Параллельные прямые.

— Вообще-то, мне завтра на лекцию на другой конец города, гений, — ворчит Оскар, кутаясь в красный пушистый шарф с бахромой. Ветер трепал волосы, задувал под пальто, проезжающие мимо машины брызгали водой в разные стороны, и он уже тысячу раз успел пожалеть о том, что надел свой парадно-выходной наряд. Ноябрьский Лондон был олицетворением безысходности и отчаяния. — И если я не явлюсь, Гаргамель сожрёт меня с костями на этом зачёте… — Стоп, — Шарль вскидывает руку в останавливающем жесте. Леклер прекрасно знал, что, если дать другу волю, он разразится тирадой, в ходе которой скатится в ужасную тревогу, и придётся откачивать его с толпой медиков во главе. — Не хочу ничего слышать про этого динозавра. И я обещал, что скину тебе все записи, которые у меня остались. Оскар вздыхает, трётся носом о шершавую, немного пушистую ткань шарфа, которая щекочет нос и пахнет шарлоткой из поздних яблок. Шарль поднял отделанный мехом воротник коричневой кожаной куртки. Он был жутким мерзляком: даже в начале октября таскал зимнюю куртку. Но без шапки. Очередной водитель возомнил себя гонщиком и пронёсся мимо. Парни едва успели отскочить. Пара грязных капель всё равно попала на штаны. — Давай-ка побыстрее уйдём подальше от дороги, пока нас не смешали с грязью, — морщится Леклер, поворачиваясь к другу спиной и направляясь вверх по улице. И без того серые дома туманного Лондона в пасмурный выходной становились ещё депрессивнее. Лица прохожих в чёрных пальто и перчатках были похожи на каменные маски усталости и безразличия. Да и эти двое выглядели не лучше. Близились сезонные зачёты, оба ночами сидели за зубрёжкой. Оскар заучивал несчастные многострадальные записи лекций с перерывами на работу в баре. Везло, если его ставили не в ночную. Шарль же просто взвалил на себя ответственность не стать семейным разочарованием и достойно продолжить династию, без связей и чужой помощи. Помимо этого приходилось решать вопросы с деканатом, преподавателями, студенческим советом, к чему его обязывал статус старосты, который он, вообще-то, и не стремился получить. Короче говоря, оба выглядели как восставшие, неупокоенные души грешников, которые вынуждены отбывать своё наказание в окружении тетрадей и книжек, но кое-как среди плотного рабочего графика Оскара и тренировок Шарля нашли время на то, чтобы собраться как в старые-добрые. Плитка, которую уже пора бы заменить, шевелилась под ногами, кое-где её остатки шуршали осколками и были единственной симфонией, кроме гула машин, которая прерывала эту траурную тишину. Они прошли мимо реденьких пихт, поднялись на каменное крыльцо, стараясь игнорировать горшок с высохшими цветами, которые вот ещё месяц назад цвели и благоухали. Шарль потянул на себя дверь. Колокольчик звякнул, оповещая о новых посетителях. В этом кафе их уже знали в лицо. Стоило только им вытереть ноги и снять верхнюю одежду, вешая её на вешалки (Оскар привычным движением засунул шарф в рукав пальто), как милая девушка-бариста, не больше семнадцати лет на вид, улыбнувшись так, что веснушки подпрыгнули на вздёрнутом носу, задала вполне привычный вопрос: — Вам как обычно? Шарль улыбнулся в ответ, ткнул Оскара в бок локтем и подмигнул ей. Пиастри насупился. Девчонка была безудержно в него влюблена. Неужто родственную душу в нём разглядела? Он даже поморщился, наверное, потому что Леклер закатил глаза и кивнул на столик у стены. Сидеть у окна и лицезреть серость не хотелось. — Я заберу. Катись отсюда, горе луковое, — он слегка толкает его в плечо. Шарль подходит к барной стойке, облокачиваясь на неё предплечьем, и начинает щебетать что-то девушке, которую, кажется, звали Виола (бейджик Оскар не разглядел). Да он бы и не