как на Гансмоуке живется?

      Зази-младший-третий приник к окну, отождествляя свою слежку с упертым зомби-взглядом в монитор во время ночного рейда, где каждый пиксель — на вес золота. Его пальцы, привыкшие к WASD и быстрым кликам, теперь едва шевелились на семейном девайсе, зумя картинку.       — Мм-м, эти две — чистый кооп-мод в стелсе, — хмыкнул он, жуя жвачку уже почти битый час, его скулы ныли. — Не просто порно, а чистый лор. Но непонятно, чего Средний брат просит копии.       В душной конторе Бернаделли, среди стопок полисов и гудения старых компов, сидели они — Мэрил и Милли. Две женщины, связанные не одним годом, не одной бедой, а чем-то куда глубже: любовью, что пережила переход Милли, открытыми ночами разговоров, когда одна еще была «он», а другая уже знала, что останется навсегда. Зази не понимал этой нежности — для него все было фармом, лутом, скринами для Старшей и контрабандой бля Среднего. Но даже он, задрот без эмпатии, почувствовал, как в этой комнатке из-за них все пропитано теплотою интимности.       Мэрил Страйф держала спину прямо, как всегда — во время подработки офисная фифа в очках с тонкой оправой, хотя в повседневности предпочитает линзы, волосы собраны в аккуратный пучок, блузка застегнута до верха. Ее голос, когда она отвечала на звонок, был ровен, с легким южным протяжным акцентом Гансмоука:       — Страховая компания Бернаделли, добрый день, мэм. Чем могу помочь вам сегодня?       Но под этим фасадом профессионализма тело ее уже трепетало, щечки заалели.       Милли, ее Милли — высокая, мощная, с широкими плечами и мягкими изгибами, что пришли после гормонов, — пряталась под столом. Рост ее был проклятием в таких местах: ноги едва помещались, спина ныла, но здесь, в этой тесноте, она находила убежище. Убежище в Мэрил. Мэрил была ее живительным ручейком.       Милли подняла голову, ее длинные волосы коснулись бедер Мэрил, и губы — полные, чуть припухлые от поцелуев прошлой ночи — прижались к внутренней стороне тонкого бедра. Кожа Мэрил была теплой, слегка влажной от дневного жара, с едва уловимым запахом лосьона для бритья, что они делили на двоих; домашнего. Милли вдохнула его, и язык ее скользнул выше, нежно, медленно, щека коснулась ткани белья, что Мэрил сдвинула в сторону еще час назад, когда офис опустел. Вульва и лобок Мэрил были гладкими, приятными, влажными, и рот Милли наполнился ее вкусом — знакомый, любимый, солоноватый с ноткой сладости. Она вылизывала медленно, кругами, начиная от входа и поднимаясь к вершине клитора, что твердел под языком.       Мэрил сжала трубку крепче, пальцы побелели.       — Да, мэм, ваш полис покрывает ущерб от… от наводнения, если оно не искусственное… — голос дрогнул, но она держалась — годы вместе научили ее этому: прятать страсть за словами, делить тайну в открытом мире. Она любила Милли с тех пор, как та была еще мальчишкой с грустью в глазах, любила через все изменения, через слезы и радость перехода, даже если это выступало в конфликте с идеологией Мэрил. Открытые отношения — их выбор: свобода, но с якорем друг в друге. Сейчас этот якорь был под столом, и Милли сжимала свой член в кулаке — толстый, горячий. Она дрочила себе медленно, в такт языку, чувствуя, как смазка смазывает ладонь, как тело наливается тяжестью желания. Но главное — Мэрил. Ее вкус, ее тепло, ее тихие вздохи, что Милли ловила губами.       Кожа Томпсон, слегка шершавая на руках от игры в баскетбольной лиге и постоянных тренировок, теперь нежно гладила бедра Мэрил, оставляя следы тепла. Та ощущала каждое движение языка: как он проникает внутрь, лаская стенки, собирая влагу, как губы Милли смыкаются вокруг клитора, посасывая мягко, ритмично, вызывая волны, что поднимались от лона к груди, выше, выше, выше, оставляя щекотку под языком и на миндалинах. Не выдержав, Мэрил скинула туфли — тихо, незаметно. Ее ножки, маленькие, с аккуратными пальчиками в тонких нейлоновых носках, скользнули вниз. Она нашла член Милли — горячий, пульсирующий, головка гладкая, влажная. Ступни обхватили его, сжимая, скользя вверх-вниз: большой палец массировал уздечку, пятка прижималась к стволу, не доставая до основания. Томпсон выгнулась под столом, ее дыхание стало прерывистым, язык замер на миг, а потом заработал яростнее — глубже, быстрее, вылизывая каждую складочку, проникая, имитируя то, что скоро могло бы быть. Не было от этого удовольствия у Мэрил, Милли делала это потому, что жаждала. Жажду восполнить не получалось: Страйф всегда была так бесконечно близко и далеко. Она ткнулась лицом в ее бедро, прикусывая, заглушая стон, когда ее член стал тверже, наливаясь кровью. Еще немного — вот так, да, позволяя ножкам Мэрил неловко дрочить ей; сперма брызнула горячими толчками на носки, пропитывая ткань, стекая по ступням.       К этому времени Страйф как раз решила вопросы с клиентом.       Мэрил стянула носки — липкие, теплые от спермы — и бросила в урну, морща носик: — Фу, нашла время, блин. Нельзя было подождать? — ворчала она.       Телефон пискнул. Tinder: «Взаимная симпатия!» Фото — слащавый хиппи в желтых очках, красной косынке, радужной футболке, с блаженной улыбкой и браслетами. Вэш. Ищу лав энд пис в этом мире.       Он тут же написал ей и пригласил на свидание. Мэрил хихикнула: — Ого, напористый какой. Кто-то новенький в городе.       Согласилась на встречу.       Милли выглянула, обнимая ее ноги: — Если хочешь — иди, но будь осторожна.       — Он вообще пишет что можно двойное свидание будет устроить, если есть подруга.       — М? Странная какая-то тема… — Милли вернула белье Мэрил, и надела на ее ножки туфли, прежде чем вылезти из-под стола и открыть дверь в офис. Подошла к окну, чтобы проветрить комнату; Зази-младший-третий тут же юркнул в куст.       — Пойдешь, Милли?       — Сначала тет-а-тет сходи, объясни наши отношения, если все хорошо будет, то потом уже.       Мэрил уперла руки в стол, и стул на колесиках откатился назад, повернувшись. Печатала увлеченно что-то в телефоне, подставила щеку под поцелуй Милли.       — Да, резонно… Решено! После подработки договорились сходить в парк.       Милли изогнула бровь, но парк это тоже здорово, и ее сомнения растворились видя улыбку Страйф.

