Параллельные прямые.

Два месяца назад Оскар работал как обычно — после учёбы, с желанием умереть, ну или хотя бы уснуть под барной стойкой. Он то и дело ловил на себе заинтересованные, пьяный и голодные взгляды, коих было немного из-за маленького количества людей. Просил же выдать ему футболку на размер больше, вместо той, что обтягивала его со всех сторон. Дверь помещения для персонала открывается и оттуда, помимо мистера Штерна, его начальника, выходит крепкий на вид парень, чуть выше его самого. Оскар видел его впервые.  На чужое телосложение и мышцы, невинное, почти кукольное лицо, было невозможно не обратить внимание. Оскар даже забыл, что засыпал пару минут назад, хлопая ресницами, оглядывая новое лицо без капли смущения. Подкручивая седые усы и ведя за собой незнакомца, мистер Штерн подошел к Оскару и улыбнулся. Пиастри был у него на хорошем счету. — Как работается, сынок? – Оскар пожимает плечами, мол, как обычно. – Славно… я тебе привёл человечка нового. На твое попечение. Ты у нас парень опытный, объясни, что да как. Незнакомец сверлил его заинтересованным, мудрым, взглядом, на который душа Оскара как-то странно отзывалось. Во всяком случае, так подумал он сам. Мистер Штерн хлопнул его по плечу и удалился. Пиастри почувствовал себя максимально неловко. Надо же что-то говорить, объяснять, а эти глаза… будто в самую душу смотрят. Брр! — Я Макс, кстати, — к счастью, первым заводить разговор не пришлось. Оскар хлопал большими глазами, отчаянно цепляясь за внешний мир, от которого его всё дальше уносили внутренние ощущения притяжения к этому человеку и отторжения от него одновременно. — Оскар. Я Оскар, — Пиастри сглатывает, чувствует, как дергается уголок губ. — Работал раньше? — Оскар потирает глаза, кивком приглашая Макса встать рядом — Официантом, да, — Ферстаппен протискивается между откинутой столешницей и стеной, вставая рядом. Оскар повёл носом и поймал яркий запах хвои, даже голова немного закружилась. Он там шишки курил что-ли? — Супер, тогда как с придурками работать знаешь, — Оскар ставит два стакана на барную стойку. — Времени у нас не так много, так что постарайся схватывать всё без лишних разъяснений. Макс кивает. Спустя сорок минут Оскар был вынужден признать — парень действительно способный. За то время, что они мешали от Мохито до Лонг Айленда, Макс не допустил ни единой ошибки, не задал ни единого вопроса. Параллельно с обучением, Оскар умудрялся отрабатывать посетителей. Один раз даже краем глаза заметил, как Макс смешивает Кровавую мэри по второму заказу, пока Пиастри отрабатывал первый. Спустя несколько часов гости стали расходится. Оскар протирал стаканы, наблюдая за парнем, который в это время приводил в порядок столы вместе с мальчиком-официантом. “Какой-то он слишком…” – слишком что? Душа Оскара будто тянулись к этому парню, который возник из неоткуда. К его мудрости в голубых, как летнее небо, глазах и руках, которые знали с этом деле гораздо больше, чем Пиастри. Но в то же время что-то внутри него, при мысли о чужих глазах, мышцах и руках, брыкалось и противилось. Не сильно, но ощутимо. Явно ощутимее, чем влечение к нему. —Аккуратнее, — чужой голос выводит его из мыслей, и Оскар вздрагивает от неожиданности. Макс положил тряпку на стойку, бережно забирая стакан из рук Пиастри, соприкасаясь с нами пальцами дольше, чем следовало. — Ты сжимаешь этот стакан так, что он того и гляди лопнет, последние минут семь. Вот как… он ещё и глаз с него не спускал. — Да я… спасибо. Задумался, — Пиастри трёт лицо ладонью, стараясь скрыть неловкость  — Долго тебе ещё? — участливо спрашивает Макс, беря второе полотенце. Оскар слабо мотает головой, чувствуя, как его клонит в сон. От чужих глаз это не скрылось, —Если я