Старообрядцы особого назначения

Утро в элитной школе тянулось медленно, как больной зуб. Климент сидел за своей партой у окна и боролся со сном так отчаянно, что даже Тадеуш, сидевший на своём стратегическом месте (откуда видно дверь и всех входящих), начал испытывать нечто, отдалённо похожее на жалость. Первый урок — японская литература. Учитель Танака бубнил про хэйанскую поэзию, и его голос действовал на Климента как колыбельная. Голова клонилась вперёд, глаза закрывались сами собой, и только периодические тычки ручкой под рёбра от Тадеуша возвращали его в реальность. «Не спать, — шипел Тадеуш, когда учитель отворачивался к доске. — Ты на публике. Легенда». «Я легендарно хочу спать», — бормотал Климент, но глаза открывал. Второй урок — математика. Тут было чуть легче, потому что Тадеуш иногда вступал в дискуссии с учителем, и это было хотя бы интересно наблюдать. Климент даже пару раз кивнул, делая вид, что понимает, о чём речь. На самом деле он думал о сгущёнке. И вот наконец — перемена. Зазвенел звонок, учитель математики собрал свои бумажки и вышел, бросив на прощание: «К следующему уроку решить задачи 245-250». Класс взорвался гулом. Климент сразу же повалился головой на парту и закрыл глаза. Пять минут. Ему нужно всего пять минут... «Не смей», — раздался над ухом голос Тадеуша. «Я просто положу голову, — простонал Климент. — Глаза закрою. Это не сон, это медитация». «Это сон, и ты это знаешь». Но Климент уже не слышал. Он провалился в спасительную темноту, где не было ни школы, ни отчётов, ни дубин, а только бесконечные поля сгущёнки и печенья. Тадеуш вздохнул и оставил его в покое. Пять минут — не так много. Пусть поспит. Он сам достал книгу по дифференциальным уравнениям и углубился в чтение, краем глаза наблюдая за дверью. Привычка. В коридоре у шкафчиков Уй Уй копошился в своём шкафчике уже минуты три. Он аккуратно перекладывал учебники, проверял пенал, поправлял стопку тетрадей. На самом деле всё это было не нужно — он просто делал вид, что занят, а сам краем глаза наблюдал за коридором. Он ждал. После того случая в парке, после той встречи, когда за ним следили, а потом он увидел Кудряша с резиновым утенком... Уй Уй понял, что эти двое — не просто странные студенты по обмену. Они — те, кто за ним следил. И они знают, что он знает. Это была игра. И Уй Уй любил игры. Он услышал шаги. Из-за угла показались двое. Кудряш и Блондин. Они шли по коридору, явно направляясь в туалет или к автомату с водой. Блондин — с каменным лицом, идеально прямой спиной. Кудряш — сонный, помятый, с кругами под глазами и диким желанием спать, написанным на лице. Уй Уй замер, продолжая делать вид, что ищет что-то в шкафчике. Он чувствовал их приближение. Сейчас они пройдут мимо. Сейчас... Кудряш, проходя мимо, вдруг оживился. Его сонные глаза распахнулись, и на лице появилось странное выражение. Уй Уй не сразу понял, что это такое, но потом вспомнил — он видел такое в интернете. Это называлось «ахегао». Дурацкое, преувеличенное выражение лица с выпученными глазами и приоткрытым ртом, которое японские отаку используют в своих мемах. Уй Уй внутренне напрягся. Сейчас. Сейчас Кудряш повернётся к нему и сделает это лицо. Прямо в упор. Что тогда делать? Сделать вид, что не заметил? Ударить? Засмеяться? Но в этот момент Блондин, даже не поворачивая головы, сделал шаг в сторону и заслонил собой Кудряша. Одновременно его рука, незаметно для посторонних, сжала локоть напарника и буквально оттащила его в сторону. «Не смей», — услышал Уй Уй тихий, но очень