Старообрядцы особого назначения

СКИТ «ВЕСЁЛЫЙ РОГ» НА ОКРАИНЕ ОПРИЧНИНЫ. 1566 ГОД. Москва гудела, как растревоженный улей. Опричники в чёрных рясах поверх золочёных доспехов носились по улицам на вороных конях, выдирали у бояр бороды, жгли подозрительные грамоты и вообще творили беспредел с одобрения государя. В Кремле пахло ладаном, кровью и жжёными ведьмами. А в трёх верстах от столицы, в глухом лесу, стоял небольшой скит — точнее, поместье с церковью, переоборудованное под нужды тайного ордена. Местные называли его «Весёлый Рог» из-за кривой берёзы на въезде, которая, если присмотреться, напоминала неприличный жест. Внутри, в горнице с низким потолком и закопчёнными стенами, сидели двое. Один — иеромонах Алексий Глинский, выходец из литовских князей, потомственный дозорный, идейный вдохновитель «священной войны» и просто мужик с лицом, которое, казалось, видело столько дерьма, что уже перестало моргать. Ему было под сорок, но благодаря «православным техникам» выглядел он лет на двадцать пять — жилистый, сухой, с тёмной щетиной, которая лезла не только на подбородок, но и на лоб. Глаза — серые, как зимнее небо, и такие же безнадёжные. На нём была чёрная ряса, перепоясанная кожаным ремнём с серебряными заклёпками — оружие и амулеты висели на поясе, как ёлочные игрушки. В руке он держал кружку с квасом, который уже давно выдохся, но Алексию было плевать. Он вообще на многое плевал. Особенно на устав ордена. Второй — Фёдор Басманов. Если Алексий был сушёным воблой, то Фёдор — конфеткой в подарочной упаковке, которую случайно обронили в лужу. Ему было лет двадцать пять, но выглядел он на все восемнадцать — если не считать усталых, наглых глаз, которые видели слишком много смертей и слишком много царских ласк. Длинные чёрные волосы, уложенные в затейливую причёску с заколкой из слоновой кости (череп с рубиновыми глазами — подарок Ивана Васильевича), обрамляли бледное, почти прозрачное лицо. Голубые глаза с поволокой, длинные ресницы, тонкие брови — красавица, хоть на икону пиши. Но стоило ему улыбнуться, и вся красота превращалась в оскал гиены. Губы — алые, будто накрашенные (возможно, так и было), изогнутые в вечной полуусмешке. Одет Басманов был в расшитый золотом кафтан, который больше походил на женское платье: с узкими рукавами, длинным подолом и глубоким вырезом на груди, из которого выглядывала не менее золотая рубаха. На шее — массивное монисто из жемчуга и сапфиров. На пальцах — кольца, по два на каждом. В ухе — серьга с изумрудом. В руке — кружевной платок, которым он то и дело обмахивался, хотя в горнице было прохладно. — Ну и чего ты хотел, поп? — спросил Фёдор, лениво откидываясь на лавку и закидывая ногу на ногу. Его сафьяновые сапожки с загнутыми носками сверкнули начищенной кожей. — Царь-батюшка сказал, ты со своим братством хочешь в Литву идти, православных освобождать. А мне, понимаешь, скучно. Государева постель надоела. Хочется крови. И приключений. Алексий посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом. Квас в кружке, казалось, скис ещё больше. — Басманов, ты... — он запнулся, подбирая слово, которое не оскорбило бы святость места, но ничего не нашёл. — Ты вот так и ходишь? Всерьёз? — А что такого? — Фёдор приподнял бровь, и его серьга качнулась. — Царю нравится. Бояре боятся. А тебе, поп, завидно, что у тебя кудри не вьются? Мог бы тоже отрастить. Или ты уже тонзуру выбрил? Покажи. Он нагнулся, заглядывая Алексию под клобук. Иеромонах молниеносно отстранился и на всякий случай положил руку на эфес меча. — Я позвал тебя не балаган разводить. Дело есть. — Валяй. Алексий вздохнул. Разговор предстоял тяжёлый. Хуже, чем объяснять пьяному новгородцу, что его покойная тёща не встанет из могилы, если он перестанет лить водку на её крест. — Орден наш раскололся, — начал он. — Одни — староверы, как игумен Филипп, хотят сидеть по скитам и молиться на проклятия. Другие, как я, понимают: время пришло. Царь даёт добро. Мы можем ударить на