помогу, дело пойдет быстрее. Оскар не сопротивлялся, просто молча подвинул к нему пару стаканов. Макс улыбнулся, принимаясь за дело. Стекло под умелыми пальцами становилось сухим, полотенце впитывало в себя влагу, и уже через десять минут стало мокрым. Ещё через время, посуда стояла на полке за стойкой в ровный ряд, сверкая чистыми боками под приглушенным желтым светом. Пиастри уже предвкушал бессонную ночь за рефератами, пока стягивал ненавистную чёрную футболку. Будто бар ориентировался на женский пол. Оскар не раз был на грани того, что схлопотать по морде из-за, казалось бы, обычного куска ткани. Оказывается, пьяным людям очень сложно донести, что если ты носишь обтягивающую одежду, которая является твоей РАБОЧЕЙ, вовсе не значит, что ты — пидор. А именно это он слышал чаще, чем мог бы. На улице было не очень холодно, однако промозглый ветер явно не располагал к прогулке без верхней одежды, и Пиастри принялся рыться в своём шкафчике в поисках злосчастной спортивной кофты, которую перетащил сюда около полугода назад, когда только устроился, на всякий случай. Голос Макса раздался над самым ухом, да так неожиданно, что Оскар вздрогнул и ударился головой об верхнюю полку. — Сорян, — увидев чужие нахмуренные брови, предчувствуя чужое недовольство, Макс вскинул руки. — Ты, видимо, опять задумался. Ну короче, время час ночи, и я... — Пиастри вскидывает брови. Чужое лицо вдруг заливается румянцем, а сам Макс чешет затылок неловко улыбаясь. — Короче, время позднее, автобусы не ходят, мало ли кто по улицам шастает. Я бы... блять, я могу тебя проводить? Вот это заявление... Оскар глупо моргает пару секунд, смотрит на Макса с таким непониманием, что тот вдруг улыбается. — Ты похож на сову. Пиастри переводит взгляд на рядом висящее зеркало и тоже расплывается в улыбке, когда видит своё отражение: растрепанные волосы, будто перья, и большие карие глаза. — Хорошо. Тут минут двадцать ходьбы. Оскар натягивает кофту, застегивая её до самого подбородка, хватает с полки ключи и телефон, и выскальзывает из раздевалки, увлекая Макса за собой. ××× Они работали вместе уже около месяца, пока в один из дней не случилось то, чего Оскар больше всего боялся: появилась реальная угроза его красивой физиономии. В тот вечер была почти полная посадка, Оскар работал после двух часовых лекций, Макс должен был прийти чуть позже. Все мышцы тянуло, глаза закрывались, а голова раскалывалась от этого гула. Именно в этот момент за стойку сел... мужчина не первой свежести. От него разило крепким алкоголем, взгляд плыл. Оскар уже привычным движением обвел его взглядом, прикидывая, сколько еще он сможет выпить прежде, чем его придется вытаскивать из бара. И тут он сфокусировал на нём взгляд, икнул и выдал: — И давно у нас с людьми пидоры работают? — еле выдавил он заплетающимся языком. Пиастри был готов тяжело вздохнуть. — Может я вообще зарожусь от тебя этой пидорщиной. Спустя несколько месяцев работы, Оскар научился не реагировать на беспочвенные обвинения. Не видя ответной агрессии, подстрекатели чаще уходили, бывало, плевали на барную стойку, но оставляли его в покое. Людям вокруг не было до этого дела и Пиастри вполне мог проигнорировать происходящее. Но на этот раз эта схема не сработала. Он что-то ворчал, Оскар игнорировал пьяный бред, обслуживая остальных посетителей, пока его не дернули за руку с такой силой, что он налетел животом на край стойки, угол которой больно впился в кожу. Пиастри зашипел. Он даже испугаться не успел — в последнее время чувства вообще притупились, кроме непонятного отторжения от Макса, которому он не придавал значения, потому что, кажется, втюрился в него поуши. — Я с кем разговариваю, щенок?! — шипит мужик прямо в чужое лицо. Оскара начинает