выразительный шёпот на русском (он не знал языка, но интонацию понял). Кудряш что-то возмущённо забормотал в ответ, но Блондин уже тащил его дальше по коридору, не давая остановиться. Через секунду они скрылись за поворотом. Уй Уй выдохнул. Он не обернулся, не показал виду, что вообще их заметил. Продолжал копаться в шкафчике, перекладывая учебники с места на место. Но внутри у него всё кипело. «Он хотел мне скорчить рожу, — подумал Уй Уй. — Этот взрослый дядя в теле подростка хотел показать мне ахегао. Посреди школы. Серьёзно?» Ему было одновременно смешно и странно. С одной стороны, это было глупо и нелепо. С другой — это значило, что они его не боятся. Или боятся, но маскируют это дурацкими выходками. «Надо рассказать сестре, — решил он. — Она должна знать, что эти двое совсем с приветом». Он закрыл шкафчик и пошёл в класс, стараясь не улыбаться. Но уголки губ всё равно предательски ползли вверх. Туалет. Две минуты спустя Климент стоял у раковины, плескал себе в лицо холодной водой и бубнил: «Тадек, ну почему ты меня остановил? Я бы просто показал ему лицо! Он бы оценил! Это же искусство!» Тадеуш стоял у двери, скрестив руки на груди, и смотрел на напарника с выражением глубокого разочарования во всём человечестве. «Ты хотел показать ахегао ребёнку, который, судя по всему, связан с местными магами. Ребёнку, который, возможно, уже доложил о нас своей сестре. Ты серьёзно?» «Ахегао — это безобидно! — возразил Климент, вытирая лицо бумажным полотенцем. — Это просто смешная рожа! Никто не поймёт, что это значит! Ну, подумают, что я просто дурак!» «Он поймёт, — отрезал Тадеуш. — Он не дурак. И если он поймёт, что это была специально для него, он сделает выводы. Лишние выводы нам не нужны». Климент вздохнул, признавая поражение. «Ладно, — сказал он. — Но вообще-то я хотел подружиться. Через юмор. Универсальный язык». «Универсальный язык — это молчание и отсутствие контакта, — поправил Тадеуш. — Иди уже в класс. Сейчас звонок». Они вышли из туалета и направились обратно. По пути Климент зевнул, потянулся и вдруг замер. Из-за угла, прямо перед ними, вышел Уй Уй. Он нёс стопку учебников и шёл прямо на них. Узкий коридор не позволял разминуться легко — пришлось бы или отступать, или проходить вплотную. Климент внутренне напрягся. Тадеус — тоже, хотя его лицо оставалось каменным. Уй Уй подошёл ближе. Его глаза — большие, мятно-зелёные, абсолютно спокойные — скользнули по ним. По Тадеушу. По Клименту. Остановились на лице Климента на долю секунды дольше, чем нужно. И в этот момент произошло нечто странное. Уй Уй слегка наклонил голову, и на его лице появилось выражение... нет, не улыбка. Что-то другое. Лёгкое, почти незаметное изменение мимики, которое можно было принять за случайность. Но Климент, с его тридцатилетним опытом работы, понял: это была насмешка. Тонкая, едва уловимая, но адресованная именно ему. «Я знаю, — говорил этот взгляд. — И мне смешно». Уй Уй прошёл мимо, даже не замедлив шага. Через секунду он уже скрылся за поворотом, оставив после себя только лёгкий запах детского мыла и тихое эхо шагов. Климент выдохнул. «Тадек, — сказал он тихо. — Он знает». Тадеуш кивнул. Он тоже это видел. «Он знает. И ему весело. Это проблема». «Это не проблема, — возразил Климент, и на его лице вдруг появилась та самая токсичная улыбка. — Это вызов. Он хочет играть. Значит, мы будем играть». Тадеуш посмотрел на него долгим взглядом. «Только без ахегао». «Обещаю, — Климент поднял руки. — Ну, почти». Они пошли в класс. Звонок уже прозвенел, но учитель