Второй шанс

Воздух в квартире Никиты был пропитан запахом успеха — того самого, едкого и стерильного, который исходит от дорогих свечей, коллекционного вина и свежеотпечатанных глянцевых журналов. ‎Ваня уже стоял у него в прихожей, его зрение пульсировало в такт ударам сердца. В кармане пальто лежал смартфон, на экране которого застыл кадр из интервью: Никита, вальяжно откинувшись в кресле, со своей фирменной, слегка ленивой ухмылкой, произносил слова, которые в один миг выставили Ваню на посмешище. ‎ ‎— О, неужели сам Иван Янковский пришел поздравить меня с успешным интервью? — голос Никиты донесся из глубины гостиной. Он вышел навстречу, в светлом шелковом халате, потягивая вино из хрустального бокала. — Рейтинги просто космос, Вань. Ты хоть представляешь, сколько людей сейчас обсуждают твой "творческий кризис"? ‎ ‎Ваня не ответил. Он медленно закрыл за собой дверь и щелчок замка прозвучал как выстрел стартового пистолета. В его голове не было ни одной четкой мысли — только шум и ледяная, концентрированная ярость. Зависть? Возможно. Но больше всего его душило ощущение предательства. Они начинали вместе, они делили одну гримерку на двоих, а теперь этот мальчишка, этот выскочка, решил, что имеет право вытирать об него ноги ради минутного хайпа. ‎ ‎— Ты... ты хоть понимаешь, что ты не просто по мне прошелся? — голос Вани был пугающе тихим, надтреснутым. — Ты растоптал всё, над чем я работал годами. Ты выставил меня никчемным перед всей индустрией. ‎ ‎Никита рассмеялся, делая глоток и прищурив глаза. ‎ ‎— Ой, брось. Индустрия любит правду. Ты стареешь, Вань. Ты стал предсказуемым. А я даю им то, чего они хотят. Немного драмы, немного грязи... ‎ ‎— Грязи? — Ваня сделал шаг вперед, и расстояние между ними сократилось до опасного минимума. — Ты хочешь грязи, Кологривый? ‎ ‎— Успокойся, выглядишь жалко, — Никита попытался отстраниться, но в его глазах, за привычной маской высокомерия, на мгновение промелькнула тень страха. Он почувствовал исходящую от Вани тяжелую угрозу. — Уходи. Ты пьян или просто не в себе. ‎ ‎Ваня не был пьян. Он был трезв той страшной трезвостью, которая бывает у людей за секунду до совершения непоправимого. Когда Никита собрался вернуться в гостиную, Ваня резко перехватил его руку. Бокал выскользнул из пальцев Никиты и звук разбивающегося хрусталя о дорогой паркет стал финальным аккордом их прежней жизни. ‎ ‎— Ты думал, я проглочу это? Думал, я приду просить у тебя опровержения? — Ваня толкнул его, впечатывая в стену. ‎ ‎— Ваня, отпусти! Ты с ума сошел! — Никита начал брыкаться, его халат распахнулся, обнажая хрупкое тело. ‎ ‎Он пытался ударить Ваню, но тот был сильнее, намного сильнее. ‎ ‎В этот момент в сознании Вани окончательно погас свет. Осталась только тьма и желание уничтожить источник своей боли. Он не слышал, как Никита начал кричать. Он не замечал, как тот впивается ногтями в его плечи, оставляя кровавые борозды. Ярость превратилась в нечто совершенно иное — в черную, густую похоть, смешанную с жаждой власти. ‎ ‎Он хотел переломить гордость этого человека. Хотел увидеть, как самоуверенный взгляд потухнет, сменяясь мольбой. ‎ ‎Ваня повалил его на диван, игнорируя глухие удары и хрипы. Реальность превратилась в набор рваных кадров: белизна ткани, запах разлитого вина, отчаянное сопротивление тела под ним и вкус собственной крови на прокушенной губе. ‎ ‎— Пожалуйста... не надо... Ваня... — голос Никиты, сначала звонкий и яростный, начал стремительно ломаться. ‎ ‎Но Ваня уже не был человеком. Он был стихией, карающей и слепой. Он брал его не из страсти, а из ненависти, вкладывая в каждое движение всё свое презрение к этому успеху, к этой подлости. Он хотел заставить Никиту почувствовать ту же самую пустоту и унижение, которые сам ощутил, глядя на экран смартфона. ‎ ‎Когда всё закончилось, Ваня отстранился, тяжело дыша. Он стоял посреди комнаты, совсем потеряный, как человек, внезапно очнувшийся после припадка. В ушах звенело, он посмотрел на диван и содрогнулся. ‎ ‎Никита лежал неподвижно, уткнувшись лицом в смятые подушки. Его спина, покрытая красными пятнами и следами от пальцев, мелко подрагивала. Халат тряпкой валялся на полу рядом с осколками хрусталя. В комнате пахло насилием — тем самым запахом, который невозможно выветрить ничем и никогда. ‎ ‎Ваня посмотрел на свои руки. Они дрожали. Только сейчас, в этой мертвой тишине, до него начал доходить масштаб катастрофы. Он не просто унизил соперника. ‎ ‎Он совершил нечто, чему нет оправдания... ‎ ‎— Никит... — хрипло позвал он, делая нерешительный шаг к дивану. ‎ ‎Парень не шелохнулся. Он казался сломанной куклой, из которой выпотрошили всё содержимое. И именно в этот момент, глядя на эту беззащитную, дрожащую спину, Ваня понял: его жизнь, какой он её знал, закончилась прямо здесь, в этой квартире. ‎ ‎Тишина затягивалась, становясь невыносимой, пока её не разорвал тихий скулеж, от которого у Вани волосы зашевелились на затылке. ‎ ‎Это звук начала чего-то гораздо более страшного, чем эта ситуация... ‎