<…>

      Они сидели на лавочке.       Мэрил, под строгим контролем Милли накрасилась, оделась в сетчатую фотку и топик, взяла сумочку и направилась… в парк. Ну, как минимум этот пустырь значится на картах «Парк имени Куронеко». Говорят, что деревья еще не успели высадить. Возможно, мэр выделенные деньги украл на огромную песочницу, в которой он любит рыться и играть в гольф лапками.       Мэрил решила, что даже если выйдет из свидания ни с чем, она хотя бы вдоволь выговорится и насрет в мозги этому растаману. Как он посмел прийти к ней под кайфом?       — Я никак не могу себя заставить сесть за последний учебный проект. Думаю уже открыть такую картинку, знаешь, как делают… вешают себе немецкого солдата чтобы смотреть, бояться и работать. А я буду смотреть на него и представлять, что он беременный, голодный, холодный, и если я не напишу абзац этой работы, он останется без еды и у него будет выкидыш. Нормальная идея или меня уже проще усыпить? Только честно, Вэш.       — Да нормально. Я так соски бывшему облизывал, а во рту становилось вязко от этого. Представлял что это неспелая хурма, которую собирал несчастный маленький черный сиротинушка в Африке, и его становится жалко, поэтому продолжал.       Приехали. Мало того что от него пахнет специфичным запахом травки, так еще и о бывших заговорил. Мэрил насупилась: — Что?       — Ты никогда хурму не ела?       …причем тут это?       — К чему ты это сказал?       — Диалог поддержать с красивой девушкой.       То, как комплимент был сказан между делом, заставило Мэрил приосаниться.       — Зачем бывших вспоминать, ты, чертов накуренный растаман?       — Могу о нынешнем рассказать. И вообще! Я накуренный, но не растаман. Не все торчки растаманы, но все растаманы торчки, — он поднял пальчик вверх, будто цитируя кого-то. — Будешь конфету?       — Поняла, извини. Стоп. Ты тоже в открытых отношениях?! — она долго глядела на протянутую мятую конфету в фантике и, испытав укол любопытства что превышал все подозрения, взяла сладость. Глазурь на жаре растаяла, и Мэрил пришлось слизать конфету с шуршащей обертки. Тепло. Приторно сладко. Вкусно. — Спасибо.       Вэш подождал, пока она прожует, и энергично закивал.       — Тоже? Ого, что-то общее! Прикол, милая. Да. Да. Пожалуйста.       Вэш откинулся на спинку лавки (которая, по факту, была просто ржавой железкой, врытой в песок) и лениво почесал под красной косынкой. Желтые очки съехали на кончик носа, он смотрел на Мэрил поверх них — взгляд был теплый, обкуренный и какой-то до неприличия честный. Честность опьяняла.       — В общем, я вот тоже с Николасом в таком формате живу. Он сначала меня хотел «вправить в веру», а потом… ну, понятно, чем кончилось. Теперь мы просто два грешника под одним кустом, хех.       Он хихикнул и многозначительно поправил ширинку. Куст внутри явно почувствовал внимание и слегка шевельнулся, будто здоровался.       Мэрил чуть не подавилась остатками конфеты.       — Подожди, ты это серьезно про «куст» написывал? Я думала, это просто… мем какой-то.       — Мем? — Ураган поднял бровь. — Да я живой мем, детка. Хочешь — покажу. Только предупрежу: после меня у тебя может появиться внезапная любовь к природе и желание голосовать за легалайз.       — «Милая» было лучше «детки», иначе чувствую себя как в дешевом порно, — Мэрил фыркнула, но уши ее уже предательски горели. Она отвела взгляд в сторону барханов и вдруг… понеслась.       — Слушай, у меня тоже… все сложно. Милли — она вообще огонь. Высокая, как вышка, плечи шире моих мечтаний, все ее зовут «Автомат Милли», потому что… ну… у нее там… серьезный калибр. Она в женской лиге играет, всех рвет, трофеи таскает. Баскетбол, в смысле. Я рядом с ней чувствую себя мелкой занудной дурой, которая только и может, что в полисах ковыряться. Она меня на руках носит, когда я грущу. Реально носит. Как принцессу. И при этом никогда не давит, никогда не ревнует по-мелкому. Она… идеальная, блин.       Она замолчала на секунду, потом продолжила тише, ибо уже не могла остановиться:       — Но… сексуально она меня не очень… заводит. То есть я ее люблю. Очень. По-настоящему. Но когда мы в постели, я все время думаю: «боже, это же Милли, моя Милли», и от этого как-то… не так, как мне иногда хочется. А она понимает. Поэтому мы и открыли. Она сама предложила. Сказала: «Если тебе нужно что-то другое — бери, только возвращайся ко мне». Думает, что это из-за того, что она была мужчиной когда мы в отношения вступили и вдруг перестала. И я… я сейчас вот с тобой сижу и чувствую себя последней предательницей, хотя она сама разрешила.       Мэрил закрыла лицо руками.       — Бляяя, зачем я тебе это все вываливаю? Мы знакомы сорок минут, а я уже рассказываю про член своей девушки и свои сексуальные проблемы. Я конченая. Совсем больная.       Вэш заржал — громко, от души, даже закашлялся от смеха. Потом мягко оттянул ее руки от лица, заглянул в глаза, улыбался так тепло.       — Эй, эй, не прячься. Это охуенно честно. Мне нравится. Большинство людей вокруг носят маски по три метра толщиной, а ты вот так сразу — бац, и вся на ладони. Круто. Ты — крутая. Не больная, окей?       Он наклонился ближе. От него пахло травой, дешевыми конфетами и чем-то сладко-мускусным.       — Знаешь что? Давай сделаем двойное свидание. Сегодня вечером. Ты с Милли, я с Николасом. Он, кстати, тоже… открытый. Будет весело. Можем даже в его церквушке на окраине собраться. Там мягкие скамейки и никто не мешает.       Мэрил смотрела на него огромными глазами. Сердце колотилось где-то в районе горла.       — Сегодня?.. Прямо сегодня?       — А чего тянуть? Солнце еще высоко, травка свежая, Милли, надеюсь, не против будет посмотреть, как ты со мной обжимаешься. Если хочешь обжиматься, конечно. А Николас… ну, он сначала поворчит про «либеральный разврат», а потом сам первый полезет. Проверено.       Она прикусила губу. Потом медленно кивнула.       — Ладно. Давай сегодня. Только… я сейчас Милли напишу. А ты своему попу звони. Но если он начнет читать мне проповедь про геенну огненную — я сразу сваливаю.       Ураган широко улыбнулся, поцеловал ее в щеку — вот так, сразу! невероятно платонически-мило! — и достал древний кнопочный-кирпич-телефон, начал тыкать в кнопки.       — Договорились, милая.       …       Где-то на вышке Зази-старшая медленно опустила бинокль. На губах играла тонкая, хищная улыбка.       — Записать. Все камеры на вечерний слот. Это будет жирный архив.       Зази-средний рядом тихо простонал:       — Сука, я уже чувствую, что сегодня опять не высплюсь… Почему ты заставляешь меня шпионить за бывшей моей любовью, сестра?