японского вечно опаздывал. Успеют. Класс. Начало третьего урока Климент сел на своё место и посмотрел в окно. За стеклом плыли облака, где-то вдалеке виднелись крыши Токио. Обычный день, обычная школа, обычные уроки. Но внутри у него всё пело. «Уй Уй, — думал он. — Маленький, тихий, незаметный. А глаза — как у волчонка. Интересно, сколько ему лет на самом деле? И что он знает? И что расскажет сестре?» Рядом Тадеуш уже открыл тетрадь и приготовился записывать. Его спина была идеально прямой, лицо — невозмутимым. Но Климент знал: он тоже думает об этом. Просчитывает варианты, строит теории, анализирует. Учитель вошёл в класс, извиняясь за опоздание. Урок начался. Климент смотрел на доску и делал вид, что слушает. На самом деле он уже планировал следующую встречу. Надо будет как-нибудь подойти к Уй Ую на перемене. Не с ахегао, конечно. Просто поговорить. О чём? Неважно. Главное — установить контакт. «Игра началась, — подумал он. — Посмотрим, кто кого». Где-то на первой парте Уй Уй аккуратно выводил иероглифы в тетради и тоже думал о своём. «Эти двое сегодня опять на меня смотрели. Один хотел скорчить рожу, второй не дал. Интересно, они всегда так? Надо будет последить за ними в столовой. И рассказать сестре. Она знает, что делать». Внутри у него тоже всё пело. Не каждый день встречаешь настоящих шпионов, которые ещё и такие смешные. Перемена. Столовая Когда прозвенел звонок на большую перемену, Климент и Тадеуш направились в столовую. Не потому, что хотели есть (хотя Климент всегда хотел есть), а потому, что там обычно собирались все ученики, включая Уй Уя. Они взяли подносы с едой (рис, рыба, суп — стандартный набор) и сели за свободный столик у окна. Климент ковырялся в тарелке без особого энтузиазма — после трёх банок сгущёнки организм требовал чего-то другого, но что поделать. Уй Уй сидел через три столика от них, в компании каких-то одноклассников. Он что-то жевал и, кажется, слушал болтовню соседей, но Климент знал: краем глаза он следит за ними. «Тадек, — тихо сказал Климент, жуя рис. — Он смотрит». «Я знаю, — так же тихо ответил Тадеуш. — Не реагируй. Ешь спокойно». «А если я ему подмигну?» «Я ударю тебя под столом ногой». «Жестоко». «Это воспитательно». Климент вздохнул и продолжил есть. Но через минуту не выдержал. Он поднял голову и посмотрел прямо на Уй Уя. Тот, словно почувствовав взгляд, тоже поднял глаза. Их взгляды встретились через всю столовую. Климент медленно, очень медленно, поднял руку и почесал нос. Это был старый, ещё хабаровский жест, означавший «я тебя вижу, но ты меня не видишь». Дурацкий, но в данном случае — просто так. Уй Уй моргнул один раз, потом опустил глаза в тарелку и продолжил есть. Никакой реакции. Но Климент был уверен: он всё понял. «Контакт установлен», — подумал он довольно. Тадеуш под столом пнул его ногой. «Ешь давай. И прекрати играть в шпионов в школьной столовой». «Это ты прекрати, — огрызнулся Климент. — Я вообще-то работаю». «Ты ешь. Работа — потом». Климент хмыкнул, но спорить не стал. В конце концов, рис остывал. Большая перемена в элитной школе — это время, когда даже самые примерные ученики превращаются в диких зверей, жаждущих свободы. Коридоры наполнялись гомоном, кто-то бегал за забытой тетрадью, кто-то строил планы на вечер, а самые голодные штурмовали столовую. Но Климент никуда не бежал. Он сидел за своей партой у окна, развалившись с таким видом, будто только что вернулся с поля боя и теперь заслужил минуту покоя. На самом деле он просто хотел поспать, но Тадеуш, сидевший на