Tanz mit mir/ Потанцуй со мной

«Пойдём со мной, я подарю тебе порох

Не подавлюсь, пережую всех, кто дорог»

uncle pecos — Гемини

𓆝 𓆟 𓆞 𓆝 𓆟

Стоило ли прожить полжизни у воды, чтобы оказаться связанным с огнём на всё отведенное ему до смерти время? Уилл не уверен, что он готов к этому. Как вообще можно быть готовым к тому, что на самом деле ты — прирожденное чудовище? Ужас исказил его красивое лицо, он оттолкнул от себя талмуд с изображением фамильного стяга, мотая головой как оглушенный конь. Голос в голове зашептал громче, чем во снах, тени со злобными ликами обступили плотным кольцом. Не стало ни солнца, ни луны, ни звёзд — одна густая, непроглядная мгла. — Нет. Нет, нет, нет… — Он погружается в это отрицание с готовностью смертника. Глаза его мечутся по притененному обеденному залу, да только ничего не видят — паника шорами перекрыла все способы восприятия мира. Омега встаёт с намерением уйти, но путается в своих ногах и с гулким стуком падает на спину, нелепо взмахивая руками. Уилл не слышит, как царственный альфа отодвигает свой стул, не слышит его быстрых шагов, но ощущает жар его прикосновений к своему лицу, сладость его дыхания после вина, нотку крови и пепла в его естественном аромате… — Мейстера! Живо! Уилл хочет сказать, что не стоит никого звать — его жизнь вообще всего этого не стоит — но чья-то безжалостная рука сдавила ему горло и мешает сделать вздох. Охладевший до морозного воздух со свистом лезет в непослушную глотку и застревает там, в лёгких начинается пожар. Он сипло хохочет, хватаясь за удушающий ворот нижней сорочки, и с треском разрывает её тонкий покров на себе, царапая ногтями кожу и пытаясь разодрать короткими ногтями себе грудь. Пытаясь снова начать дышать. Снова быть живым. — Я… Я — дракон, ха-ха-ха, — голос его звучит хрипло, звучит страшно. В расширенных зрачках нет страха, нет гнева, нет радости… В этих диких глазах нет Уилла Грэма. И Лектер впервые не знает, что ему делать. Могло ли безумие, свойственное богам и драконам, накрыть омегу так скоро? Прижатое к полу тело мужчины бьёт крупной дрожью, оно со скрежетом пытается вдохнуть, а затем вырывается из крепкой хватки лорда, опускаясь с ним рядом на четвереньки. Нутро обжигает калёным железом: оно разбегается по венам и ползёт через пищевод наружу, — Я — дракон? Тогда вот вам моё пламя. Омегу рвёт прямо на пол. Он давится между сотрясающими его позывами, кашляет и снова извергает поток до слёз зловонной жижи. Алые от выпитого вина лужи кажутся чем-то угрожающим, чем-то зловещим. Кислый запах желчи режет альфе глаза. Звенит тяжелая цепь, заглушая и без того неслышную поступь мейстера. Уиллу кажется, что по его горлу и впрямь бежит огонь, что от его жара плавится его глотка, а щеки жжёными ошмётками свисают с обнаживших свою белизну костей лица. Обессиленный, новоиспечённый всадник валится на спину, пытаясь сквозь слезы разглядеть что-то на плывущем кругами закопченном потолке. Ослепленный не своей болью, он громко ревёт, отталкивая холодный ошейник чьих-то заботливых рук от себя подальше. Омега трепыхается на полу, как выброшенная на берег форель, разбивая локти о безразличный камень, пока не переворачивается обратно на живот, снова извергая из себя вязкие потоки желчи. — Что случилось? Что происходит? — Фредерик застывает в дверях, парализованный страхом. Ужасом, что ледеными руками обхватывает его за лодыжки и мешает сдвинуться с места. — Впервые вижу такой припадок. Усмири его, во имя Рглора, Чилтон! Чилтон, побери тебя Пекло! — мокрая от чужой рвоты рука принца звонко шлепает мейстера по щеке, заставляя вернуться в реальность, — Я сказал. Найди способ. Остановить это. Потому что иначе, — в винно-желтых глазах Ганнибала ворочается что-то опасно голодное, шуршит сухой чешуёй и скалит белоснежные зубы, — иначе я уничтожу тебя. — Сию минуту, мессир. Мне понадобится маковый дым и я вернусь, — альфа спешно кланяется и почти бежит в свой рабочий кабинет, надеясь лишь, что за время его отсутствия ничего не изменится в худшую сторону. На выходе он сталкивается с услышавшим крики личным стражем принца — альфа с каменным выражением лица наблюдает за сменой эмоций на физиономии мейстера. — Что там? — Заместо ответа Чилтон с трудом отталкивает рыцаря от себя, в его дымчатых глазах читается страх напополам с отвращением — ещё бы, какой-то выродок смеет вызнавать у него о происходящем, путаясь под ногами. — Не твоего ума дело, отродье. — Будь он помоложе — сноб и лицемер Чилтон уже собирал бы свои белые