тошнить от аромата алкоголя и дешёвых сигарет. — Давно по ебалу не получал?! Так я тебе устрою! Пиастри хватают за загривок, с силой, которой не может быть у пьяного человека, его лицо стремительно летит в дерево барной стойки, и он только успевает зажмурится, как слышит хруст, вопли боли и грохот. И это отнюдь не его сломанный нос. Открыв глаза он видит перед собой Макса. Ну ладно, не совсем перед собой. Он метал молнии, голубые глаза потемнели от гнева. Он переводит взгляд с напуганного и пьяного, на трезвое, но не менее напуганное, Оскара. — В порядке? — хрипит он, сжимая ворот чужой футболки до побелевших костяшек. Пиастри трёт место удара со столешницей и кивает. — Тебе не нужны проблемы, — Ферстаппен кивает и нехотя отпускает виновника сие торжества, который на четвереньках пополз на выход, дрожа и что-то бормоча. — Ты вовремя. Спасибо. — Пожалуйста. Я не могу допустить, чтобы этот кретин, ничего не смыслящий в искусстве, подпортил такое чудесное личико. Оскар не язвит, как дело это обычно, когда Макс делал ему комплименты, а улыбается. — Прекрати филонить и вставай за стойку. Нам ещё пять часов батрачить. Все эти пять часов Макс то и дело смотрел на Оскар, который старался не наклоняться лишний раз и морщил нос от резких движений. Уже в раздевалке, когда всё было убрано, Макс сказал: — Футболку снимай. — Чего? — Оскар закатил глаза. — Пиастри, ты тупой или прикидываешься? Оскар качает головой, стараясь игнорировать дребезжащее сердце и покрасневшие кончики ушей. — Макс, я очень устал. Ферстаппен делает шаг, цепляет край футболки на чужом теле пальцами и хрипит, стягивая её через голову: —Ты думаешь, меня ебёт? — перед ним предстаёт подтянутый торс с россыпью родинок и синяком поперёк живота. — Черт бы его побрал… Оскар, это полный пиздец. Пиастри хочет что-то возразить, но Макс берёт его за руку нервно, но так нежно, с такой осторожностью, что у него перехватывает дыхание. Ферстаппен роется в своём шкафу другой рукой, вынимая оттуда тюбик с мазью от ушибов и поднимает на Оскара глаза, снова ясные и светлые, как у ангела. — Я могу?... — Блять, как флиртовать со мной ты не спрашивал, — из последних сил язвит Пиастри, закатывая глаза. Макс улыбается краем губ. — Это другое. — Макс, ради Христа, не еби мне кастрюлю или давай я сделаю всё сам, – нет. Не сделает. Он не хочет делать это сам. Он хочет чувствовать чужую кожу своей. Мазь была холодной и пахло чем-то приятно-пряным, чужие пальцы нежными и тёплыми, не смотря на довольно жёсткую кожу на подушечках. У Оскара мурашки пробежали по спине, потому что вместо того, чтобы смотреть на свои пальцы, на синяк, в конце концов, Макс смотрела прямо на него. Прямо в глаза. — Не больно? — Почему-то шепчет Ферстаппен, скользит ладонью к талии, где синяк заканчивался, где его, в общем-то и не было. Оскар мотает головой, потому что знает — стоит только открыть рот и вместо слов из него вырвется хрип. Макс целует его. Он даже не понял как это произошло. За чувством чужой горячей ладони, которая заскользила по спине, где ушиба уж точно не было, он и не заметил как чужие губы накрыли его собственные в нежном и осторожно поцелуе, будто Оскар дикая лань, которая может сбежать от резкого движения или звука. Сердце затрепетало, но что-то внутри отчаянно этому противилось. Но Пиастри слишком долго не чувствовал этого тугого узла в груди и внизу живота. Он полностью отдался чужим губам, игнорируя внутренние противоречия. Оскар приоткрыл губы отвечая на поцелуй, положил руки на крепкие плечи Макса, чувствуя, как мышцы расслабились под его ладонями. Пальцы Ферстаппена нашли чужой затылок, он прижался к Оскару сильнее, будто желая отпечататься на нём. — Макс… Он ничего не говорит, только прижимает чужое, дрожащее от нахлынувших чувств тело к своему, закрывая его со всех сторон. Оскар спустя огромное количество времени чувствует спокойствие, закрывая глаза на груди Макса. В душе наступила тишина, но чувство, что он что-то или кого-то предал, никуда не делось.  