своём месте у двери, зорко следил, чтобы напарник не вырубился прямо на глазах у всего класса. Уроки закончились всего час назад, впереди была ещё целая вечность до вечера, и Климент чувствовал, как силы покидают его сорокалетнее тело, запертое в пятнадцатилетней оболочке. Он закрыл глаза, расслабил плечи и позволил голове чуть-чуть склониться набок. Всего на минуточку. Тадек не увидит, он же не Годжо, у него нет глаз на затылке... И вдруг — нежное, едва уловимое прикосновение к затылку. Пальцы. Чьи-то пальцы осторожно, почти ласково, дёрнули его за кудряшку. Климент дёрнулся так, будто его ударило током. Из его горла вырвался звук, который он никогда бы не хотел издавать при свидетелях — нечто среднее между писком, стоном и удивлённым «умпф». Он резко обернулся, готовый к атаке, к допросу, к чему угодно, но... За его спиной стояли они. Три девушки. Те самые. Юки (или Юми? он так и не запомнил) — та, с идеальным макияжем и дорогими заколками, которая приносила ему печенье. Её подруги — пухленькая брюнетка с большими глазами и ещё одна, высокая, с короткой стрижкой и дерзким взглядом. Все три смотрели на него с таким выражением, будто он был не просто одноклассником, а как минимум участником популярной дорамы. «Климент-кун! — прощебетала Юки, пряча руки за спиной и слегка покачиваясь. — А мы тебе покушать принесли! Ты же в столовую не ходил, да?» Она поставила на его парту небольшой свёрток, завёрнутый в красивую салфетку. Рядом приземлилась коробочка с соком и даже маленькое пирожное в индивидуальной упаковке. Климент моргнул. Его мозг, ещё не отошедший от резкого пробуждения, лихорадочно перебирал варианты действий. Еда? Еда — это хорошо. Но взгляды этих девчонок... он знал этот взгляд. Тридцать лет назад, когда он ещё был реальным подростком, на него так смотрели девушки в польской школе, пока он не научился их отшивать. «Спасибо, — сказал он осторожно, беря в руки коробочку с соком. — Очень мило с вашей стороны. Но я не голоден, правда...» «Ой, да ладно! — перебила высокая с короткой стрижкой, бесцеремонно усаживаясь на соседний стул. — Ты всегда голодный! Мы же видим, как ты на переменах печенье трескаешь. Ешь давай, не стесняйся!» Климент почувствовал, как за его спиной, метрах в десяти, напрягся Тадеуш. Он не оборачивался, но знал это кожей — напарник уже включил режим повышенной готовности и, скорее всего, готовится вмешаться, если ситуация выйдет из-под контроля. «Ну... спасибо, — повторил Климент, разворачивая салфетку. Там оказались рисовые шарики с рыбой, аккуратно уложенные, явно домашнего приготовления. — Вы сами готовили?» «Я! — гордо заявила пухленькая брюнетка, краснея. — Юки сказала, что ты любишь японскую кухню, вот я и... ну, попробовала». Климент откусил кусочек. Было вкусно. Настолько вкусно, что он на секунду забыл о подозрениях и просто наслаждался едой. «Очень вкусно, — сказал он честно. — Спасибо». Девушки переглянулись. В воздухе повисла та самая пауза, которая обычно предшествует чему-то неловкому. Юки шагнула ближе. Её глаза блестели. «Климент-кун, — начала она, и голос её стал тише и как-то... мурлыкающе. — А можно тебя спросить? Ты только не подумай ничего такого, просто нам очень интересно...» Климент внутренне напрягся. Он уже знал, что сейчас будет. «У тебя есть девушка? — выпалила высокая, теряя терпение. — В Польше там или вообще?» «Или, может, ты уже с кем-то встречаешься здесь? — подхватила пухленькая, краснея ещё сильнее. — Мы просто заметили, что ты всегда с этим... ну, с Тадеушем-куном