<…>

      Мэрил почти легла на лавку, глядя, как солнце медленно сползает к горизонту, окрашивая песок в оранжево-розовое. Телефон в руках уже дважды пиликнул — сначала от Милли («Уже закончила, не против, заедешь за мной, если что, люблю»), потом от Вэша Урагана, который в это же время бродил туда-сюда, разговаривая и в сердцах жестикулируя единственной рукой, будто собеседник мог его видеть.       — Все, — наконец сказал он, удовлетворенно выдыхая. — Николас сказал, что в шесть будет. Милли тоже свободна, да?       — Да, — Мэрил кивнула, улыбаясь уголком рта. — Она как раз после тренировки. Говорит, сегодня всех разнесла, тренер чуть не плакал от счастья.       — Круто. Значит, в шесть. А до этого… — Вэш потянулся, хрустнув позвонками, — тет-а-тет у нас еще часа полтора-два. Не пропадать же добру.       Мэрил хмыкнула, но уже без той нервной колючести, что была в начале. От жары одежда прилипла к спине, а волосы начали выбиваться из прилизанной прически.       — Боже, как душно… Я сейчас растаю. Серьезно, чувствую себя мороженым, которое забыли в машине.       Вэш глянул на нее, потом на пустой кошелек, который демонстративно вывернул из кармана.       — Денег — ноль целых хуй десятых. Но зато есть гитара. Идея?       — Какая?       — Пошли в центр этого «парка». Там хоть тень от каких-то кривых… деревьев? Зданий? Ну, и людей побольше. Я сыграю пару песен, может кто кинет монетку. А то ты реально сейчас в лужицу превратишься.       Мэрил закатила глаза, но встала.       — Ладно, рок-звезда. Веди.       Они медленно побрели через пустырь, который гордо именовался парком. Ураган тащил на плече старую акустику: потрепанную гитарку с облупившейся наклейкой «PEACE» и выцветшим рисунком листика. Мэрил шла рядом, обмахиваясь сумочкой, уже не стесняясь того, как тонкая ткань шорт липнет к бедрам, как пот тонкой струйкой скатывается по спине, оставляя холодноватую дорожку. В этом было что-то интимное, почти стыдное — идти вот так, бок о бок с чужим человеком, и не прятаться.       В центре действительно было чуть прохладнее — несколько чахлых деревьев отбрасывали жалкие пятна тени, вокруг бродили редкие прохожие: кто-то выгуливал собаку, кто-то просто сидел на корточках в телефоне. Вэш выбрал место под самой большой пальмой, сел на песок, скрестив ноги по-турецки, положил гитару на колени, коснулся струн — и в этот миг Мэрил вдруг поняла, что смотрит на его пальцы слишком долго.       — Ну что, публика, — он подмигнул ей, но в этом подмигивании не было привычной наглости; скорее — робкая, почти мальчишеская просьба: посмотри, пожалуйста, побудь здесь. — Сейчас будет импровизация в стиле «любовь, трава и республиканский закат».       У него была одна рука, так что аккорды зажимал каподастр.       Мэрил сначала стояла, скрестив руки — щит, поза, привычка. Потом медленно опустилась рядом на песок, подтянула колени к груди, словно пытаясь спрятать сердце. Промычала что-то не в такт — и тут же замолкла, пристыдившись собственной неловкости.       А Вэш запел.       Сначала тихий перебор, потом голос — неожиданно мягкий, почти шепчущий, словно он боялся спугнуть то, что сейчас происходило между ними. Это был регги-кавер на старую песню — «Don't Fence Me In», ту самую, которую когда-то пели Roy Rogers и Bing Crosby аки ковбойские звезды. Но в его исполнении она звучала иначе: не бодро, не победно — а с какой-то щемящей тоской по чему-то недостижимому.       — Просто отпустите меня, дайте мне проскакать в моем старом седле       Под небом Запада       На моем кэйюзе, дайте мне отправиться далеко-далеко,       Пока я не увижу, как из-за горизонта поднимаются горы.       Я хочу доскакать до хребта, с которого начинается Запад,       И глядеть на луну, пока я не лишусь чувств.       Я не могу смотреть на конские путы и не выношу ограды.       Не запирайте меня.       О, дайте мне землю, много земли под звездным небом.       Не запирайте меня.       Дайте мне проскакать по бескрайним просторам, которые я люблю.       Не запирайте меня.       Дайте мне быть собой на вечернем ветерке       И слушать шепот тополей.       Вышлите меня отсюда навсегда, но прошу вас:       Не запирайте меня.       Мэрил показалось, что эти слова обращены не к случайным прохожим, а к ней. К ней одной.       