как на Гансмоуке живется?

      В комнате, густо настоенной на запахе перегретого кремния и острой вони дешевых крабовых чипс, стоял непрекращающийся зуд. Это был не просто шум кулеров; это был лихорадочный, сухой шелест тысяч цифровых крыльев — роение информационных ос в бетонных сотах штаба семьи Зази — эдакий термитник в теле Гансмоука.       Старшая Зази замерла у окна, подобно затаившемуся богомолу, стояла у окна, сжимая в тонких пальцах бинокль. Волосы тяжелым шелком рассыпались по ее плечам, скрывая лопатки, а взгляд ее, хищный и недвижимый, пронзал раскаленное марево.       — Шевелитесь, трутни, — процедила она, не оборачиваясь. — Найдите мне архивы по «Шестому инциденту». Тот файл, где зафиксировано первое появление обкурыша в южных секторах.       В углу, на продавленном диване, лежал Зази-средний-первый — кожа цвета старой меди, лоснящаяся от пота, и белоснежные пряди, в которые были вплетены бирюзовые бусины и кости мелких грызунов. Он старательно обходил Старшую, ибо от той несло таким смрадом разложения, что страшно было, что на этот раз она себе подселила. На его груди и животе, в ореоле темно-фиолетовых узоров, застыл татуированный жук — символ их общего, паразитарного бытия. Он лениво ковырял в зубах тонкой косичкой, глядя на мир сквозь щелочки ярко-зеленых глаз.       — Кому ты швыряешь эти слова, сестра? — он сплюнул на заплеванный пол. Его уши дрогнули, уловив надрывный свист старого процессора. — В пустоту вещаешь, сестра. Опять зациклилась на истории этого желтого торчка?       Старшая медленно повернула голову. На губах заиграла тонкая, почти незаметная усмешка. Она указала тонким пальцем куда-то в пространство, прямо перед собой — туда, где за невидимым барьером замерли «они».       — Ну им, — коротко бросила она. — Тем, кто любит копаться в чужом грязном белье. Пусть смотрят, как Гансмоук превращался в цирк уродов.       Зази-младший-третий, в безразмерном свитере, даже не поднял головы от монитора. Его пальцы бешено летали по клавиатуре. — Подожди, — взвизгнул он, и в его голубых глазах вспыхнул азарт. — У нас рейд в РАСТе. Мы зажали клан каких-то нубов. Еще пять минут, и я сожгу их кибитку!       Рядом двенадцатый — угрюмый, с тактическими ремнями поверх черной водолазки, с лицом, искаженным гримасой вечного гнева, и взглядом, способным вскрывать консервные банки — коротко рыкнул на брата: — Если ты пропустишь лут, я скормлю твой телефон червям. Ищи файл, малявка!       Зази-средний-первый, к которому обращались, тяжело вздохнул, поправляя короткую безрукавку на голом теле.       — Ладно, не отвлекайтесь, щя найду. Трави свою байку про то, как этот «гуманоидный куст» докатился до нашего Варренс-сити.

<…>

      Тот день был знаменательным.       Николас Д. Вульфвуд сидел на ступенях своей покосившейся церкви, вытирая пот с лица и яростно протирая засосы на шее. Его строгий костюм лоснился от грязи, а в кармане неприятно позвякивали ампулы — единственное, что сдерживало его диагноз в узде.       Вдруг из-за угла вылетел Роберто — усатый мастодонт дорог, чья печень была крепче республиканской веры. Его фура затормозила с таким скрежетом, будто сама земля взмолилась о пощаде, и облако серой, душной пыли накрыло Николаса, превращая его в соляной столп.       — Слышь, поп! — крикнул Роберто, выплевывая табачную жвачку. — Трамп мне свидетелем, к нам едет ОН. Растаман желтолицый, Вэш Ураган! Говорят, он везет с собой семена, от которых у баб вырастают бороды, а у мужиков — желание голосовать за демократов и платить налоги!       Николас медленно поднялся. Его глаза за темными стеклами очков блеснули недобрым огнем. Он знал, что этот «Ураган» — не просто торчок. Для него этот «Ураган» был не просто бродячим наркоманом; он был воплощением Содома (кто бы, конечно, говорил), антихристом в желтых очках, пришедшим осквернить его чистую, консервативную ненависть. Это был символ всего того либерального хаоса, который он, священник без единой прививки в теле, презирал всей душой.       — Биться буду, — глухо отозвался Вульфвуд, сжимая кулак так сильно, что остались лунки на ладошке от ногтей. — Насмерть биться буду. Либо я его вправлю в веру истинную, либо…       Он не договорил, кашлянув. В его голове уже зрел план, далекий от смирения, но полный того самого «блуда», о котором позже сложат легенды.       — Порыскай насчет него всяких-эдаких сплетен, подготовиться надо, — предложил Роберто, отсалютовав флягой, прежде чем залпом выпить своей настойки лечебной от любых душевных недугов. Его передернуло, он отбил кулачок Вульфвуда и вдавил газ, и его железный зверь въехал на скорости в поворот, едва не сбив бабулю с автоматом наперевес — та дала очередь прямо в боковину грузовика, молвя о нравах нынешней молодежи, — оставив Вульфвуда один на один с грядущим апокалипсисом.