Литву, на Польшу, а потом и на турок. Освободить православных братьев. Вернуть Царьград. — Царьград? — Фёдор оживился. — Там пальмы? И одалиски? Говорят, у османов в гаремах... — Не о том речь! — рявкнул Алексий. — О вере! — Ах да, вера. — Басманов отмахнулся платком. — Вера — это хорошо. Но ты, поп, не дури. Царь хочет не веру освобождать. Он хочет земли. И тебя, как дурачка, на это подписывает. А ты и рад — крестовый поход, экзотика, убивать разрешают. Только вот орден ваш, говорят, забастовал. Филипп твой в темнице сидел. А ты сюда пришёл, ко мне, потому что у тебя людей не хватает. Признайся. Алексий промолчал. Но его рука на мече сжалась сильнее. — Мне нужны бойцы, — сказал он глухо. — Дозорные, которые не боятся тьмы и умеют убивать. Твои опричники — отморозки, но кое-что умеют. А ты сам... — он окинул Басманова взглядом, полным брезгливости и невольного уважения. — Ты, говорят, на поле боя не лыком шит. Рязань оборонял. Колдунов лично копьём закалывал. — Было дело, — Фёдор небрежно кивнул. — Только я, поп, не за веру воюю. Мне плевать, кому молиться — Христу, Аллаху или банному венику. Я воюю потому, что мне нравится. Нравится, когда люди кричат. Нравится, когда кровь брызжет. Нравится, когда после боя можно прийти к царю и сказать: «Ваше величество, я убил сто врагов. А теперь поцелуй меня в щёчку». Он томно улыбнулся. Алексий поперхнулся квасом. — Ты... ты вообще ересью не бреешься? — спросил иеромонах, вытирая рот рукавом. — Ересь — это когда в Бога не веришь. А я верю. Просто считаю, что Богу плевать на наши разборки. Он там, на небесах, чаи гоняет с ангелами, а мы тут — как хотим. — Фёдор встал, прошёлся по горнице. Его кафтан шелестел, серьга позвякивала. — Так что, поп, предлагай. Что ты хочешь взамен? Я дам тебе своих опричников — тех, кто умеет не только баб насиловать, но и бесов изгонять. А ты мне что? Алексий задумался. Он понимал, что имеет дело с исчадием ада в юбке, но другого выхода не было. Царь требовал результатов. Орден разваливался. А тут — Басманов, со своей токсичной энергетикой, опытом боевых действий и полным отсутствием моральных принципов. — Я дам тебе артефакт, — сказал Алексий медленно. — Крест-мощевик. С частицей ризы Христовой. Он защитит тебя от проклятий и сделает неуязвимым для колдовства. На поле боя ты станешь как Пересвет. — О! — Фёдор хлопнул в ладоши. — А он красивый? — Что? — Крест. Он красивый? С камушками? Я люблю блестяшки. Алексий закрыл глаза. Сил не было. Совсем. — Красивый, — выдавил он. — С эмалью и жемчугами. — Беру! — Фёдор подскочил к нему и по-свойски хлопнул по плечу. — Только уговор: мы идём не просто Литву щипать. Мы идём до конца. До самого Царьграда. Я хочу посмотреть на тех османских евнухов. Говорят, они очень забавные. — Ты... — Алексий с трудом сдерживался, чтобы не перекреститься. — Ты чудовище. — Спасибо, поп. Я старался. Они сели за стол, и Алексий развернул карту. Потрёпанную, с пятнами крови и вина (видимо, предыдущие обсуждения были бурными). — Вот Литва. Вот Польша. Вот Швеция. — Он тыкал пальцем. — Мы ударим отсюда и отсюда. Твои опричники пойдут в авангарде. Мои дозорные — следом, очищать землю от проклятий. После победы — раздел территорий. Православные получат свободу. Католики — либо крещение, либо изгнание. Ясно? — А чего, — протянул Фёдор, разглядывая карту. — А куда мы турок денем? — Турки потом. Они далеко. — Далеко, говоришь? А ты карту переверни. — Басманов развернул карту вверх ногами. — Видишь? Теперь они близко. — Ты... ты издеваешься? — Немного. — Фёдор вернул карту как надо. — Слушай, поп. Я согласен. Но у меня есть условия. — Какие? — Первое. Я хочу командовать. Не твоими монахами, а своими опричниками. Но в бою я сам решаю, когда молиться, когда — убивать. Ты со своим «Святый Боже» не лезь. У меня своя тактика. — Какая тактика? — с подозрением спросил Алексий. — Я называю это «удар под дых». Выходим, сеем панику, убиваем всех, кто шевелится. Если кто-то слишком сильно шевелится — отрезаем голову. Если кто-то не шевелится — проверяем, не притворяется ли. Всё просто. Алексий задумался. Тактика была... эффективной. Но негуманной. Впрочем, на войне как на войне. — Принимается, — сказал он. — Дальше. — Второе. Твои дозорные не будут меня учить молиться. Я умею молиться. Я даже могу прочитать «Отче наш» задом наперёд. Попробуй — очень смешно получается. «Наш Отче...» — нет, не так. Ладно, потом покажу. — Не надо! — поспешно сказал Алексий. — Третье. И самое главное. — Фёдор наклонился к нему, и его серьга едва не коснулась носа иеромонаха. — Если мы победим, я хочу, чтобы ты меня официально признал... ну, как это... православным рыцарем. Чтобы у меня был титул. И чтобы все эти ваши старцы кланялись мне, когда я вхожу. — Рыцарем? — Алексий чуть не задохнулся от возмущения. — Ты — рыцарь? Ты, который... — Который что? — Фёдор выпрямился и посмотрел на него с вызовом. — Который спит с царём? Который носит женские платья? Который украл твоё сердце, поп? — Господи, прости меня, грешного, — прошептал Алексий и перекрестился. — За что Ты послал мне это испытание? — Это не испытание, это подарок. — Фёдор улыбнулся своей самой ядовитой улыбкой. — Ты хотел воинов — получил. А то, что я в бабском платье, так это только плюс. Враги не ожидают, что их зарежут в шелках и жемчугах. Представь: идёт на тебя литовский рыцарь, а перед ним — красавица в кафтане. Рыцарь думает: «О, да это ж трофей!» А красавица вынимает нож из-под подола и... хрясь! — Басманов изобразил удар. — И нет рыцаря. А красавица вытирает нож о его же плащ и идёт дальше. Красота! Алексий представил эту картину. Представил слишком ярко. Ему стало дурно. — Ладно, — сказал он, массируя виски. — Титул? Будет тебе титул. «Кравчий-рыцарь ордена Козельского» — звучит? — Звучит как-то не очень, — поморщился Фёдор. — Давай просто «Георгиевский кавалер». И чтобы ленту дали. Синюю. Я люблю синий цвет. — Синих лент нет. Есть только зелёные, для опричников. — Тогда сделайте синие. Вы ж маги, что вам стоит? — Мы не маги, мы православные воины! — взорвался Алексий. — Мы не красим ленты по заказу! — А зря. — Фёдор вздохнул. — Ладно, зелёные так зелёные. Но чтобы бантиком. Я люблю бантики. Алексий молча поднялся, подошёл к иконе и долго смотрел на неё, ища поддержки. Икона молчала. Похоже, даже святые были в шоке. Договорились они к полуночи. Басманов уходил, напевая какую-то непристойную песенку про попа и козу. Алексий стоял на крыльце, глядя ему вслед, и чувствовал, как где-то в глубине души умирает его вера в человечество. — Господи, — прошептал он. — Если Ты есть, сделай так, чтобы этот... этот... не убил никого из наших. А если убьёт — пусть это будет доброволец. В ответ сверкнула молния. Но, возможно, это просто было начало грозы. На следующий день в скит пришёл гонец от царя. Иван Грозный требовал, чтобы Алексий и Басманов немедленно явились в Кремль — «для дальнейшего обсуждения освободительного похода». В конце грамоты было приписано красными чернилами: «Фёдора Алексеевича прошу одеться прилично. Не в женском платье. Государь устал от шуток». Алексий прочитал, перекрестился и пошёл готовиться к самому страшному сражению в своей жизни. Не с литвой, не с турками — с собственным союзником. А Фёдор Басманов в это время сидел перед зеркалом и красил губы соком клюквы. — Завтра, поп, — мурлыкал он. — Завтра мы покажем этим католикам, где раки зимуют. А потом — Царьград. Я слышал, там мода на серьги с алмазами. P.S. от летописца, которому потом за этот текст оторвали руки, но он отбивался молитвой: «И тако сговоришася два зело странных человека: един — яко ангел во плоти, но с душою пса; другой — яко пёс во плоти, но с душою ангела. И пошли они воевати Литву. И что из сего вышло — о том следующая глава, ежели живы будем». СКИТ «ВЕСЁЛЫЙ РОГ». ГЛУБОКАЯ НОЧЬ 3 ДНЯ СПУСТЯ. Свечи догорали, отбрасывая пляшущие тени на стены, измазанные копотью и, судя по всему, застарелой кровью (видимо, прошлые переговоры