Она пялилась на него: на очки, на растрепанные волосы под косынкой, на тонкую улыбку, которая появлялась каждый раз, когда кто-то кидал монетку в футляр. К ним подошли двое подростков, потом женщина с ребенком, потом еще кто-то. Мелочь звякала. Вэш не останавливался. Он только улыбнулся шире — и эта улыбка была такой чистой, такой беззащитной, что Мэрил почувствовала, как горло перехватывает.       Когда последняя строка растаяла в горячем воздухе, в футляре лежало долларов семь-восемь мелочью и пара смятых пятерок. Ураган довольно, победно хмыкнул. Он собрал деньги в горсть, поднялся — медленно, словно боялся спугнуть то, что только-только начало рождаться.       — Пошли, милая, — сказал он тихо, и в этом «милая» не было ни капли пошлости. Только ласковость, которой он, кажется, сам от себя не ожидал. — Сейчас будет мороженое.       Они нашли единственный ларек на краю парка — обшарпанный, с облупленной вывеской «Ice Dream». Вэш высыпал всю мелочь на прилавок.       — Самое большое ванильное.       Продавец скептически посмотрел, но отсчитал сдачу и вручил огромный рожок. Вэш сразу протянул Мэрил.       — Держи. За терпение.       Мэрил взяла, слизнула первую каплю, которая уже начала таять по пальцам. Ваниль была дешевая, приторная, но в такую жару — просто спасение.       — Спасибо… — она улыбнулась искренне, впервые за весь день без иронии. — Ты странный, знаешь?       — Знаю, — Ураган подмигнул, доставая из кармана косячок.       Он прикурил прямо там, не отходя далеко. Запах был густой, сладковато-терпкий, явно не табак. Мэрил покосилась, но ничего не сказала — просто ела мороженое, глядя, как он блаженно выдыхает дым в небо.       Они постояли молча пару минут. Потом Мэрил вдруг вспомнила: — Слушай… у меня тут машина припаркована, недалеко, за той оградой. Милли просила заехать за ней с тренировки. Она сейчас как раз заканчивает.       Вэш докурил, затушил бычок о подошву и широко улыбнулся.       — Отлично. Значит, сейчас забираем твою баскетбольную богиню, а потом все вместе — в церковь к моему попу.       Мэрил доела рожок, вытерла губы тыльной стороной ладони и кивнула.       — Пойдем. Только… не кури в машине, ладно? Милли потом неделю будет ворчать. Да и мне не особо как-то…       — Обещаю, — Ураган взмахнул рукой. — Только в окошко выдувать.       — Вообще не кури.       Лицо его словно вниз упало, он поджал губы, артистично выражая свое расстройство запретами. Мэрил протянула руку, погладила его по волосам, как щеночка, и Вэш буквально наклонился ниже и повилял бедрами; повязанный на его штанах заместо ремня аляпистый галстук потрепался, как хвост.       — …ну, ладно.       Они двинулись к парковке — Мэрил уже не сутулилась, шагала легко, а на щеках оставался легкий румянец — то ли от жары, то ли от чего-то другого.       Они подошли к машине — старенькому, но ухоженному седану цвета выгоревшей синевы, припаркованному в тени ржавой ограды. Мэрил открыла дверь со стороны водителя, бросила сумочку на заднее сиденье и села за руль. Вэш, не теряя времени, плюхнулся на пассажирское кресло, вытянул ноги насколько позволял тесный салон и тут же начал вертеться, пытаясь устроиться поудобнее.       — Ох, кожзам… — протянул он, поглаживая сиденье ладонью. — Как в детстве.       Мэрил завела двигатель. Кондиционер зашипел, выпуская сначала горячий, а потом уже прохладный воздух. Она посмотрела на него — тот уже приподнял свою радужную футболку чтобы охладить живот и смотрел на нее с блаженной, чуть виноватой улыбкой.       — Вэш, — сказала она тихо, но твердо. — Пересядь, пожалуйста, назад.       Он замер на секунду, потом отсалютовал от виска двумя пальцами и прижал ладошку к груди — жест был таким детским, таким покорным, что Мэрил невольно улыбнулась уголком рта.       — Есть, кэп. Спереди место зарезервировано великой Автомат Милли. Понял.       Он перелез с ловкостью человека, привыкшего к тесным пространствам, и устроился на заднем сиденье, будто это был трон.       Мэрил посмотрела в зеркало заднего вида. Вэш поймал ее взгляд и подмигнул. Она выдохнула. Поставила ногу на педаль, но не нажала. Машина стояла, двигатель тихо урчал, кондиционер гнал холодный поток прямо на лицо. Она доедала мороженое. И вдруг Мэрил почувствовала, как салон сжимается вокруг нее — не угрожающе, а ласково, обволакивающе. Запах старой кожи, легкий аромат освежителя воздуха, который она сама когда-то повесила на зеркало, слабый намек на траву от Урагана, который все-таки просочился внутрь… Все это смешалось в одно ощущение — озера наслаждения, где она недвижимая гора. Тихое, теплое, чуть запретное.       