Жанна Федоровна, и гибель на озере

На календаре Российской Империи была осень 1867 года. Уже начинался рассвет над крупными городами, и не очень крупными. Солнце начинало всходить над деревнями, освещая поля с пшеном и луга со скошенной травой своими теплыми лучами, спасая всё от ночной темноты. Солнце всходило над деревней, носившей своё название гордо, “Ростоплёнка”. Прохладный, утренний ветер просачивался через двери и открытые на распашку окна, так же через которые было слышно крики петухов и мычание скота. Женщины вставали с утра пораньше, и торопились к колодцу, дабы успеть начерпать воды, другие уходили же с ничем, и идя по деревне, “бабы с пустым ведром дарили неудачу”¹ другим, кто видел их с утра пораньше. Листья шумели и некоторые только начинали опадать, что предвещало о наступлении осени и скорых морозов.  В старом порядке², куда редко пробиралось солнце, что мешало быту несчастных крестьян и не давало хорошего урожая на огородах, проживала с матерью осьмнадцати лет Жанна Фёдоровна. Бедная крестьянка, с нежными чертами лица, мягкими как шёлк, русыми теплый мёд волосами, но отсутствие замужней жизни её заставляла Жанну прятать волосы в старый, изношенный платок, который достался ей от матушки, это показывало её статус незамужней девицы. Замуж никто не брал Жанну, стара дева для замужества. Милая Жанна жила с матушкой, Марьей Христофоровной, которая денег не имела так же, как и её дочь. Марья Христофоровна вошла в своё домишко, поправляя сбившийся на голове платок, и ставя два железных ведра с водой на деревянный пол. Видя дочь, глядящую в окно бездельно, лицо Марьи Христофоровны помрачнело, женщина прошла ближе, и, беря плетенный веник, громко ударила им по столу, что Жанна аж подскочила. - Что ж ты, бесстыжая девка, с чего я, старая мать твоя, должна подскакивать с утра и бежать с ведрами к колодцу, а ты, молодая кобылка, даже полы подмести не можешь? - Марья Христофоровна поставила веник на пол, смотря на свою дочь исподлобья. - Тебя наверняка поэтому не взяли в жёны, раз матери родной помочь не желаешь, бестолочь.  Жанна, с широко раскрытыми от смятения глазами, поднялась на ноги со скамьи, поднимая голову на мать. - маменька, что ж вы с порога на меня так сразу? Ежели вы приглянетесь к полу, вы заметите, что пол подметён и убран. - Жанна подняла веник, прижимая его к себе в страхе, несмотря на его пыль, которая летела комками на пол.   Марья Христофоровна схватила веник, кидая его в угол дома, и начала отряхивать одёжу дочери от пыли. - Что ж ты, головой не думаешь, глухарь ты мой девственный? Я ж тебе не раз говаривала чтоб ты вещи не пачкала как поросёнок. Жанна сконфуженно поспешила ответить, - Вообще то, матушка, свиньи одни из самых чистоплотных скотин. Но Марья Христофоровна перебила дочь, - А ты, по видимости, у свиней и спросила, чистоплотные они или нет, коль с дуру ответить ты не могла. - Марья Христофоровна тихо рассмеялась от своих же слов, а погодя прижала дочь к себе, поглаживая Жанну по спине, - Худо нам, Жанночка, денег совсем не осталось, а солнце будто и не рассуждает над посещением нашего порядка. - Жанна взяла руки матери в свои, помогая женщине сесть на скамью. - Матушка, сегодня после обеду побегу я на работу, поле пахать с другими, обещали каждому по мешочку зерна к концу месяцев, поле ж большое. Будет у нас хлеб ещё. - Что ж ты, доченька, молчала раньше? Прости меня, дуру старую, с порога тебя разбранила. - Марья Христофоровна поглядела на дочь, и сразу очи её стали с тугой³, а позже совсем потеплели и заблестели, - Я уж думала ты у меня ничего не делаешь, думала ты у меня бестолковая, прости меня ради бога. - Женщина целовала ладони дочери, пока Жанна гладила Марью по лицу. - Чего ты, матушка? Это всё чтоб мы с тобой хорошо жили. И благодарностями меня осыпать ни к чему.   