителем. Я тоже смеялся. Непрофессионально, но... было смешно». P.P.P.S. от Джого, записано на обёртке от серы: «Два придурка с мороженым. Запомнил их лица. Если они попадутся мне после Инцидента — испепелю. Но сначала оторву нос одному. Для симметрии».