Она закрыла глаза на мгновение.       И провалилась в воспоминание.       …Тот год был тяжелым. Журналистика в Гансмоуке превратилась в бесконечную погоню за крохами правды. Роберто тогда еще не был таким циничным дальнобойщиком — он был напарником, старшим, тем, кто знал все дороги штата лучше, чем кто бы то ни был. Они колесили по этим дорогам неделями: интервью с фермерами, съемки заброшенных шахт, очерки о людях, которых никто не хотел замечать.       Они возвращались из очередного богом забытого городишка. Солнце уже село, но жара не отпускала — она просто стала влажной, липкой, бесконечно душной. Роберто вел, Мэрил сидела рядом, перечитывала записи в блокноте. Они спорили — как всегда. Постоянно, блять, спорили. Он называл ее «слишком правильной», она его — «слишком грубым». Слова летели острые и временами не в меру обидные.       — Да брось ты эту свою этику, Мэрил, — рычал он, не отрывая глаз от дороги. — Здесь никто не читает твои статьи. Здесь просто живут. И выживают.       — А ты предлагаешь просто молчать? — огрызнулась она. — Тогда зачем вообще камера?       Он резко ударил по рулю ладонью — машина дернулась, запетляла влево-вправо, точно он хотел ее напугать и наслаждался тем что выбил из ее легких визг.       — Потому что иногда правда не нужна, девочка. Иногда нужна просто тишина. И чтобы кто-то рядом сидел и не ныл.       Мэрил повернулась к нему, готовая ответить ядом, но не успела.       Роберто вдруг положил руку ей на колено — сильно, уверенно, без предупреждения. Пальцы были горячими даже сквозь ткань колгот, широкими. Он не смотрел на нее, глаза все еще на дороге, но голос упал до хриплого шепота:       — Заткнись ты, блять, уже. Хотя бы на минуту.       Мэрил замерла. Колено горело под его ладонью. Она хотела оттолкнуть — и не смогла. Что-то внутри дрогнуло, перевернулось. Жар пополз вверх по бедру. Она выдохнула сладко-сладко, мурашки объяли тело.       Он заметил. Конечно, заметил.       Роберто скосил взгляд — короткий, хищный. Увидел, как ее губы приоткрылись, как зрачки расширились, как дыхание стало прерывистым. И тогда он скользнул ладонью выше — медленно, без спешки, но неотвратимо. Пальцы прошлись по внутренней стороне бедра, остановились у самого края шорт. Не перешли границу. Просто замерли там, тяжелые, теплые, обещающие.       Мэрил не дышала. Машина ехала прямо, фары выхватывали куски пустынной дороги, а внутри нее все плыло да пылало. Она чувствовала каждый миллиметр его кожи, каждый рубец на пальцах, каждый удар собственного пульса в том месте, где он прижимался.       — Вот так, — тихо сказал он, волоча язык в пересохшем враз рту. — Иногда лучше просто молчать.       Она не ответила. Только сжала его руку чтобы не дать отстраниться, когда он собирался. Это ее напугало. Его, кажется, тоже.       Роберто резко свернул с шоссе на узкую грунтовку за каким-то заброшенным продуктовым магазином, но пара мусорных баков и темный провал между стеной и контейнером все еще создавали иллюзию укрытия. Фары он не выключил — просто поставил машину так, чтобы свет бил в пустоту, а не на дорогу. Двигатель продолжал работать на холостых, низко, глухо.       Он переключил передачу на «P» и повернулся к ней полубоком — правое плечо упиралось в руль, левое тянулось к ней. Рука вновь легла на ее ляжку, двинулась выше — медленно, но без колебаний. Пальцы зацепили пуговицу на шортах Мэрил. Он дернул ее вверх, расстегнул. Молния пошла вниз с сухим, металлическим звуком — слишком громким в этой тишине.       — Серьезно? — пробормотал он себе под нос, почти не веря. Голос хриплый, низкий, срывающийся. — Серьезно позволишь?       Он отстегнул ее ремень безопасности — одним движением, резко, как будто боялся, что она передумает. Тот с металлическим щелчком улетел в сторону. Потом его ладонь вернулась — теперь уже полностью накрыла ее лобок через тонкие два слоя ткани белья. Пальцы широко расставлены, большой упирается в низ живота, мизинец почти касается внутренней стороны бедра. Он сжал — не сильно, но ощутимо. И тут же его собственная рука задрожала — заметно, крупно, как будто только сейчас до него дошло, что он делает.       