Бесконечный поезд дружбы

На заброшенной водонапорной башне, под куполом, изъеденным ржавчиной, было их место. Руи сидел на краю, свесив босые ноги в пустоту. Его белое кимоно сливалось с лунным светом, и только красные точки на коже казались каплями вина на снегу. Он не шевелился уже больше часа, лишь его бледно-голубые зрачки медленно двигались, следя за дальним изгибом рельс. И вот, наконец, в темноте туннеля мелькнуло желтое, сонное свечение. Поезд-пожиратель возвращался, плывя беззвучно, как призрак. И на его крыше, как и всегда, сидела маленькая темная фигура. Руи почувствовал, как в груди что-то оттаивает. Он не улыбнулся — его лицо редко выражало эмоции так явно, — но бирюзовые ресницы дрогнули. Поезд, не заезжая на главный перрон, плавно свернул на запасной путь и остановился прямо у подножия башни с тихим, влажным выдохом. Двери не открывались. Пассажиров, конечно, уже не было. Энму спрыгнул с крыши с легкостью кошки. Его белая рубашка была развевающейся, волосы растрепаны ветром. — Руи-и-и! — его голос, звонкий и немного срывающийся, разрезал тишину. — Ты тут! Я знал! Я же говорил ему, что ты тут! Он указал большим пальцем на поезд, который тихо «мычал», тепло исходило от его боков. — Он спорил, говорил, что ты уже ушел к своей паутистой семейке. Но я-то чувствую! Руи спустился по ржавой лестнице, его движения были абсолютно бесшумными. — Я не ухожу, пока ты не вернешься, — сказал он просто. Его голос был тихим, низким для его внешности, и в нем всегда была легкая, шелестящая тембрация. — Ааах, вот видишь! — Энму засмеялся и подскочил к другу, схватив его за рукав кимоно. — Он меня никогда не понимает! Ну, почти никогда. Сегодня было… ой, Руи, просто замечательно! Одна женщина… ей снилось, что она тонет в варенье. В малиновом! Представляешь? Хи-хи-хи! И её последняя мысль была: «Какая липкая смерть!». Липкая! Правда же смешно? Руи смотрел на сияющее лицо Энму, на его бирюзовые глаза, полные безумной искренности. И он не смог сдержать легкий выдох, который мог бы сойти за смех. — Смешно. И липко. — То-то же! — Энму потянул его за собой к поезду. — Идем, идем, у меня для тебя есть кое-что! Он втащил Руи в открывшуюся перед ними дверь — не в пассажирскую, а в маленькую, потайную каморку рядом с кабиной. Там царил причудливый беспорядок: на полках валялись странные безделушки — сломанные часы, чей-то одинокий ботинок, засохший букетик, блестящая пуговица. Энму рылся в груде. — Вот! Держи! Он протянул Руи маленький, старый алюминиевый чайник, совсем простой, но тщательно начищенный до блеска. — Он был у одного старика. Старик всю дорогу крепко держал его на коленях и все бормотал: «Милли, чай готов». А потом уснул. Навсегда. Но чайник… он такой крепкий. Выжил. Думаю, он тебе понравится. Руи взял чайник. Он был холодным. Но в жесте Энму была такая простая, неловкая нежность, что пальцы Руи сжали ручку крепче. — Спасибо, — сказал он, и его красные глаза внимательно смотрели на Энму. — Он… хороший. — Я знал! — Энму казался вне себя от радости. Он плюхнулся на пол, скрестив ноги. — А что у тебя? Скучал? Руи присел рядом, поставив чайник между ними. — Нет. Наблюдал. Папа сегодня снова пытался починить ворота и застрял в них. Мама его отпаривала кипятком. — Хах! Класс! — Энму закинул голову и хохотал, и его смех заполнял маленькую комнату, отражаясь от металлических стен. Поезд тихо вибрировал, словно присоединяясь. — А ты… — Руи начал осторожно, — ты не устаешь? Каждый раз… — Устаю? — Энму перестал смеяться, его улыбка стала задумчивой, но не исчезла. — Нет. Это как… дышать. Или смеяться. Это просто происходит. Они приходят, такие уставшие, такие грустные… и я даю им самый крепкий сон. Навсегда. Это добро, Руи. Я думаю, это добро. Правда? Он посмотрел на Руи с внезапной, редкой искренней вопросительностью, почти уязвимостью. Руи встретил его взгляд. Он видел в этих бирюзовых глубинах не только безумие, но и страшное, всепоглощающее одиночество, которое Энму сам не осознавал. — Для них, наверное, да, — тихо сказал Руи. — Для тебя… я не знаю. — Для меня весело! — Энму снова рассмеялся, но на этот раз смех прозвучал чуть натянуто. Он откинулся назад, упершись спиной в теплую стенку. — А главное, что после этого я возвращаюсь сюда. К тебе. И могу рассказать. И ты слушаешь. Ты никогда не говоришь, что это… плохо. — Потому что это ты, — вырвалось у Руи, и он сам удивился своей прямотой. Он потупил взгляд на свои босые ноги. — Ты мой друг. Я тебя принимаю. Весь. Наступила тишина. Только ровное, живое дыхание поезда нарушало её. Энму смотрел на Руи, на его склоненную голову с торчащими белыми волосами, на хрупкие плечи под кимоно с паутиной. — Ты… самый странный паук на свете, — наконец произнес Энму, и в его голосе не было насмешки, только тепло. — И самый лучший. Он потянулся и легонько ткнул пальцем в одну из красных точек на руке Руи. — Они сегодня особенно красные. Ты замерз? Руи вздрогнул от прикосновения. Оно было легким, как дуновение, но обжигало. — Нет, — прошептал он. — А почему тогда? — Энму не убирал палец, водил им по коже, следя за узором точек. — Не знаю, — соврал Руи. Он знал. Они краснели, когда его эмоции выходили из-под контроля. От волнения. От счастья. От… этого. Энму вдруг убрал руку и зевнул, потянувшись так, что белая рубашка задралась. — Ладно! Я устал от хороших дел. Пойдем на крышу? Луна сегодня огромная. Поезд покатает нас тихонечко, по кругу. Руи кивнул. Энму вскочил, схватил его за руку — уже не за рукав, а за запястье, — и потащил за собой. Его ладонь была удивительно горячей. Сидя на крыше, пока поезд медленно полз по запасным путям, они молчали. Плечо к плечу. Энму иногда что-то бормотал про звезды, похожие на дырки в черном потолке. Руи слушал. И чувствовал, как та ледяная скорлупа, что всегда была вокруг его сердца, дала глубокую, неизлечимую трещину.