Второй шанс

Тюрьма не стала для Вани местом исправления — она стала местом долгого, изнурительного погребения. ‎Десять лет он провел в сером коконе из бетонных стен и лязгающих засовов. Он не искал досрочного освобождения, не заводил друзей и не жаловался на тяжелую работу в столярном цеху. Каждый удар молотка, каждый порез о древесину он воспринимал как крошечную часть долга, который невозможно выплатить. ‎ ‎Алина Владимировна не писала ему. Он и не ждал. Единственным его связующим звеном с миром были редкие обрывки газет и слухи, долетавшие с воли. ‎ ‎На пятый год заключения он услышал невероятное: Никита выжил. Тот прыжок не стал финалом. Врачи собирали его тело по кусочкам долгие месяцы. Никита остался парализован, но он был жив. ‎ ‎Эта новость не принесла Ване облегчения. Напротив, она наполнила его ужасом. Он представлял его прикованным к постели, и это было хуже смерти. ‎ ‎В день освобождения небо над воротами колонии было низким и свинцовым. Ваня вышел с одной сумкой через плечо. Его волосы тронула преждевременная седина, а в уголках глаз залегли глубокие морщины, которые не разглаживались, даже когда он пытался улыбнуться. ‎ ‎Он не знал, куда ему податься, пока не получил короткую записку, переданную через адвоката: "Сквер у старого театра. 16:00". ‎ ‎Он пришел раньше. Старый сквер был пустым, ветер гонял пожелтевшие листья по дорожкам. Ваня сел на скамейку, чувствуя себя призраком в городе, который продолжал жить своей жизнью. ‎ ‎Ровно в четыре часа посреди дорожки появилась фигура. ‎ ‎Сначала Ваня услышал звук. Это не были шаги. Это был тихий, высокотехнологичный гул и ритмичные щелчки механизмов. ‎ ‎Вжик-щёлк... Вжик-щёлк... ‎ ‎Никита шел к нему. Но это был не тот человек, которого Ваня помнил. На нем был надет сложный черный каркас — подобие экзоскелета, плотно прилегающее к ногам и торсу. Металлические сочленения блестели на стыках коленей и бедер. Каждое движение было выверенным, пугающе точным и совершенно неестественным. Никита шел, словно робот, управляемый сложнейшим алгоритмом. ‎ ‎Ваня поднялся, его ноги подкосились. ‎ ‎— Никита... — выдохнул он, боясь пошевелиться. ‎ ‎Никита остановился в трех метрах. Его лицо было бледным и неподвижным, как маска. И лишь глаза остались прежними. Но в них больше не было ни детской влюбленности, ни той ярости, с которой он прыгал из окна. В них была ледяная, абсолютная пустота. ‎ ‎— Десять лет, — произнес Никита. Его голос звучал ровно, лишенный человеческих вибраций, будто он тоже прошел через цифровой фильтр. — Ты постарел, Ваня. ‎ ‎— Я думал... я думал, ты... — Ваня не мог закончить фразу, слезы душили его. ‎ ‎— Что я умер? — Никита чуть наклонил голову, и механизм в его шее издал тихий щелчок. — Наука была милосерднее ко мне, чем ты. Это экспериментальная программа. Пять миллионов евро, собранных фондом и моими родителями. Я теперь самая дорогая машина в этой стране. ‎ ‎— Я ждал твоего освобождения, — Никита продолжал говорить, глядя мимо Вани. — Я хотел увидеть тебя. Я знал, как тебе нелегко, и не мог не сообщить, что выжил. Но я пришел не для того, чтобы ты просил прощения. Прощать уже некому, Ваня. Того Никиты, которого ты знал, нет уже давно... ‎ ‎Ваня сделал попытку подойти, но Никита поднял руку — механический сустав зажужжал. ‎ ‎— Не надо. Я просто пришел сказать, что не умер. Но я теперь не могу быть полноценным человеком. Это сделал со мной ты. Живи с этим. ‎ ‎Никита развернулся. Его движения были безупречны. Он уходил прочь, мертвый ритм стали вбивался в голову Вани, как гвозди в крышку гроба. ‎ ‎Ваня смотрел ему вслед, пока черная фигура не скрылась за деревьями. Он понял всё. Никита не просто выжил — он превратил свою жизнь в памятник их общей трагедии. ‎ ‎И в этом памятнике не было места теплу или прощению... ‎ ‎Вечером того же дня Ваня зашел в свою пустую, пыльную квартиру. Он не зажигал свет. Он прошел на кухню, открыл ящик стола и достал старый пистолет, который хранил еще с тех времен, когда боялся мести конкурентов. ‎ ‎— Я не могу, Никита... — прошептал он в темноту. — Я не могу слышать звук этих механизмов... ‎ ‎Холодный ствол коснулся виска. Выстрел был коротким. ‎ ‎В ту же секунду, на другом конце города, Никита сидел в кресле. Внезапно по его телу прошла судорога. Он почувствовал странный толчок в груди, там, где искусственный стимулятор поддерживал ритм сердца. ‎ ‎Никита посмотрел на сводку новостей, которая уже успела появиться в ленте: "Бывший актер покончил с собой спустя несколько часов после освобождения". ‎ ‎Слезы, впервые за это время, побежали по его щекам. ‎ ‎— Дурак... какой же ты дурак, Ваня... ‎Никита протянул руку к главному проводу у своей груди. К тому самому, что отвечал за работу сердца. ‎ — Жди меня там. Пожалуйста. ‎ ‎Он резко дернул провод. Гул системы мгновенно смолк. В квартире воцарилась тишина. ‎ ‎...А потом был свет. Золотистый, теплый, пахнущий летом. Ваня открыл глаза и увидел поле. По траве к нему бежал мальчик. Без железа. Без боли. Без экзоскелета. ‎ ‎— Ванька! — крикнул Никита, и его голос был звонким, как колокольчик. ‎ ‎Они столкнулись посреди поля, и это было самое прекрасное объятие, от которого сладко ныло в груди. ‎ ‎Но вдруг небо над полем дрогнуло. ‎ ‎Мир рассыпался. ‎ ‎Ваня резко вдохнул и открыл глаза. Он стоял перед дверью. Знакомой дверью с цифрой. В его руке был телефон с открытым интервью. Из-за двери слышалась приглушенная музыка. ‎ ‎Это был тот самый день...