с Басмановым тоже не обходились без членовредительства). Алексий и Фёдор сидели друг напротив друга за дубовым столом, который, казалось, вот-вот развалится под тяжестью их амбиций и взаимной неприязни. — Значит, идём войной, — подвёл итог Алексий, устало потирая переносицу. — Ты с опричниками, я с дозорными. Царь благословил. — А что царь, — томно протянул Басманов, ковыряясь в зубах золотой зубочисткой, — царь у нас мудрый. И вид у него утром был сонный, но довольный. Я знаю, почему. — Не хочу знать, — поспешно сказал Алексий. — И правильно. Душу сбережёшь. — Фёдор расплылся в улыбке, обнажив жемчужные зубы. — Так вот, поп. Твои монахи пусть молятся в сторонке, а мы уж... Договорить он не успел. Входная дверь, массивная, дубовая, с железными засовами и косяком, пропитанным святой водой, вдруг слетела с петель. Слетела не просто так — слетела с таким треском, будто в неё выстрелили из пушки. В проёме, подсвеченный лунным светом и, возможно, адским пламенем, стоял ОН. Малюта Скуратов. Григорий Лукьянович Малюта Скуратов-Бельский был именно таким, каким его описывали очевидцы и палачи в свободное от пыток время. Высокого роста, сильного телосложения, с неприятной, отталкивающей физиономией. Из-под черного монашеского охабня, который он носил с такой же лёгкостью, с какой другие носят смрад и ужас, выглядывала рыжая, огненная борода — символ его зловещей сущности и, возможно, несварения. Круглое лицо было покрыто рябью, взгляд — мутен и плутоват, а недобрая усмешечка не покидала его лица. В руке он держал окровавленную дубину — любимый инструмент для убеждения. За спиной маячили силуэты опричников в чёрных рясах, с собачьими головами и мётлами на длинных шестах — символами того, что они выгрызают измену и выметают крамолу. В общем, Малюта был тем ещё фруктом. И этот фрукт только что сломал дверь, которую не брали ни огнём, ни мечом, ни даже долбанным крестным ходом. — Ах ты ж боже мой... — прошептал Алексий и медленно перекрестился. Фёдор Басманов, который секунду назад изображал томную красавицу, внезапно подпрыгнул на лавке, как ужаленный. Из его уст вырвался сначала тихий, но отчётливый звук: «Ой!». Потом он понял, что «ой» — это недостаточно. Что ситуация требует большего. Что сейчас его жизнь висит на волоске, а точнее — на дубине в руках самого страшного человека в Русском царстве после самого Грозного. — А-а-а-а-а-а! — заверещал Басманов. Именно заверещал, как перепуганная девка на смотринах. Он отскочил к печи, забился в угол и зажмурился, прижав руки к груди и растопырив пальцы с кольцами. Драгоценности жалобно звякнули. Алексий Глинский, видавший виды дозорный, прошедший через чистилище Казани и ад Астрахани, просто охренел. Он смотрел на выломанную дверь, на Малюту с дубиной, на визжащего Басманова, и единственное, что пришло ему в голову, — это вопрос: — Ты... ты зачем дверь-то сломал? Я её три года вымаливал! Там же святой водой пропитана! Антивандальная была! Царь подарил! Малюта даже не удостоил его взглядом. — Царь-батюшка прислал. — Голос у Малюты был низкий, рокочущий, как камнепад в ущелье. — Велел передать: поход на Литву отменяется. Не до жиру, быть бы живу. В Орде смута, крымчаки на юге шалят, шведы с севера лезут. Война — это дорого, поп. А казна пуста. Ты бы лучше, Алексий, за казной следил, а не походами маялся. — Да какая казна?! — возмутился Алексий. — Мы про веру говорим! О православных, стонущих под игом... — Вера подождёт, — отрезал Малюта. — А ты не подождешь, если сейчас не заткнешься. И, не дожидаясь ответа, он схватил Алексия за ворот рясы — той самой, освящённой, с серебряными заклёпками — и единым движением вышвырнул его вон. Прямо в ночь, прямо в сугроб, где, судя по звуку, Алексий приземлился лицом вниз и, вероятно, ушиб свою святую гордость. — Изыди, — бросил Малюта вслед и захлопнул уцелевшую половину двери. В горнице остались двое. Малюта Скуратов — верный пёс государев, безжалостный палач, человек, который мог запытать