ровные зубы с пола после его оплеухи. Но годы взяли своё — теперь ему всё равно на пустой лай собак. Даже таких породистых, как этот хвалёный мейстер. Под скрип кожи новой портупеи и звон своего цвайхендера мужчина отворяет тяжелую дверь и входит в окутанный кислым зловонием желчи обеденный зал и замирает, когда его повелитель поднимает склоненную над потерявшим сознание Грэмом голову. Лектер придерживает содрогающегося уже в сухих спазмах омегу, перегнув неприятно отяжелевшее тело через своё колено. В душе расправила слюдяные крылья хрупкая, незнакомая ему паника — тело тяжелеет перед уходом. Но если раньше мужчина в силу возраста был не готов потерять кого-то, то теперь он просто был не согласен мириться со смертью. — Могу я чем-то быть полезен сейчас, мессир? — И пусть у рыцаря всего один глаз, это совершенно не мешает ему увидеть то, как побелели от напряжения костяшки на руках вцепившегося ястребом в чужую рубаху Ганнибала. Этот омега чем-то зацепил его. — Вряд ли, Дункан. Но я признателен, что ты сейчас здесь. Он отвоюет кровью и огнем душу синеглазого омеги у Неведомого, Безликого и еще сотни богов, если это потребуется. Он сам обернётся драконом, чтобы сохранить эту глупую жизнь. Жизнь, которая ощущалась невероятно правильно в его ладонях. Мейстер торопливыми шагами вошел в трапезную, на ходу чиркая огнивом и поджигая зажатый в дрожащих пальцах маленький пучок пропитанных маковым молоком ароматных трав. Теплый белёсый дым поплыл по давящему полумраку, как туман по горным вершинам. — Это успокоит его, снимет судороги и позволит выспаться. Мессир, переверните его, пожалуйста. Ну же, помоги его светлости, истукан, — Фредерик жестко толкает Дункана в укрытое сполдером плечо, побуждая к действию, а сам дует на пучок в руке, понемногу снова розовея щеками, переставая опасаться за здоровье свалившегося с небес на его голову омеги. Почти как камень, что срывается со старой расшатанной кладки замшелого бруствера. Уложенный уже лопатками на чужие колени и придерживаемый принцем, Уилл вдыхает тягучий маковый дым и довольно скоро затихает, руки его безвольно опустились вниз, едва касаясь прохлады пола кончиками пальцев. Рыцарь трёт заслезившийся от макового дыма свой единственный глаз рукой, отступая вглубь помещения — к столам и освобождая путь к выходу — он здесь более ничем не поможет. Плеск крови и звон клинка — вот язык, на котором он говорит без акцента. Смертельный танец в центре битвы — вот, где он действительно хорош. Там, где есть власть — всегда будут желающие ее отобрать. Ганнибал знал это лучше многих карманных военачальников, которые держали меч в руках лишь для его шлифовки и салютования на площадях Королевской гавани. Альфа не считал должным уважать их: холёные, гладкие как кони на выездку, не знавшие ни голода затяжных походов, ни жалящей боли от кровожадной стали. Лектер уважал боевой опыт, когда истории в книге мироздания писались кровью и шрамами, когда человек клыками и когтями доказывал своё право на жизнь. Когда его действия были гораздо громче его слов. Глава стражи чернокаменного Гнезда Морей был именно таким. Ничем не уступающий своему повелителю в росте, он выглядел даже более массивным, но не было величавости или спеси в его широкоплечей фигуре. Альфа ходил с чуть опущенной головой, все время пряча за серебряной от времени челкой шрам и отсутствие левого глаза. Гора спокойствия и мышц, но совершенно не стоило обманываться: альфа с легкостью сворачивал шеи, то бесшумным ветром проникая в лагерь врага, то тараном врываясь с двуручным мечом в гущу сражений. Сэр Дункан Весёлый, непризнанный бастард дома Лектеров, везде по возможности следовал за своим единокровным младшим братом подобно тени. Потому что его единственной целью стало сохранение его единственного родственника в живых. Потому что драконы не должны умирать. А Дункан уже видел, как погибают драконы. Он как раз только получил посвящение в рыцари, когда в битве над Божьим Оком два самых сильных дракона и мечника того времени убивали друг друга. И теперь черепа Караксеса и Вхагар украшали тронный зал Красного замка в Королевской гавани. И видеть такое снова… Нет. Нет, Дункан сделает всё, что в его силах, чтобы подобное никогда не повторилось — даже ценой своей жизни. Седой от времени, а не по крови Дункан Уотерс проводил взглядом своего лорда, что понес прочь доверчиво уронившего кудрявую голову на его плечо омегу. И предчувствие чего-то большого и неизбежного тревожно заворочалось внутри него.