запомнил — куда там, среди формул и основ маркетинга впихнуть ещё и чьё-то имя? Голова взорвётся. Пиастри сел, подперев щёку рукой, и следил за Шарлем, не фокусируя на нём взгляд. Он широко зевнул и ненадолго прикрыл глаза, распахнув их буквально через пару секунд. Уснуть тут не хватало. Леклер поставил перед ним дымящийся стаканчик с облепиховым чаем. На поверхности плавала веточка розмарина, и Оскар с наслаждением тянет аромат. Хоть какая-то радость прошедших дней. Шарль взял себе уже привычный чёрный кофе с корицей на безлактозном, без сахара. — Ну наконец-то, — он отодвигает стул и садится, выпрямляя спину, которая хрустнула лучше всякого безе. — У меня новости. — У меня тоже, — ответил Оскар, двигая к себе сахарницу с щипцами в другой руке, хватая ими коричневые кубики. — Давай ты. Я пока с мыслями соберусь. Устал ужасно. — Помнишь, я тебя с работы забирал? — Когда меня чуть не отпинали? — ворчит Оскар, вспоминая свою ночную смену, когда компания пьяных дебоширов разнесла половину бара и чуть не размазала его личико по барной стойке. Нашли на кого заведение оставить — на смазливого студента, школьника-официанта и тридцатилетнюю мать-одиночку, а именно с такой компанией он работал в злополучную пятницу. На помощь пришёл, как всегда вовремя проходящий мимо Шарль Леклер, который одним своим видом, холодным и надменным тоном, который он умел делать благодаря своему положению, но редко этим пользовался, заставил пьянчуг ретироваться, едва не промочив штаны. — Да, я помню. — Отлично. Я отвёз тебя в общежитие и сам собирался ехать домой и встретил… ты его видел сто процентов, — тараторит Леклер, хмуря брови. — Как бы тебе объяснить… кучерявый такой… на курс тебя старше. Ходит ещё в ублюдских штанах всё время. — Это половина моих знакомых, — Оскар закатывает глаза. — Ну распиздяй который, — хлопает по столу и вскидывает руку Шарль, откидываясь на спинку стула. — А, этот… боже, даже вспоминать эту рожу не хочу, — Пиастри перекосило так, что незнающий человек вызвал бы скорую, потому что выражение лица Оскара было похоже на предсмертные судороги. Он попытался скрыть кривизну губ за стаканом, отпивая напиток, но едва не подавился — чай обжёг язык. Девчонка явно ему мстит. — Ну, в общем, мы тогда пересеклись. Случайно, — Шарль, что абсолютно ему не свойственно, стал теребить краешек салфетки, сворачивая её в спиральку. — Общались довольно долго… сейчас мы… встречаемся типа… — Ебать, — жмурится и распахивает глаза Пиастри, будто не веря своим ушам. — Он истинный? — Пока что я понял только то, что он круглый идиот, — Леклер пожимает плечами, сверля взглядом кофе в стакане. — Но такой очаровательный. Оск, ну просто признай, что Ландо — сама невинность. Пиастри на это фыркает, как недовольная лошадь. — От кого от кого, а уж от тебя не ожидал, хранитель семейных традиций, — язвит он, игнорируя нападки друга. — А как же перерождение душ, вечность вместе? — Да пошёл ты, — морщится Леклер, но не может сдержать улыбки. Он перестал искать истинного уже давно, давно не прислушивался к ощущению мелодии внутри себя, которая должна была заиграть при виде того самого. А просто делал так, как хотел, как чувствовал сердцем, а не страной, связывающей его с тем самым истинным. — А у тебя что за новость? — Ферстаппен. — Это который коллега твой? — Оскар кивает. — Напомни-ка. Он же вторым бариста у вас работает? Последние пару дней я слышал про него чаще, чем про основы логистики и Гаргамеля. Это пугает, малыш Оск. Пиастри хихикает и наконец-то отпивает чай, который на этот раз не устроил подлянку — был не сильно горячим. — Мы встречаемся. Реакция Шарля была гораздо сдержаннее, чем у Оскара минуту назад. Шок выдали только округлившиеся глаза