ходишь. Вы, наверное, очень близкие друзья, да?» Климент замер с рисовым шариком в руке. Он почувствовал, как его затылок начинает зудеть — верный признак того, что ситуация развивается в опасном направлении. «Девушка? — переспросил он, стараясь сохранять спокойствие. — Ну... вообще-то...» «А какие девушки тебе нравятся? — продолжила допрос Юки, придвигаясь ещё ближе. — Высокие, низкие, с длинными волосами или с короткими? Может, блондинки? Или брюнетки?» «А может, он вообще любит постарше? — хихикнула высокая. — У нас есть знакомая учительница, она ничего такая...» Климент почувствовал, что теряет контроль. Эти девчонки были как стая голодных чаек, готовых разорвать его на части ради крупицы информации. Если он ответит что-то определённое, они начнут строить планы, сватать его, преследовать. Если он откажется отвечать — обидятся и могут начать распускать слухи. А слухи в такой школе, где каждый второй — ребёнок богатых родителей, распространяются быстрее, чем проклятия в Сибуе. Нужно было срочно что-то придумать. Что-то такое, что раз и навсегда закроет тему, но не вызовет подозрений. И тут его осенило. Гей. Если он прикинется геем, они отстанут. В Японии к этому относятся... ну, по-разному, но в элитных школах с либеральными ценностями это даже модно. Они, может, и расстроятся, но переключатся на кого-то другого. И главное — никакой конкретики, никаких намёков на реальные отношения. План был безумным. План был гениальным. План был... единственным, что пришло ему в голову за последние три секунды. Климент отложил рисовый шарик, глубоко вздохнул и изменил лицо. Он опустил глаза, слегка прикусил губу, а потом поднял взгляд на девушек — такой томный, загадочный, полный невысказанной тоски. Его пальцы нежно, почти интимно, погладили край парты. «Девушки... — начал он тихим, чуть дрожащим голосом. — Я ценю ваше внимание. Правда. Вы все такие милые, заботливые... Но дело в том, что...» Он сделал паузу, театрально вздохнул. «Моё сердце принадлежит не девушкам». Девушки замерли. У Юки глаза стали размером с блюдце. Пухленькая прижала руки к груди. Высокая открыла рот. «Я... я понимаю, что в Японии это может показаться странным, — продолжил Климент, входя во вкус. — Но в Польше, знаете ли, более свободные нравы. Я давно уже понял, что меня привлекают... мужчины. Мой идеал — это высокий, сильный, надёжный парень, который сможет защитить и... ну, вы понимаете». Он мечтательно закатил глаза и посмотрел куда-то в сторону Тадеуша. Тадеуш, который всё это время делал вид, что читает книгу, но на самом деле внимательно следил за сценой, поперхнулся воздухом. Его лицо, обычно невозмутимое, исказила гримаса, которую можно было описать только как «смесь ужаса, отвращения и острого желания провалиться сквозь землю». Он медленно поднял руку и сделал фейспалм — такой сильный, что, казалось, услышали даже в соседнем классе. Девушки проследили за взглядом Климента и уставились на Тадеуша. Тот, чувствуя на себе три пары выпученных глаз, ещё глубже зарылся в книгу, но было поздно. «Ой... — выдохнула Юки. — Так вы с Тадеушем-куном... того?» Климент скромно потупился. «Мы не афишируем, — прошептал он. — Но да. Мы вместе. Уже давно. Он мой... ну, вы понимаете. Мой парень». Высокая девушка истерически хихикнула. Пухленькая покраснела так, что, казалось, сейчас задымится. Юки замерла с открытым ртом, переваривая информацию. «Вот это поворот... — пробормотала она. — А мы-то думали... ну, ладно». «Вы только никому не говорите, — попросил Климент, глядя на них с мольбой. — Мы