𓆝 𓆟 𓆞 𓆝 𓆟

Его баюкало на мягких теплых волнах, словно он снова оказался в далёком детстве. Вода ласкает кожу, словно бархатная на ощупь и совершенно не холодила разгоряченную обманчиво-ярким осенним солнцем спину. — Уилл, просыпайся. О, это же его отец. Он всё так же молод, как и в день, когда пропал в море. Грэм-старший, расправив широкие плечи, расслабленно сидит в побитой временем лодке, в его обласканных розовыми лучами солнца волосах играет седина, а вокруг насыщенно-синих глаз рассыпались смешливые трещины морщинок. — Тебе надо проснуться, сынок. Надо проснуться. Он уже ждёт тебя. Ветер качает лодку, ерошит темные кудри отца и сына, растирает такие знакомые черты лица, как мазки краски в палитре или неловкое движение кистью по сырой фреске. — Я скучал по тебе днями и ночами — так долго, что соль от слёз высветлила мои глаза, — омега подавленно заглядывает в уже совершенно непохожее на воспоминание об отце нечто, — Я медленно начинаю забывать черты твоего лица, пап. Я уже не помню, как ты смеялся, как выглядела твоя улыбка… — Горечь наполняет его грудь, тянет за жилы где-то в горле, заставляя язык онеметь, как будто он снова стал тем маленьким мальчиком, который искал утешение в тоскующих криках чаек и холодном свете далеких звёзд. Первое время Уилл скучал — действительно скучал по отцу. Ему не хватало той стойкости, той уверенности в будущем, той суровости к трудностям. И оставшийся совсем один против жестокого мира, Уилл дал слабину. Он треснул, как трескается хрупкая маленькая ракушка неудачливого моллюска, попавшая под сапог пьяного морехода. И перламутр его души раскрошился, приобрел неровности в своём рисунке, нарастив ещё более толстый слой на месте трещин. Сопляк. На косые взгляды подпитых мужчин в таверне юный, только давший в рост в плечах, Грэм предлагал выйти и померяться силами. Его били от скуки, а он каждый раз дрался как в последний. Зато когда болело тело — некогда было болеть душе. Мужик, мужик. А сам как баба. На сочувствующие щербатые улыбки веснусчатых рыбацких девок он зубасто скалился на манер ухмылки, да дыбил пушок на шее, словно одичалый пес. Попытка женитьбы ничем хорошим не закончилась. И пусть среди местных Молли была одной из самых красивых и здоровых женщин, да только вот не смог он заиметь от неё наследника, как бы ни старался. Две течки прожил он с нею, а потом их развели. Безумец. Успевший рассказать о его природе отец ничем не помог. Уилл почти терял рассудок на третий день течки, плача и завывая на пару с ветрами, бросаясь на запертую дверь с ненавистью и отчаянием. Что-то в его чреслах горело, болело и требовало… Но требования были неясны. Испачканные семенем и прозрачной смазкой из срамного места простыни омега с ненавистью натирал на рубеле, почти до крови истирая свои пальцы. Время шло, и напуганный детёныш превратился во взрослого опасного зверя. Волк среди овец. Одинокий в своей силе. Сильный в своём одиночестве. Омега, лишенный рода и племени, рожденный в бегах, выросший в неприятии себя. А теперь у него есть дракон. И будь он и вправду безумен, как говаривали соседи — деревушка у Песочного мыса уже рассыпалась бы хлопьями