и звук, которое издало кофе во рту — не то бульк, не то кашель. — И этот человек говорит мне про поиск соулмейта. — Я на это забил ещё лет десять назад, ты же знаешь. — Да, и из привычного мне мечтателя превратился в кусок кирпича. Они были вместе почти с пелёнок, что было странно, учитывая разницу в положении их семей. Ни Шарль, ни его родители никогда не стыдились дружбы с семьёй Пиастри. Оскар с самого детства, видя взаимоотношения родителей, которые понимали друг друга без слов, слушая рассказы про их знакомство, про истинных, мечтал найти своего человека. Но всё изменилось в тринадцать лет, когда девочка, которую он любил, наврала ему о том, что она его истинная, а он её. Через неделю после этого в окрылённого радостью Пиастри начали тыкать пальцами, а Меган (так звали его первую любовь) смеялась громче всех, называла нищим и оборванцем. Тогда-то он и зарёкся истинных не искать, чужим словам не верить, а слушать сердце, которое сейчас приятно бухало при виде Макса. — У меня идея, — Шарль с глухим стуком картона ставит стакан на стол. — Двойное свидание. — В себя приди. Они друг друга загрызут. Макс… — Не любит раздолбаев, а Ландо — зануда, я помню, — кивает Леклер. — Не знаю, как по мне — это отличная идея. Ты наконец-то начнёшь нормально смотреть на Норриса. Посидим где-нибудь, выпьем пару бокальчиков. У меня от этих лекций уже голова болит. Мне двадцать лет, я свободы хочу! — Мистер «моя-семья-должна-мной-гордиться», с каких пор твою голову посещают такие… — Пиастри неопределённо машет рукой, — …смелые идеи? Эта кучерявая бешеная белка явно плохо на тебя влияет… — Нет, просто ты кроме своих бокалов и ноутбука ничего не видишь. Это же крутая идея, Оскар. Пиастри одним глотком допивает чай, вынимая из зубов злосчастную веточку розмарина, и вздыхает. Каким бы педантичным, серьёзным и ответственным ни был Леклер, стоило только его голове сгенерировать какую-то мысль, которая казалась гениальной только ему, — он становился просто невыносимой занозой в заднице. — Я подумаю, — Шарль улыбается, поднимаясь. — Не радуйся особо, я ещё не согласился, — остужает его пыл Оскар, поднимаясь следом и, беря в руки оба картонных стакана, направляется к мусорке. — Согласишься. Тебе самому эта идея по душе, я по глазам вижу. Уже на выходе, натягивая пальто, Пиастри, тяжело вздохнув, опустил купюру в баночку для чаевых, чем вызвал новую улыбку девчонки с вздёрнутым носом. Из туч, которые так долго клубились над городом, накрапывал дождь. Леклер снова поднял воротник одной рукой, второй натягивая шарф Оскару на нос. — По-моему, пора расходиться. Или простудимся, — глухо из-за плотной ткани произносит Пиастри. Шарль кивает и делает шаг с крыльца, прямо под промозглые капли. — Напиши, как надумаешь, обсудим время и место встречи. Адьос, — он посылает Оскару воздушный поцелуй и, быстро оценив наличие машин на дороге, перебегает проезжую часть на соседнюю сторону улицы, скрываясь в узкой улочке между плотно стоящих коттеджей. ××× Встреча была назначена на пятницу, ради этого начальнику Макса и Оскара пришлось дёрнуть старшего бариста, который изворчался, как старый дед, но ничего поделать уже не мог. — Твои джинсы отвратительны, ты в курсе? — ворчит Оскар, еле поспевая за Максом. — Не бузи, совёнок, — улыбается Макс, подхватывая Оскара под локоть, чтобы тот не наступил в лужу. Тот хлопает своими большими глазами. — Ой, я терпеть не могу, когда ты так делаешь. Сразу хочется зацеловать с ног до головы. — Давай быстрее палками передвигай, мы и так опаздываем, — Пиастри немного краснеет и ускоряет шаг, вырываясь вперёд. Макс улыбается. — На пять минут всего. Не считается. Когда пара заходит в бар, Ландо и Шарль уже сидят там, мило воркуя