не хотим, чтобы в школе начались сплетни. Это очень личное». Девушки закивали, как китайские болванчики. «Конечно-конечно! Мы никому! — заверила Юки, но в её глазах уже горел огонёк человека, который только что получил самую сочную сплетню года. — Мы понимаем, это... это очень современно. Мы за равноправие!» «Да-да, — поддакнула высокая. — Мы будем молчать. Как рыбы». Они ещё постояли пару секунд, переглядываясь, потом Юки схватила подруг за руки и потащила к выходу из класса. «Нам пора! У нас там... ну, дела! Спасибо за откровенность, Климент-кун! Пока!» Дверь за ними закрылась. В классе повисла тишина. Климент выдохнул. Он откинулся на спинку стула и позволил себе улыбку. Операция «Радуга» прошла успешно. Девушки нейтрализованы, внимание отвлечено, легенда не пострадала. Можно возвращаться к рисовым шарикам. Но не успел он донести еду до рта, как над ним нависла тень. Тадеуш стоял рядом. Его лицо было каменным, но в глазах бушевала такая буря, что Климент на секунду испугался, что его сейчас испепелят взглядом. «Ты... — начал Тадеуш голосом, полным ледяного спокойствия. — Ты только что сказал этим трём сплетницам, что мы — пара? Что я — твой парень?» Климент моргнул. «Ну... да. Стратегический ход. Они теперь не будут приставать. И никому не расскажут, потому что обещали». Тадеуш закрыл глаза. Его рука снова потянулась к лицу. «Климент. Они расскажут всем. Всей школе. К вечеру об этом будет знать даже уборщица. Ты хоть понимаешь, что теперь наша легенда... — он задохнулся от возмущения, — ...превратилась в легенду о двух геях из Европы, которые приехали в Японию учиться и скрывают свои отношения?» Климент задумался. «Ну... это даже романтично. Нам же надо сливаться с толпой. А геи сейчас — это мейнстрим. Никто не заподозрит в нас шпионов». Тадеуш открыл рот, закрыл, снова открыл. Из этого рта не вырвалось ни слова — только хриплый звук, похожий на предсмертный хрип умирающего тюленя. «Ты... ты... — наконец выдавил он. — Я убью тебя. Не сегодня. Не завтра. Но когда-нибудь я найду способ сделать это так, чтобы никто не узнал». «Ага-ага, — беззаботно отмахнулся Климент, принимаясь за второй рисовый шарик. — Ты это уже тридцать лет говоришь. А я всё жив. Значит, любишь». Тадеуш развернулся и молча пошёл на своё место. Его спина выражала такую степень отчаяния, что её хватило бы на целую психологическую драму. Климент жевал и довольно улыбался. Рисовые шарики были вкусными, девушки отстали, а репутация... ну, репутация переживёт. В конце концов, в их профессии главное — не вызвать подозрений. А кто заподозрит шпиона в гее с пижамой в оленях и любовью к сгущёнке? Никто. Абсолютно никто. Он доел, выпил сок, облизал пальцы и откинулся на спинку стула, готовясь к следующему уроку. Краем глаза он видел, как Тадеуш сидит за своей партой, уткнувшись в книгу, и бубнит что-то на чешском. Судя по интонациям, он проклинал всю вселенную и особенно одного конкретного поляка.

***

Последний звонок прозвенел, как сигнал к освобождению. Класс взорвался привычным гомоном — задвигались стулья, захлопали крышки парт, зашуршали пакеты с вещами. Климент, который последние два урока балансировал на грани сна и яви, выполз из-за парты с видом человека, только что прошедшего пешком пустыню Сахара. «Тадек, — простонал он, накидывая рюкзак на одно плечо. — Если я сейчас не лягу спать, я упаду прямо здесь. На пол. И буду лежать. До утра. Пусть меня перешагивают». Тадеуш, собиравший вещи с хирургической точностью, даже не поднял глаз. «Ты будешь терпеть. Нам ещё до