<…>

      Встреча произошла в самом сердце Варренс-сити, где солнце плавило асфальт, превращая его в черную смолу. Вэш стоял посреди улицы — тощий, желтоватый, одежда в заплатках, футболка спиралевидным методом окрашена всевозможными цветами, а на шее и запястье множество всяких побрякушек, а волосы его напоминают веник, на лбу красуется красная косынка — Зази-младший-двенадцатый убил бы за то, что тот украл. Удивительно, что не дреды. Вокруг него крутились дети, и он, улыбаясь блаженной, обкуренной улыбкой, раздавал им яркие конфеты.       И сказал змий: не умрете, но откроются глаза ваши. Вульфвуд подошел вплотную, возвышаясь над растаманом, как черная туча.       — Ты Вэш? — голос Николаса был подобен хрусту сухого хвороста.       — Ну, — Вэш поднял взгляд, мутный, подернутый дымкой сладкого греха.       — Ну ты или нет?       — Ну я.       Вэш протянул ему ладонь единственной руки чтоб знакомство почтить — узкую, испачканную сахаром и, кажется, чем-то липким. Спонтанность была его самосущей природой ума, отражением его становящихся с каждым днем все более отполировано гладким мозгом. Вульфвуд посмотрел на него как на законченного додика, хотя сам едва держался на ногах от жара и жажды. Растаману пришлось неловко убирать руку, суя ее в карман штанов с заплатками на уровне колен.       — Че хочешь? — буркнул Вэш, поправляя свои желтые очки.       — Конфету дай, — Николас требовательно выставил руку.       Вэш замер. Его брови поползли вверх, исчезая под светлым ежиком волос.       — …ну ладно??? — он протянул пастилку в шуршащей обертке.       Вульфвуд, не сводя с него пристального, инквизиторского взгляда, сорвал фантик и запихал сладость в рот. Прожевал. Сглотнул. Ничего. Ни ангельского пения, ни демонического хохота. Просто дешевая карамель со вкусом химозного арбуза.       — Ты мне мозги не еби, — прошипел священник, придвигаясь ближе, так что Вэш почувствовал запах табака и пота.       — ДА ЧТО НЕ ТАК-ТО?! — взвизгнул Ураган, всплеснув руками. Рукой. Но то было столь в сердцах растерянно, что даже культя его двинулась энергично.        — Я прекрасно знаю, что ты тут раздаешь.       — Ну, бывает, в карманах остаются, детям отдаю… Тебя как это волнует вообще, служитель культа? У тебя что, ПГМ обострилось?       — Конфеты с наркотиками? — Николас почти выплюнул эти слова ему в лицо.       Вэш замер, и его лицо приняло выражение такой искренней, незамутненной дебильности, что Вульфвуд на мгновение усомнился в реальности происходящего.       — Бесплатно??? — переспросил тот, округлив глаза, не вкуривая происходящее. — Я, по-твоему, совсем еблан? Травка нынче стоит как почка, самому выращивать приходится, а я ее буду мелюзге раздавать?       Николас медленно выдохнул. Гнев внутри него начал странным образом трансформироваться в нечто иное — тяжелое и горячее.       — Вот я тоже так подумал, когда мне про это сказали…       Вульфвуд смотрел на Вэша, и в его воспаленном мозгу, подточенном болезнью и фанатизмом, начала прорастать чудовищная, багровая мысль.       — Значит, сам выращиваешь? — голос священника стал вкрадчивым, обволакивающим. — Труд праведный, в поте лица своего… А ну, покажи урожай.       Вэш, чей мозг в этот момент напоминал идеально отполированный бильярдный шар, который лениво стукала одна-единственная мысль о том что было бы неплохо пострелять в контре, вдруг хихикнул.       — Ну не при детях же!       Они отошли в пустырь.       — А не боишься, отче? — растаман потянулся к ширинке своих засаленных штанов с беспечностью существа, лишенного стыда и коры головного мозга. — У меня там не просто гербарий. Там Гринпис плакал бы от зависти.       И он расстегнул молнию.       На свет божий, под палящее солнце республиканского юга, явилось нечто, заставившее бы содрогнуться любого. Вместо привычного человеческого естества из штанов Вэша пышно, нагло и сочно выпрастывался куст отборнейшей, искрящейся смолой марихуаны. Его листья, зазубренные и острые, жадно потянулись к свету, источая такой густой и плотный аромат, что пролетавшая мимо муха мгновенно словила бледного и рухнула в смолу асфальта.       