о чём-то своём, как женатая пара. Увидев друга, Шарль поднялся. — Привет. Шарль — Макс, — Пиастри поворачивается к блондину. — Макс — Шарль. Леклер смотрел на Макса круглыми, как два блюдца, глазами, что не укрылось от проницательного Оскара. Тот только дёрнул брови, обещая разобраться с этим позже. Ферстаппен ослепительно улыбнулся, протягивая руку. — Приятно. Леклер стоит в ступоре несколько секунд и немного дрожащей рукой пожимает протянутую ладонь. Они смотрят друг другу прямо в глаза дольше, чем следовало. Оскар кашляет в кулак. — Да… ну, вы знакомы, — имея в виду Оскара и Ландо, говорит Шарль. Норрис кивает, улыбаясь, а Оскар кривится. — Ландо, — Норрис протягивает руку Максу. Тот также улыбается, крепко пожимая руку. Пока парни обменивались любезностями, Пиастри пытался успокоить бешено колотящееся сердце. Они, как верные жёны, наблюдали за тем, как притирались друг к другу их мужья. Оскар потягивал вино, наблюдая из-за стекла скорее за Ландо, чем за Максом. Почему внутри него вдруг что-то завибрировало? Стоило только взглянуть на Норриса. Через какое-то время они тоже подключились к разговору. Знакомились, обсуждали всё и ничего одновременно. Вот только Пиастри и Леклер не могли отделаться от мысли, что что-то не так. С каких пор Оскар смотрит на Ландо и думает, что перед ним весь его мир? Будто вся вселенная сосредоточилась на этих ресницах и родинках. Шарль старался особо не пялиться на Ферстаппена: всё-таки это парень его лучшего друга, неловко как-то. Но при этом взгляд из раза в раз возвращался к нему. И, кажется, сам Ферстаппен это заметил, но вида не подал. В конце концов, все четверо уже были немного под градусом, а пьяным можно всё. В рамках закона. После трёх стаканов виски Макс и Ландо уже стали лучшими друзьями. И если пьяный Ферстаппен был чем-то из разряда «ты мох, блять, уважаешь?», то пьяного Ландо хотелось обнять и посадить на коленки. Как подростка, ей-богу. — По-моему, пора расходиться, — бурчит красный, с блестящими глазами Леклер. — Или никто из нас не дойдёт до дома. — Так, господа, поднимаемся, — тянет Пиастри, поднимаясь сам и немного шатаясь. — Нам пора… — он икает, — по домам. Пока он натягивал пальто, пытаясь попасть рукой в рукав, Макс втыкал в одну точку, а Шарль расплачивался с официантом. С противоположного конца стола на него смотрели блестящие озорные глаза. — Давай помогу, — Ферстаппен поднимается и помогает Оскару натянуть пальто, часто моргая. Будто тоже чувствовал неладное. Они простились на перекрёстке. Ландо оставался ночевать у Шарля, Макс вызвался проводить Оскара до общаги. Холодный ветер немного выветрил алкоголь и стёр краску с щёк. Вот только проблема в том, что странное чувство неправильности и лжи только усилилось. Теперь у четверых. Оскар шёл домой почти молча. Макс шёл рядом, иногда слегка касаясь локтем, как бы проверяя, жив ли Пиастри. Не спрашивал лишнего, не пытался выведать, что у того на душе. Просто шёл рядом — и этого было достаточно. — Ты ничего не сказал в баре… — наконец пробормотал Макс, как будто случайно. — Это нормально? Оскар откашлялся. Глаза бегло скользили по мокрому асфальту — отражения фонарей, силуэты машин, тёмные окна домов. — Да, нормально, — ответил он слишком резко и тут же пожалел. — Просто устал. — Ага… — Макс чуть приподнял бровь, не продолжая. Он понял: если сейчас начнёт расспрашивать, Оскар либо разразится, либо закроется ещё плотнее. Оскар кивнул, стараясь глубоко дышать. Сердце стучало слишком быстро, и это раздражало. Он не хотел признаваться себе, что когда его взгляд случайно задержался на Ландо, внутри что-то затрепетало. Не от симпатии. Не от интереса. Просто… дёрнуло, будто зацепили невидимую струну. Макс, похоже, почувствовал