Мэрил сидела неподвижно. Дыхание сбилось. Она не была уверена — ни в чем. Ни в том, что хочет этого, ни в том, что не хочет. Она не понимала, почему. Может, от усталости. Может, от того, что весь день они дрались словами, а теперь вдруг оказалось, что можно не драться. Может, просто потому что его рука была горячей, тяжелой, живой, а она тянулась ко всему живому, и ощущала себя сейчас мотыльком у свечи — вот-вот подберется слишком близко и подпалит крылья да усики.       Роберто шумно выдохнул через нос. Начал тереть ее через ткань — медленно, кругами, потом вверх-вниз, прижимая ладонь целиком. Ткань быстро нагрелась. Он наклонился ближе — теперь уже почти нависая над ней, плечо упиралось в ее плечо, дыхание обжигало щеку.       — Надо бриться, Страйф, — проворчал он тихо, но с той же грубой интонацией, с какой обычно говорил о дороге или о политике. — Колется, блять…       — Мхм!       Мэрил промычала что-то на высоких тонах и прикусила язык.       Она чувствовала, что образовалась только легкая влажность у самого входа, когда он наконец скользнул пальцами под резинку. Колготы опустились вместе со штанами вниз, трусы сдвинулись в сторону — неаккуратно, комком. Его средний палец сразу лег на вульву, прошелся вверх-вниз по внешним губам. Клитор он нашел не сразу — сначала просто гладил всей ладонью, размазывая то немногое, что уже появилось. Потом надавил слишком резко — она дернулась, зашипела. Он тут же ослабил давление, провел пальцами вниз, к входу, и там размазал крошечную каплю смазки — круговыми движениями, осторожно, будто боялся сломать, отпугнуть, напортачить еще больше, чем уже успел.       Сам он дышал тяжело, рвано. Грудь поднималась и опускалась, как будто после долгого бега.       — В публичном, сука, месте… — прошептал он себе, не ей. — В машине. Со своей младшей коллегой, которая меня терпеть не может… — потом поменял обращение: — Ты вообще в своем уме?       Но рука не убиралась.       Средний палец вошел в нее, не резко, но уверенно, одним плавным движением до второй фаланги. Мэрил тихо всхлипнула, ноги сами раздвинулись шире. Она съехала вниз по сиденью, почти легла, бедра приподнялись. Две руки она подняла к лицу — ладонями закрыла глаза, пальцы вцепились в волосы у висков, будто пытаясь спрятаться от самой себя.       — Ахуеть, — прохрипела уже она от осознания. Она едва узнала свой голос. Чувствовала как его рука протягивается, как мышцы вытягиваются, вместе соединяя и сон, и явь, и вечер, и утро, бытинойность и космичность.       Роберто начал двигать пальцем — медленно сначала, внутрь-наружу, потом чуть быстрее, добавляя давление ладонью на лобок. Влажность появилась — не обильно, но достаточно, чтобы движения стали скользкими, чтобы внутри все начало отзываться.       Мэрил дышала через рот, коротко, прерывисто, чтобы не издавать компрометирующих звуков. Ее ноги мелко дрожали, мышцы внутри сжимались вокруг его пальца — рефлекторно.       Он наклонился еще ближе. Лоб уперся в ее висок. Дыхание — горячее, табачное и, кажется, он снова пил бурбон за рулем — обжигало ее ухо.       — Вот так… тихо… — шептал он.       Мэрил не думала.        Она просто чувствовала — как палец входит глубже, как ладонь давит на лобок, как клитор набухает, как все внутри становится горячим, влажным, пульсирующим. Руки на лице — мокрые от слез или пота, она сама не понимала. Спина выгибалась, и тихий, сдавленный стон все-таки прорвался сквозь пальцы, из-за чего она сжалась, сильно прижала колено-к-колену, осложняя движение.       Роберто с трудом добавил второй палец. Движения стали ритмичнее, глубже. Машина слегка покачивалась — едва заметно, но достаточно, чтобы кто-то снаружи мог бы догадаться.       Мэрил, закрыв глаза ладонями, вдруг поняла, что хочет именно этого — чтобы он не останавливался. Чтобы это продолжалось и продолжалось. Чтобы она могла просто лежать здесь, в этой старой машине, под этим грубым, тяжелым взглядом, и позволять себе чувствовать.       Влажность накапливалась, пальцы его теперь входили и выходили с легким чавкающим звуком, который в тишине салона казался оглушительным. Она стискивала зубы, чтобы не застонать громче, и ее таз поддавался навстречу.       Большой палец Роберто попытался надавить на клитор — но в этой позе, полубоком, под углом, он то и дело соскальзывал, надавливал слишком сильно или вообще мимо. Без постоянного давления там, внизу, оргазм оставался где-то далеко — близко, но недостижимо, точно мираж. Она тихо заскулила от досады, выгнулась сильнее, пытаясь подставить себя под его ладонь.       