дома ехать. В метро поспишь». «В метро нельзя спать, там якудза почки воруют». «Это миф. И потом, твои почки никому не нужны, они пропитаны сгущёнкой и сарказмом». Климент хотел обидеться, но сил не было. Он просто поплёлся за Тадеушем к выходу. Они прошли через опустевшие коридоры, мимо закрывающихся классов, мимо вахтёра, который уже привычно кивнул им на прощание. Вышли на школьное крыльцо. Вечерний воздух был тёплым, пахло бензином и цветущей сакурой (хотя сакура уже давно отцвела, но Клименту казалось, что в Японии всегда пахнет сакурой). И тут они его увидели. Уй Уй. Маленький, аккуратный, с идеально прямой спиной, он стоял у фонарного столба ровно напротив школьных ворот. Не прислонился, не облокотился — именно стоял, опираясь плечом на фонарь с таким видом, будто позировал для обложки модного журнала. Одна рука в кармане брюк, вторая — держит телефон на уровне груди, но смотрит он не в телефон, а прямо на них. Солнце било ему в спину, создавая вокруг головы золотистый ореол. Пафоса было столько, что хоть ложкой ешь. Климент замер на крыльце. Тадеуш, шедший впереди, тоже остановился. «Смотри, — прошептал Климент. — Наш маленький друг. Опять пасёт». Тадеуш ничего не ответил. Он просто смотрел, анализируя ситуацию и просчитывая варианты развития событий. Уй Уй, заметив, что его присутствие зафиксировано, слегка улыбнулся. Потом медленно, с театральной грацией, поднёс руку к губам, сложил пальцы трубочкой и послал в их сторону воздушный поцелуй. Чёткий. Направленный. Адресованный. И снова улыбнулся — той самой тонкой, едва уловимой улыбкой, которая уже успела стать его визитной карточкой. Климент почувствовал, как внутри него закипает азарт. Этот мелкий засранец играл с ними. Дразнил. Провоцировал. И делал это так изящно, что невозможно было не ответить. Тадеуш, стоявший рядом, напрягся. Он знал этот блеск в глазах напарника. Это был блеск человека, который сейчас сделает какую-нибудь глупость. «Климент, не надо, — быстро сказал он. — Не реагируй. Просто иди мимо. Мы не замечаем. Мы...» Но было поздно. Климент уже включил режим «полный отрыв». Он выпятил губы, вытаращил глаза до предела, высунул язык и закатил зрачки так, что остались только белки. Его лицо превратилось в идеальную, эталонную, хрестоматийную ахегао-рожу — именно ту, которую он хотел показать Уй Ую ещё утром в коридоре. Это было так неожиданно, так абсурдно и так неуместно на фоне пафосного школьного крыльца, вечернего солнца и идеального образа японского школьника, что даже птицы в небе, кажется, на секунду замерли. Уй Уй смотрел на это представление с совершенно невозмутимым лицом. Секунда. Две. Три. А потом его прорвало. Он засмеялся. Не хихикнул вежливо, не фыркнул в кулак — именно засмеялся, открыто, звонко, как смеются дети, когда видят что-то по-настоящему смешное. Его плечи тряслись, глаза заблестели, и даже идеальная причёска, кажется, слегка растрепалась от этого смеха. Тадеуш, стоявший рядом с Климентом, закрыл лицо рукой. Фейспалм был такой силы, что, наверное, оставил синяк на лбу. «Ты... ты... — выдавил он сквозь зубы. — Ты только что показал ахегао ребёнку. Прямо у школы. При свидетелях. Ты хоть понимаешь...» «Он смеётся! — радостно перебил Климент, возвращая лицу нормальное выражение. — Видишь? Он смеётся! Значит, оценил! Контакт установлен!» «Ты идиот». «Я гений». Уй Уй, отсмеявшись, вытер набежавшие слёзы и снова посмотрел на них. Теперь в его взгляде не было ни вызова, ни насмешки — только тёплое, почти дружеское веселье. Он поднял руку и помахал