это — или просто заметил, как Оскар сжал кулаки в кармане куртки. Он только слегка сжал плечо Пиастри. Молчание. И это молчание оказалось громче любых слов. — Завтра опять работа и учёба, — Макс пробормотал, скорее чтобы заполнить паузу, чем для разговора. — Ничего интересного. Оскар кивнул, но мысли его были уже далеко. В голове мелькали воспоминания вечера: смех Ландо, его руки, привычки Макса, взгляд Шарля… Всё это смешалось в один клубок. Он понимал, что внутри что-то ломается, но не мог сказать вслух ни Максу, ни себе. — Спокойной ночи, совёнок, — тихо сказал Макс, когда подошли к общаге. Он наклонился, поцеловал его в висок и ушёл, оставив Оскара одного с ощущением пустоты. Пустоты, которая почему-то не хотела заполняться. Оскар медленно поднялся на этаж, сбросил пальто на стул, сел на кровать. Телефон мигнул — сообщение от Шарля: Шарль: ты не спишь? Он сжал телефон, глядя на экран, и потянулся за чашкой с водой, чтобы заглушить дрожь в руках. Оскар: нет. Несколько секунд тишины — и снова сообщение: Шарль: я тоже. Оскар вздохнул. Молчание длилось дольше. Он хотел написать что-то длинное, объясняющее, но не мог. Не потому что не хотел, а потому что не мог причинить боль другу. Шарль: всё в норме? Оскар: всё в порядке… почти. Шарль: ага. Простое «ага» вызвало в нём странное облегчение и одновременно тревогу. Он закрыл глаза, сжал телефон, как будто держал внутри себя всё напряжение этого вечера. Секунда за секундой растягивалась в час. Каждое движение, каждый звук улицы — всё слишком громко, слишком ясно. В голове мелькали лица Ландо и Макса, сцены вечера, взгляды. Они смешались в одно ощущение: внутреннее напряжение, которое нельзя проговорить. Оскар положил телефон на тумбочку экраном вниз, лёг на кровать, обхватив руками подушку, и почти сразу почувствовал, как дрожь уходит. Почти. ××× Шарль тоже не спал. Ландо тихо сопел рядом, вытянувшись на кровати, полностью расслабившись. Он был здесь — тёплый, близкий, но… не его. Шарль обхватил кружку чая, потянулся за остывшей жидкостью и только тогда позволил себе прислушаться к собственным ощущениям. Вечер в баре прокрутился перед глазами: разговоры, смех, взгляды… И взгляд Макса. Взгляд Макса, когда они пожали руки при встрече. Короткий, но острый, будто удар током. Он хотел выдохнуть, хотел забыть, хотел уснуть рядом с Ландо и не думать о том, что его сердце сжалось не потому, что рядом Ландо, а потому что где-то в другой квартире Оскар ощущает то же самое. Телефон завибрировал: Оскар: ещё не спишь? Шарль закусил губу, сел на кровати, поджав колени. Он не отвечал сразу. Хотел спрятать тревогу, но с каждой секундой это становилось сложнее. Шарль: нет. Молча. Простое сообщение. Он почувствовал, как сердце чуть успокоилось. Оскар: мне странно. Шарль кивнул самому себе. «Странно» — это слишком мягко. «Странно» не описывало того, что вибрировало внутри него, словно что-то чужое, но близкое, что он не мог игнорировать. Шарль: я знаю. Снова молчание. Невысказанные слова висели между ними — тонкая нить, которая могла оборваться в любой момент. Никто не хотел причинить боль другу, поэтому никто ничего не говорил. Оскар и Шарль лежали в разных частях города, но напряжение было одинаковым. Сердце колотилось, мысли путались, эмоции рвались наружу, но они держались. Они не делились, потому что каждый знал: если сказать хоть слово вслух, можно всё разрушить. И никто не спал. Каждое дыхание, каждое движение, каждый звонок — всё это было частью вечера, который уже никто не мог вернуть. Они были вместе и одновременно поодиночке, как будто мир сжался до одного вечера, одной улицы, одного взгляда, который нельзя было ни прочитать, ни признать. И это было только начало.