Когда Роберто почувствовал это, что-то неприятное затянулось в его животе в тугой узел.       — Какая ты мокрая уже, маленькая шлюха, — прошептал он отвратительно в своей грубости, почти с восхищением, но тут же сам себя одернул, голос дрогнул. — Блять… прости. Не надо было так говорить. Просто… ты течешь, Страйф. Серьезно течешь от моих грязных пальцев. Тебе же противно должно быть, а? Тебе же я противен.       Он говорил это почти с укором — себе, ей, всему миру. Стыдил ее за то, что она позволяет, стыдил себя за то, что продолжает. Но пальцы не останавливались: два внутри, ритмично, глубоко, ладонь прижимает лобок, пытается компенсировать отсутствие нормального давления на клитор. Он перебирал большим пальцем то вверх, то вниз, то кругами — неловко, жадно, но без нужного ритма, мимо, бесконечно мимо.       Мэрил вдруг открыла рот, голос вышел тонким, дрожащим: — Роберто… подай мне телефон. С приборки.       Он замер. Пальцы внутри нее остановились на полпути.       — Что?       — Телефон, — повторила она, не отрывая ладоней от лица. — Хочу… снять. Пожалуйста.       Роберто выдохнул сквозь зубы — коротко, резко, как будто его ударили под дых.       — Ты ебанутая? — прошипел он, но свободная рука уже потянулась к приборной панели. — Снять? Это? Сейчас? Серьезно?       Он схватил ее телефон — старенький, потертый, с треснувшим уголком экрана — и сунул ей. Пальцы у него дрожали сильнее, чем раньше.       Мэрил неловко, одной рукой, включила камеру. Перевернула на фронтальную. Экран засветился — ее собственное лицо, раскрасневшееся, с приоткрытым ртом, волосы прилипли ко лбу. Она опустила телефон ниже, к животу, пытаясь поймать кадр: свои раздвинутые бедра, комок сдвинутого белья, ее шорты и колготы спущены до середины ляжек, и между ними — его большая, грубая, мозолистая рука. Пальцы исчезают внутри, появляются, блестят от влаги, снова исчезают. Движение было видно даже в полумраке — ритмичное, влажное, непристойное.       Роберто смотрел на экран через ее плечо.       — Блять… ты реально снимаешь, — пробормотал он, но голос уже не был злым. Только растерянный, почти сломленный. — Ты совсем больная… конченная…       Он выдержал еще несколько толчков — медленно, будто прощаясь, чтобы попало в кадр хоть что-то. Потом резко вынул пальцы. Они вышли с влажным звуком, блестящие, пахнущие ею. Мэрил тихо охнула от внезапной пустоты — тело дернулось, бедра сжались. Роберто вытер руку о ее колготки — небрежно, грубо, оставляя мокрые полосы на ткани. Потом хлопнул ладонью по ее внутренней стороне бедра — не сильно, но звонко, как будто ставя точку. Этот хлоп — шлеп? — гулом раздался в ее голове.       — Хватит, — сказал он хрипло. — Все. Конец.       Он откинулся на свое сиденье, отвернулся к окну. Достал из нагрудного кармана пачку сигарет — мятые, дешевые. Вытащил одну дрожащими пальцами, прикурил от спичек. Первая затяжка вышла долгой, глубокой. Дым медленно поплыл к потолку, смешиваясь с запахом секса и бензина.       Мэрил все еще лежала, полусползшая, телефон выпал из руки на сиденье. Экран горел — запись продолжалась. Она не выключила. Просто смотрела в потолок, чувствуя, как между ног все еще пульсирует, все еще мокро, все еще неудовлетворенно.       Роберто молчал. Курил. Молча протянул ей одну сигарету; она покачала головой, он пожал плечами и продолжил смотреть в темноту за окном.       Машина продолжала тихо урчать на холостых.       …       Мэрил открыла глаза.       Салон машины был все тем же — прохладный воздух из кондиционера, запах освежителя, слабый, почти призрачный аромат травы от Вэша, который сидел сзади и молча разглядывал свои собственные пальцы, будто они были чужими. Выглядел он сонливо и держал свою гитару между ног.       Телефон лежал на пассажирском сиденье — экран горел, без трещин, с замененным стеклом и уже в чехле, и теперь это была не та старая запись. Просто домашний чат с Милли.       Мэрил взяла телефон в руку. Пальцы чуть дрожали — не от воспоминания, а от внезапного контраста: тогда было душно, темно и страшно-вкусно, а сейчас — светло, холодно от кондиционера и… спокойно. Почти.       Милли написала три сообщения подряд: Миллиgun: закончила тренировку, вся мокрая и счастливая ты где? уже едешь? если опоздаешь, я начну думать, что ты сбежала с каким-нибудь желтым торчком из тиндера хаха       Мэрил улыбнулась — уголком рта, тихо, для себя. Пальцы забегали по экрану.