им на прощание. Обычное, человеческое «пока-пока», без всякого пафоса. И в этот момент к фонарному столбу, где стоял Уй Уй, плавно подкатила чёрная машина. Дорогая, с тонированными стёклами, явно представительского класса. Задняя дверь открылась, и Уй Уй, бросив на них последний взгляд, полный смеха, нырнул внутрь. Машина бесшумно тронулась с места, влилась в поток и через минуту исчезла за поворотом. Климент и Тадеуш остались стоять на крыльце. Вокруг сновали другие ученики, кто-то смеялся, кто-то говорил по телефону, кто-то садился в автобус. Жизнь шла своим чередом. А они стояли и смотрели на то место, где только что был Уй Уй. «Тадек, — сказал Климент задумчиво. — А кто его забирает? На такой тачке? Это же не школьный автобус». Тадеуш, всё ещё потирающий покрасневший лоб, вздохнул. «Это его сестра. Мэй Мэй. Маг, между прочим. И очень опасная женщина. Ты только что корчил рожи перед машиной, где, возможно, сидела она». Климент замер. «А... она могла меня видеть?» «Могла». «И что теперь?» Тадеуш посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. «Теперь мы ждём. Либо она решит, что мы просто два придурка, и забудет. Либо...» «Либо?» «Либо у нас будут большие проблемы». Климент подумал секунду, потом пожал плечами. «Ну, хотя бы Уй Уй повеселился. Это уже плюс». Тадеуш закатил глаза и пошёл к станции метро. «Идём. И больше никаких ахегао. Вообще. Никогда. Под страхом смертной казни». «Обещать не могу, — честно сказал Климент, догоняя его. — Это моё новое хобби. Радовать детей». «Ты сорокалетний мужик». «В душе — подросток. И между прочим, этот подросток только что подружился с потенциально опасным агентом вражеской стороны. Через юмор. Ты бы так не смог». Тадеуш промолчал. Возразить было нечего. Они вошли в метро. Вечерний Токио гудел вокруг, усталые люди спешили по домам, где-то вдалеке играла музыка. А на другом конце города чёрная машина с тонированными стёклами везла маленького мальчика с мятно-зелёными глазами к его сестре. Мальчик сидел на заднем сиденье, смотрел в окно и улыбался своим мыслям. «Сестра, — сказал он вдруг. — Сегодня был очень смешной день». Мэй Мэй, сидевшая за рулём, покосилась в зеркало заднего вида. «Расскажешь?» «Потом, — Уй Уй зевнул, прикрывая рот ладошкой. — Сначала ужин. А потом — расскажу. Там есть один человек... очень странный. Но смешной». «Опасный?» «Не знаю, — честно ответил Уй Уй. — Но точно смешной. Я думаю, с ними можно дружить». Мэй Мэй ничего не ответила. Она только улыбнулась краем губ и плавно нажала на газ. Всё идёт по плану. P.S. от Климента, записано в телефоне в вагоне метро: «Сегодня я показал Уй Ую ахегао. Он смеялся. Потом уехал на чёрной тачке. Тадек говорит, это его сестра — опасный маг. А я думаю, что мы теперь почти друзья. Надо будет завтра спросить у него, как прошёл вечер. Если, конечно, он не убьёт нас раньше». P.P.S. от Тадеуша, записано в блокноте: «Климент корчил рожи перед машиной мага первого класса. Если мы завтра не объявимся на связи — значит, нас убили. Или похитили. Или пытают. В любом случае — я его предупреждал». P.P.P.S. от Уй Уя, записано в телефоне перед сном: «Сегодня Кудряш показал мне смешную рожу. Я чуть не лопнул от смеха. Мама говорила, что нельзя смеяться над незнакомцами, но он уже почти не незнакомец. Завтра в школу. Интересно, что он придумает ещё?» P.P.P.P.S. от Мэй Мэй, записано в ежедневнике: «Брат сегодня весь вечер улыбался. Говорит, познакомился со «смешным дядей» в школе. Надо будет проверить, что за дядя. Если он обидит Уй Уя — пожалеет».