Но Макс перед ним был таким нежным и чувственным, что он не смел слушать этот голос. Что-то внутри него с грохотом треснуло. Не сразу. Не громко. Не так, как в дешёвых фильмах. Скорее как старая трещина в стекле, по которой вдруг пошла новая линия — тонкая, но необратимая. Оскар не сказал об этом Максу. Не сказал вообще никому. Он просто начал оставаться. Сначала — дольше, после смен. Потом — соглашаться, когда Макс предлагал вместе выйти, даже если путь был не по дороге. Потом — ждать его прихода, ловить знакомые шаги, интонацию, запах хвои, который почему-то успокаивал сильнее валерианы. Он ловил себя на этом слишком часто. Макс был… странным. Не навязчивым. Не липким. Не из тех, кто сразу лезет в душу. Он просто был рядом. Иногда — слишком близко. Иногда — на расстоянии, которое Оскар вдруг начинал ощущать почти физически, как нехватку воздуха. После того вечера с синяком они больше не целовались. И от этого становилось только хуже. Макс больше не позволял себе ничего лишнего. Ни рук, ни взглядов дольше положенного. Только иногда — слишком долгий зрительный контакт. Такой, от которого Оскару хотелось отвернуться и одновременно шагнуть ближе. — Ты сегодня молчаливый, — заметил Макс как-то, протирая стойку. — Думаю, — отозвался Оскар. — Это опасно, — фыркнул тот. — Вдруг до чего-нибудь додумаешься. — Уже, — тихо сказал Оскар, но Макс не расслышал. И это было хорошо. Иногда, поздно ночью, уже дома, Оскар ловил себя на странных ощущениях. Будто кто-то тянет его за грудную клетку, не больно — настойчиво. Как невидимая нить, которая хочет, чтобы он посмотрел в сторону. Не на Макса. Куда-то ещё. Он знал, что это значит. Все знали. Связь родственных душ не была чем-то мифическим. Она не кричала. Она не навязывалась. Она просто была. Тепло где-то под рёбрами. Ощущение «не туда», когда ты рядом не с тем. Лёгкий диссонанс. Оскар чувствовал его. И каждый раз осознанно отворачивался. Потому что Макс смеялся так, что хотелось улыбаться в ответ. Потому что Макс смотрел так, будто видел больше, чем Оскар привык показывать. Потому что рядом с Максом было спокойно. По-настоящему. — Ты выглядишь счастливым, — сказал как-то Штерн, принимая выручку. Оскар тогда даже не понял, что улыбается. Он не говорил Шарлю. Никогда. Ни слова. Иногда они переписывались — коротко, осторожно. Оскар не писал про Макса. Шарль не писал про Ландо. Их диалоги стали напоминать хождение по тонкому льду. Шарль:  Ты как? Оскар: Нормально. Шарль: Уверен? Оскар: Более чем Ложь была мягкой. Почти заботливой. А потом появился момент, который окончательно всё закрепил. Это было обычное утро. Оскар опаздывал. Кофе был холодным, голова тяжёлой. Он вбежал в бар за десять минут до открытия и увидел Макса — уже там. В его смену. Без просьб. Без объяснений. — Ты чего так рано? — удивился Оскар. Макс пожал плечами. — Хотел, чтобы ты не спешил. И вот тогда Оскар понял. Он выбирает. Не потому что не чувствует связь. А потому что чувствует другое. Он плевал на правила. Плевал на нити. Плевал на то, что где-то, возможно, есть кто-то «предназначенный». Потому что перед ним стоял Макс. Настоящий. Тёплый. Живой. И этого было достаточно. Он не знал, что Макс не чувствует связи вовсе. И не знал, что этот выбор вернётся к нему позже — взглядом в баре, случайным прикосновением, чужим смехом. Пока что Оскар просто влюблялся. Медленно. Упрямо. По-настоящему. И где-то глубоко внутри, под всем этим, нить родственной души тихо натягивалась. Не