Stryfe:

Уже еду.

И да, торчок с тиндера в машине. На заднем сиденье.

Не ревнуй, он обещал вести себя хорошо.

      Ответ пришел почти мгновенно. Миллиgun: ОГО. все-таки я пойду на свидание с незнакомцами и любимой Мисс Страйф! здорово. ну если он симпатичный — вези, посмотрим, что за фрукт а если страшный — высади по дороге и скажи, что я ревнивая баскетболистка с огромным… преимуществом 💪😏 а что ты в нем нашла вообще?

Stryfe:

Ну он личность интересная.

Миллиgun: он сам признается что он безработный, наркоман и имеет с десяток приводов в полицию в том числе по малолетке

Stryfe:

Значит, большой жизненный опыт?

Миллиgun: тьфу на тебя! ладно, жду вас. целую тебя в щечку.       Мэрил тихо хмыкнула. Положила телефон в подстаканник, посмотрела в зеркало заднего вида.       Вэш поймал ее взгляд. Улыбнулся — лениво, тепло, без всякой пошлости. Просто сидел, раскинувшись по спинке, и в этот момент он выглядел… безобидно. Как дворняжка, которую случайно впустили в чужой дом.       — Все нормально? — спросил он тихо, поддавшись вперед, и на лице промелькнуло беспокойство.       — Нормально, — ответила Мэрил. Голос вышел ровнее, чем она ожидала.       Она пристегнула ремень — уверенно, одним движением, будто ставя точку насчет прошлого. Повернула ключ зажигания, двигатель отозвался мягким, готовым рыком. Перевела взгляд на дорогу.       — Поехали забирать мою девушку, — сказала она.       Машина тронулась — плавно, без рывков. Песок под колесами зашуршал, кондиционер задул сильнее, выгоняя остатки воспоминаний в открытое окно.       Вэш сзади тихо засмеялся — не насмешливо, а так, будто ему просто хорошо.       — Круто, — протянул он. — Значит, скоро познакомлюсь с легендарной Автомат Милли. Надеюсь, она не сразу меня пристрелит.       Мэрил глянула в зеркало, поймала его взгляд.       — Если не будешь курить в салоне — не пристрелит.       — Обещаю, — он поднял руку, сдаваясь. — Ради такой компании.