пепла на ветру. — Я всегда буду рядом с тобой, — прошептал мужчина, поглаживая его шершавой — точно такой же, как и запомнил омега — ладонью по щеке, — В каждом твоем шаге и в каждом твоем взлёте. Не забывай об этом. И Уилл чувствует, что его родитель прав, когда его со спины обвивают такие знакомые руки незнакомца из снов, останавливая ладони прямо над заполошно стучащим сердцем. Сердцем, что забывало про сон и еду, что помогало сирым и убогим, что было любящим, но не любимым. Холодным. Грубым. — Ты никогда не будешь один, Уильям из дома Грэмов. С тобой твой род, отвага и честь. — Запах за спиной кажется родным, въевшимся в его одежду и кожу, — С тобой валирийская кровь. И ярость твоего дракона. Рука, что секунду назад медленно и почти любовно гладила его по груди и плечам, резко поднялась к открытой шее омеги — без угрозы, но с предупреждением ухватывая за челюсть. Властная ласка, показывающая статус. — Будь собой, Уильям. И не поддавайся страху. У всадника нет страха. У всадника нет страха. Есть только пламя. Проснувшись, Уилл впервые почувствовал себя отдохнувшим — действительно отдохнувшим. Отсутствовала привычная ломота в теле, не было тошноты или головной боли — только нега и легкая сонливость, когда хочется укутаться одеялом с головой и снова провалиться в сновидения. Игривые утренние лучи, окрашенные цветочными витражами, разноцветными пятнами рассыпались по приспущенному с одной стороны балдахину над кроватью, скакали по корешкам книг в шкафу в углу, отражались от поставленных в изножье постели чьих-то ножен… Мужчина успевает заметить, что возле его постели приставлено резное, обитое темно-зеленым бархатом кресло, продвинутое почти вплотную к ложу. А в нем, мирно уронив голову себе на грудь, спит лорд Лектер. Альфа, одетый в тонкую ночную сорочку, почти бесшумно сопел, сжимая в расслабленных руках какую-то книгу. Когда Уилл завозился на постели, янтарные глаза открылись, цепко впиваясь взглядом в синеву грэмовых радужек. Омега не знает, как человек может обладать такими глазами — у них словно двойное дно: наверху плещется и искрится на солнце янтарное золото, а глубже, нежась в редко достигающих кровавого дна лучах, скрывалось чудовище, гораздо более страшное, чем драконы. Голос Лектера запускает табуны мурашек по бледному телу, когда произносит с лёгкой после пробуждения хрипотцой: — Доброе утро, Уилл. Как ты себя чувствуешь? — Ганнибал одаривает его кошачьей улыбкой, лишь слегка показывая острые грани зубов — без агрессии, не пытаясь напугать. Он добровольно сел на спину дикого дракона — вряд ли его напугает даже львиный оскал. — Голоден? И в этом льющемся мёдом голосе, в интонации, в том, как эти двоякие глаза смотрели на него — во всём этом было нечто необъяснимо, противоестественно родное. Хотелось припасть на брюхо и радостно скалить клыки в ответ, хотелось услышать этот голос снова с таким теплом. Уилл чувствует, что он голоден. Пекло, он чертовски голоден. Во всех возможных смыслах. — Issa. Казалось, что в этот момент комнату освещало не только солнце, но и искра из самого черного и холодного сердца во всем Вестеросе — сердца Пожирателя Драконов.