рвалась. Просто ждала. ××× В то время как Оскар всё глубже уходил в Макса — почти с облегчением, будто наконец позволил себе не думать о последствиях, — у Шарля жизнь тоже медленно, но неотвратимо съезжала с привычных рельс. Шарль Леклер не верил в «случайно». Он верил в расписания, в договорённости, в то, что всё можно выстроить правильно, если достаточно постараться. Даже связь родственных душ он воспринимал не как магию, а как нечто… логичное. Данность. Факт. И, возможно, именно поэтому он так легко пропустил момент, когда всё пошло не по плану. Ландо появился в его жизни не эффектно. Не как озарение. Скорее как раздражающий фактор. Он сидел через два ряда на лекции по экономике рынков, болтал ногой, жевал жвачку и умудрялся задавать самые дурацкие вопросы с самым невинным выражением лица. Шарль сначала просто морщился. Потом начал закатывать глаза. Потом — слушать. — Ты опять не записываешь, — не выдержал он как-то, наклоняясь к нему после пары. Ландо повернул голову, улыбнулся так, будто они знакомы лет десять. — А ты опять записываешь за всех. И это было сказано без упрека. Скорее с легким восхищением. Шарль не должен был обратить на это внимание. Он и не обратил. Почти. Они начали пересекаться чаще — в библиотеке, в коридорах, на общих проектах. Ландо оказался не таким уж и безалаберным. Вернее, он был безалаберным осознанно. Делал ровно столько, сколько нужно, и ни строчкой больше. — Ты из тех, кто сгорит раньше срока, — сказал он однажды, наблюдая, как Шарль правит презентацию в третий раз. — А ты из тех, кто ничего не воспринимает всерьёз, — парировал Леклер. — Зато я живу. Это зацепило. Они начали пить кофе вместе. Потом — не только кофе. Ландо оказался удивительно легким. С ним не нужно было держать спину прямо. Не нужно было быть идеальным сыном, старостой, будущим наследником. Он смеялся громко. Говорил глупости. Иногда — слишком честно. И Шарль вдруг поймал себя на том, что не чувствует связи. Той самой. Нити. Тепла под рёбрами. Он должен был насторожиться. Должен был остановиться. Но вместо этого он подумал: А вдруг она просто… не такая? Ландо не чувствовал ничего тоже. Но он и не искал. Когда они впервые остались вместе на ночь, это не было чем-то торжественным. Просто дождь, опоздавший автобус и «можешь остаться, если хочешь». Шарль не спал долго. Ландо — уснул почти сразу, закинув на него руку, теплую, тяжелую, будто это самое естественное место на свете. И Шарль понял, что ему хорошо. Без фанфар. Без внутренней мелодии. Без ощущения «наконец-то». Просто спокойно. Он не писал об этом Оскару. И не потому что скрывал — просто не находил слов. Оскар: ты занят? Шарль: немного Оскар: ок Они стали писать реже. Не из-за ссор. Из-за жизней. Ландо оказался тем, кто постепенно занял пространство. Его кружка на кухне. Его кроссовки у двери. Его смех по утрам, от которого Шарль сначала морщился, а потом начал улыбаться. — Ты вообще понимаешь, что мы живём вместе? — спросил Леклер как-то, глядя на бардак. — Конечно, — легко ответил Ландо. — А ты только сейчас заметил? И снова — ни намека на связь. Ни искры под кожей. Ни щемящей правильности. Иногда, очень редко, Шарль чувствовал странное. Будто кто-то смотрит на него не отсюда. Будто где-то есть точка, куда он должен повернуться. Но он этого не делал. Потому что Ландо был рядом. Потому что Ландо был живым. Потому что с ним было проще, чем с любой судьбой. И в этом они с Оскаром были пугающе похожи. Два человека, которые знали, как должна работать связь. И два человека, которые выбрали не слушать. Где-то между лекциями, сменами, ночами и поцелуями нити тянулись. Медленно. Терпеливо. Они ещё не знали, что одна встреча сведёт всё в одну точку. И что тогда молчать станет куда сложнее.