Бесконечный поезд дружбы

На краю перрона, там, где свет фонарей не достигал, а тень от водонапорной башни ложилась густым бархатом, стоял Руи. Он казался призраком — маленькая, хрупкая фигурка в белом кимоно, усыпанном тончайшими серебристыми рисунками паутины. Его кожа была белее снега, а на её поверхности, будто капельки крови или спелые ягоды, выделялись алые точки. Белые волосы, жесткие и тонкие, как настоящие паучьи лапки, торчали в разные стороны, обрамляя лицо с детскими, но не по-детски серьезными чертами. Его глаза были самым странным: кроваво-крадные белки, обрамленные густыми бирюзовыми ресницами, и в центре — бледно-голубые, почти прозрачные зрачки, словно льдинки. Он смотрел, как поезд отчаливает в темноту. Не на пассажиров. Даже не на сам состав. Его взгляд был прикован к маленькой фигурке на крыше, которая теперь была лишь силуэтом с летящей на ветру чёлкой. Руи не шевелился. Он стоял босиком на холодном камне, и мурашки не бежали по его коже. Он чувствовал, как от движущегося поезда тянутся невидимые нити энергии — липкие, сонные, смертоносные. Он, демон-паук, чувствовал вибрации этой паутины лучше кого бы то ни было. И где-то в глубине, в том месте, которое он редко посещал и которое называл «сердцем», что-то сжималось. Не от ужаса. От понимания. Руи редко бывал дома. Стены семейного логова, сплетенные из шелка и тишины, давили на него. Глуповатый отец, вечно бряцающий клешнями у входа; заботливая, но удушающая вниманием мать; старшая сестра, поглощенная хозяйством; мрачный брат, не вылезающий из своей кокон-комнаты… Они были его семьей. Он любил их. Но рядом с ними он всегда был «маленьким Руи», «паучонком», существом, за которым нужно присматривать. А с Энму… С Энму он был просто Руи. Другом. Он вспомнил, как впервые увидел связь Энму с поездом. Как тот разговаривал с бездушной, казалось бы, машиной, а она отвечала дрожью металла, скрипом тормозов, похожим на смех, и как однажды, когда Энму задумался у рельсов, состав сам подкатился к нему и очень аккуратно, почти нежно, уперся «носом» ему в спину, обнимая. В тот момент на лице Руи, обычно невозмутимом, появилось изумление. А потом — редкая, искренняя улыбка. Рядом с Энму он мог позволить себе быть другим. Мог молчать, не вызывая вопросов. Мог внезапно рассмеяться над его абсурдной шуткой. Мог чувствовать себя не паучонком, а тем, кем он был на самом деле — древним, но одиноким существом. Поезд скрылся в туннеле, унося с собой своего водителя-палача и три десятка обреченных душ. Руи глубоко вздохнул. Воздух все ещё пах Энму — смесью железа, сладкой ваты и чего-то электрического, как перед грозой. Он развернулся и бесшумно пошел прочь, его босые ступни не оставляли следов на пыльном полу. Он пойдет к их обычному месту — на заброшенную водонапорную башню, откуда видна вся ветка. Будет ждать, пока на горизонте не появится знакомое желтое свечение и крошечная фигурка на крыше, радостно машущая ему рукой. А потом Энму будет взахлеб, с диким смехом и шизонутой жестикуляцией, рассказывать о поездке, а Руи будет слушать, кивая, и его бледно-голубые зрачки будут светиться тихим, непривычным теплом. Ведь они были лучшими друзьями. А друзья не судят. Они просто принимают. Весь этот ужас, всю эту странность, всю эту одинокую жестокость и тихую преданность. И Руи знал: когда поезд вернется, Энму привезет ему что-нибудь. Какую-нибудь безделушку, забытую пассажиром. Или просто сядет рядом, плечом к плечу, и будет молча смотреть на звезды, чувствуя теплое, беспокойное мычание своего стального друга где-то внизу. И в этот момент Руи будет чувствовать себя любимым. И родным. Он ускорил шаг. Впереди была долгая ночь ожидания. Но оно того стоило.