Уже после обеда, пока солнце ещё не зашло, и ближайшие часы не собиралось, Жанна уже шла с серпом на поле, где были в основном мужчины, но женщины тоже были, но уже с возрастным опытом за плечами, не то, что Жанночка.   Жанну, которую так и не взяли замуж с семнадцати лет, деревня обходила стороной и глядела косо, считая её “вековушкой”⁴, жалея девицу, но никто ей и не помогал, это была жалость на словах. Но Жанна всегда молчала, будто не слышала тот ядовитый шёпот ровесниц или девиц помоложе, которые вышли замуж и родили своих отпрысков⁵. Да не по любви вышли, больше половины вышли сами не зная за кого, и некоторые даже за тех, кто им в отцы годился, поэтому наша Жанна и не спешила замуж, считая что если “её действительно полюбят, то полюбят даже когда она станет женщиной или старушкой ветхой.”.  Работая под солнцем, которое явно не собиралось прятаться за листвой деревьев или за облаками, плывущими мимо, хлеборобы⁶ знатно испахались в поле, комары искусывали ноги и руки, а мужики, несущие скриду⁷, несли так неаккуратно, что всё сыпалось под одежду юношей и девушек, стоящих рядом, что вызывало сильный зуд, но продолжали работать, всё же платят целым мешком муки и соли под конец недели! А это для деревни, которая находится за три версты от ближайшего города, деньги будто только снились крестьянам, одежду шили сами, или донашивали за старшими, игрушки для своих отпрысков делали сами, выпиливая из брёвен грематухи⁸, или вышивали игрушечных зайцев, либо других животных из тряпок, а по праздникам детишки баловались свистульками в виде птичек, уж больно звонко они свистят. Работали все крестьяне в первую очередь на благо не своё, а благо городских и дворянских знатей, уж только потом думали о семье, о старших, и о себе.   А работа пашущим по полям и огородниках, была для них обычным делом, как и работа следить за скотом, ловить морских тварей в водах, либо другие крестьяне уезжали из родной Ростоплёнки в ближайший город, “Военников”, за лучшей жизнью, как и старшая сестра нашей героини, Глафира Фёдоровна, которая уехала в Военников и вышла замуж за богатого офицера, Глинского.   Тем временам, наша Жанна уже спешила в свой дом, вернувшись после поля. Уже вечерело, и из-за количества пришедших на поле девушек и юношей, все управились с половиной поля за день, если завтра придёт столько же, то и со второй половиной поля справятся в два счёта. Заходя в домишко, её встречал тёплый свет от свечи на столе, улыбка матери, сидевшей за столом с кружкой из-под чая, а рядом сидевшая Глафира, глядящая на свою сестру. Дева была круглолица, румяна, высока и стройна, а глаза её были гордыми и одновременно любящими. Вроде бы Жанна не получала письмо от сестры о её приезде. Но Глафира сразу подошла ближе, нависнув над сестрой, её осанка была гордой и при первом взгляде её можно было посчитать высокомерной и властной женщиной, но Жанна знала свою старшую сестру ещё с ранних лет, и понимала что сестра не могла так поменяться в своём поведении всего за пару лет проживания в Военникове. Глафира чуть приклонилась, смотря сестре в глаза, а позже заговорила, голос её был тихим и беспокойным.   - Почему ты мне не писала? Почему ты не рассказывала про то, что вы с матушкой концы с концами кое как сводите? Неужто тебе было так за падло написать мне? И где ты пропадала до ночи, Жанка?  - Сестрица, что же ты? Не за падло мне было, просто жизнь у тебя своя, с мужем, и до деревни родной ехать было далёко, вот тревожить и не стала, я бы сама матушке помощь оказывала. А сегодня работала я, Глашенька. Да в поле пахали всей деревней. Муки мешок обещали каждому, вот бы и зажили.  - Ну вот, выплатят вам по мешку муки каждому, дальше чего? Сего одного мешка не хватит на зиму, дай бог хватит до конца осени, а дальше в гроб ложиться с голоду. Остаюсь у вас сегодня до утра, а с утра пораньше ты едешь со мною в Военников. Проживать будешь у нас в усадьбе с мужем, и познакомлю я тебя с ним, ты же его в глаза не видывала.   - Что ж ты? Как я могу принять сие предложение? А как же матушка, с кем она останется? Как одна то будет? И работать завтра я с утра опять побегу. - Но Марья Христофоровна перебила младшую дочь, махнув рукой, - Ну давай, дитятко, поезжай со старшей сестрою в город, хоть в свет выйдешь, а я уже стара баба, терять мне нечего. Поезжай. - Жанна глянула на свою матушку и не нашла слов чтоб ответить или возразить, поэтому просто хлопала глазами как рыба, и молчала, а потом слабо кивнула головой и пошла в дальний угол дома, начиная снимать с себя поношенные временем рубаху до пола и передник, испачканный в грязи от работы в поле и давние пятна от грязи и копыт скота, которые так и не удалось вывести с передника растопленным животным жиром и щелоком, переоделась в старую, бело-жёлтую рубаху для сна, улеглась в постель, чувствуя ноющую боль в пояснице от работы в поле и закрыла глаза, пытаясь выспаться перед завтрашним уездом из родного дома. Её уже не беспокоила боль в плечах и на лопатках от жёсткого, соломенного матраса, за всю жизнь в этом доме и за все сны на этой кровати, она уже привыкла. Мать и старшая сестра остались рядом, тихо беседуя о новостях в деревне и в городе. Они никуда не уйдут, никакой другой комнаты нет, а идти на крыльцо уже поздно, комарье сожрет. Жанна уже не реагировала на их беседу, для неё это было не проблемой.  Ночь прошла будто за секунды, хотя шла больше нескольких часов. Жанна проснулась с криком петухов, мычанием коров за окном, и из-за того, что мать стояла над ней и трясла за плечо так сильно, что у Жанны создалось впечатление, что она вот-вот выпадет из кровати. Девушка тут же подскочила и сонно начала натягивать на себя уже чистую рубаху и передник, в котором и не стыдно поехать в город. Сестра Глафира уже стояла на улице, загрузив в карету пару одёж младшей сестры, несколько закруток из погреба, которые мама дала им в дорогу, а на память о себе, Марья Христофоровна вложила в руку младшей дочери старый, маленький, деревянный крестик. - Ну, дитятки мои, с богом. - Жанна сжала в руке крестик, приложив кулак к груди, потом спрятала крестик в одну из сумок, обнимая мать на прощание. - Я обязательно приеду на ближайшие праздники, клянусь, матушка. - Марья Христофоровна прижала дочь к себе, затянув в объятия и Глафиру, по щекам текли слёзы радости за дочерей, и одновременно слёзы печали от разлуки. Теперь Марья Христофоровна знала, что останется одна в деревне, но была счастлива за своих детей. - Поезжайте, милые мои. Я буду ждать. - Глафира, поправляя подол чайного платья⁹, забралась в карету, помогая сестре залезть и сесть рядом. Кучер шлёпнул по лошадиному крупу вожжами¹⁰, лошади тронулись и карета двинулась из деревни, проезжая мимо родных Жанне мест, проезжая мимо старых улочек деревни, и мимо старого озера, где по воспоминаниям Жанны она провела с сестрой самые тёплые времена, когда она ещё не уехала в город, мама была рядом, в то время ещё никто не думал уезжать, а теперь наша Жанна думала что её жизнь кардинально поменяется. Остаётся верить в лучшее.  ____________________________________________________________  “Бабы с пустым ведром дарили неудачу”1 - старое суеверие, по мнению которого баба с пустым ведром приносила в дом ссоры и ругань;  Порядок2 (устар.) - означает конец города, улицы. Например: “в конце третьего порядка стоит дом”.  Туга3 (ударение на “а”. Устар.) - слово, обозначающее печаль, тоску;  Вековушка4 - одинокая женщина, не бывавшая замужем.;  Отпрысок5 (Устар. Ирон.) - дитя, потомок;  Хлеборобы6 - люди, занимающиеся выращиванием хлеба, зерновых культур.;  Скрида7 - плотно сложенная, сужающаяся кверху масса сена, соломы или снопов зерновых культур.;  Грематуха8 - детская деревянная игрушка, полая внутри, в неё засыпали горох, и игрушка гремела при встряске;  Чайное платье9 - платье женщин XIX века, свободного кроя, вид домашнего наряда дамы, можно не надевать корсет;  Вожжи10 - часть лошадиной упряжки, управлялась кучером.