до смерти кого угодно и при этом ещё и улыбаться. И Фёдор Басманов — фаворит, кравчий, первый красавец и первый фембой на Руси, который сейчас стоял в углу и дрожал мелкой дрожью, кусая губы, накрашенные клюквенным соком. — Федя, — ласково, как удав, сказал Малюта. — Иди сюда. Басманов не пошёл. Он сделал нечто совершенно иное. Он зажмурился ещё сильнее, скрестил руки на груди, наклонил голову набок и состроил такое выражение лица, что любой нормальный человек растаял бы. Глазки — хлоп-хлоп ресницами, губки — бантиком, щёчки — розовее обычного. Он был похож на плюшевого зайчика, которого только что обидели, и он очень, ну очень хочет, чтобы его пожалели. Малюта посмотрел на это представление. И ухмыльнулся. Недобрая усмешечка стала шире. — Я тебя знаю, Федя. Знаю, какой ты милый, когда надо. И какой ты... — он сделал паузу, — ...другой, когда не надо. Мне царь велел за тобой приглядывать. Сказал: «Григорий, за Фёдором-то пригляди. А то он у нас горяч». Ну вот я и приглядываю. Он медленно, очень медленно, словно наслаждаясь процессом, начал расстёгивать штаны. Штаны у Малюты были специальные — опричные, кожаные, с заклёпками, на меху. Расстёгивались они долго, со скрежетом и, казалось, с намёком. Басманов заметил это. Заметил, как Малюта тянет штаны, и второй раз за ночь издал звук. Но теперь это был не просто визг. Это был визг павлина, которого пытаются ощипать. Визг, полный ужаса, отчаяния и предчувствия неизбежного. Он сжался в комок, закрыл лицо руками и заорал: — Не надо! Только не это! Я всё расскажу царю! Он тебя! Он тебя... в Сибирь сошлёт! В Соловки! В пекло! — Тише, Федя, тише, — проворковал Малюта, уже вовсю возясь со шнуровкой. — Царю сейчас не до тебя. У него там... дела. А я тебя накажу. По-отечески. — Я не хочу по-отечески! — зарыдал Басманов, размазывая косметику по щекам. — Я хочу к маме! В Рязань! К моим бриллиантам! — Будут тебе бриллианты, — пообещал Малюта, наконец расстегнув штаны и сделав шаг вперёд. — На том свете. Что произошло дальше, покрыто мраком неизвестности и опричной тайны. Известно только, что из горницы ещё долго доносились душераздирающие вопли, топот босых ног и периодический звук падающих подсвечников. Алексий, сидя в сугробе и отряхиваясь от снега, слышал это и думал о том, что, возможно, поход на Литву — это не такая уж и плохая идея. По крайней мере, там можно погибнуть с честью, а не от смеха, наблюдая за тем, как главный фембой Руси пытается отбиться от главного опричника. — Господи, — прошептал Алексий, глядя на звёзды. — За что ты нас так не любишь? Сначала Батый, потом Тимур, теперь это. Ну ладно, — он перекрестился. — Всё воля твоя. А я, пожалуй, пойду. Подальше. Пока не побили. И он ушёл. В ночь. В неизвестность. С единственной мыслью: «Иван Васильевич, ты, конечно, царь, но у тебя явные проблемы с кадровой политикой». P.S. от Алексия Глинского, записано на обратной стороне грамоты с отменой похода: «Планы отменены. Поход не состоится. Орден в растерянности. Басманов, вероятно, в ужасе. Малюта, вероятно, доволен. А я сижу в сугробе, и у меня нет даже нормального вина, чтобы запить этот кошмар. Единственное утешение — что теперь мы хотя бы не идём воевать Литву. Потому что воевать с таким союзником, как Фёдор Басманов, было бы гиблым делом. Сдаётся мне, литовские колдуны от смеха бы померли, а не от проклятий. Всё. Ухожу в монастырь. Настоящий. Подальше. В Сибирь. Хотя там, говорят, тоже неспокойно. Но хотя бы без Басмановых». P.P.S. от летописца, которому за этот текст потом вырвали язык, но он всё равно прошипел: «И тако закончилась ночь, полная страха и скрежета штанов. Малюта ушёл под утро, довольный и сытый. Фёдор остался лежать на лавке, глядя в потолок и периодически всхлипывая. Больше он никогда не строил из себя няшку. По крайней мере, в присутствии опричников. Алексий ушёл в закат, как настоящий самурай, оставив после себя только мокрое место в сугробе и недоумённый вопрос: "А зачем я вообще сюда пришёл?"»