Вульфвуд застыл. В его глазах, за темными стеклами, отразилось это ботаническое кощунство. Он почувствовал, как к горлу подкатывает ком.       — Гуманоидный тайфун… — прошептал Николас, и его рука, широкая, дрожащая, непроизвольно потянулась к соцветиям. — Ты не человек. Ты — ходячая делянка. Ты — оскорбление Господа и радость наркодилера.       — Я — произведение искусства, чува-а-а-а-ак, — Вэш блаженно зажмурился, когда пальцы священника коснулись липких трихом. — Брат говорит, что я ошибка природы, но он просто нацик и завидует моему фотосинтезу.       Вульфвуд замер, его пальцы, грубые и мозолистые от труда церковного, — нет, точно не из-за ежеутреннего сеанса блуда, — замерли на липких, смолистых листьях. Аромат был таким сильным, таким приторно-сладким, что казалось, воздух вокруг них сгустился, но нет, то лишь дыхание его стало глубже, тяжелее, а под пупком разлилось сладкое, знакомое тепло. Солнце жарило нещадно, и кожа Николаса, потемневшая от того проклятого дня, когда он уснул под сорокаградусным пеклом в пустыне (а вовсе не от какой-то там генетики, упаси Господь от таких мыслей), блестела от пота. Он чувствовал, как его решимость тает, как воск под лампадкой.       — Это… это мерзость, — пробормотал он, но голос вышел хриплым, неубедительным. Пальцы невольно сжались, сминая листок, и из него брызнул сок — вязкий, зеленоватый, которые мгновенно впитался в кожу. Вульфвуд моргнул, и мир слегка качнулся. «Либеральная пропаганда», — подумал он смутно. Этот желтый уродец с его кустом — живое воплощение всего того, против чего он проповедовал: свобода, равенство, толерантность к… к такому вот. Но почему-то сейчас это не казалось таким уж отвратительным. Наоборот, возбуждающим.       Вэш хихикнул, его глаза за желтыми стеклами очков заблестели лукаво. — Чува~ак, ты трогаешь меня в первый раз, а уже такой нежный? Это как медитация, брат. Освободи разум от цепей патриархата. Позволь природе взять верх.       Он шагнул ближе, и куст его, этот наглый, пышный сад, коснулся бедра Вульфвуда. Аромат усилился, проникая в ноздри, в легкие, в кровь. — Видишь? Нет границ. Нет греха. Только гармония с космосом.       Николас хотел отшатнуться, хотел схватить свой крест на груди сжав в кулаке ударить по лице нерадивого, но вместо этого его рука скользнула глубже в заросли. Цель… какая цель? Убить этого антихриста? Вправить в веру? Или… или просто сдаться этой теплой, обволакивающей волне? Пропаганда Вэша работала как вирус: она не била в лоб, а просачивалась, шептала о равенстве тел, о свободе желаний. Все мы растения под солнцем: пришло неожиданно, и эта мысль показалась ему гениальной.       Николас вдруг резко схватил Вэша за шиворот, притягивая к себе. Разрыв в росте и весе был очевиден: тощий растаман болтался в руках «черного попа».       — Пшли в поле.       Вэш и вякнуть не смел.       Он лишь ухмыльнулся, его косынка съехала набок. — О, отче, ты просветляешься! В поле — это поэтично. Как в Библии, только без яблок и змей. Только мы и природа. Единение~       Они двинулись через пустырь, мимо развалин Варренс-сити, где асфальт уступал место выжженной траве и редким кустам. Горизонт дрожал в глазах черного попа — не от палящего солнца, а от утекающих убеждений, так и не ставших мировоззрением. Вульфвуд шел молча, его шаги становились тяжелее, а в голове роились странные мысли: о мире без границ, о любви к ближнему (даже если ближний — ходячая плантация), о том, что, может, Трамп и не всегда прав. «Нет, нет, это ересь!» — пытался он сопротивляться, но аромат от Вэша, этот проклятый феромон либерализма, уже затуманил разум.       Они вышли в открытое поле — бескрайнее, золотистое под солнцем, с редкими колючками и ветром, несущим пыль. Вэш сбросил штаны одним движением, и его куст расцвел во всей красе, листья трепетали, соцветия набухли от жары. На бедрах его виднелись шрамы, а колени были в ссадинах.       — Смотри, чува-ак, это ж балдеж, — он лег на землю, раскинувшись, и куст его так и манил.       Вульфвуд сорвал с себя рубашку, обнажив мускулистое тело, покрытое шрамами от былых битв за веру. Его кожа, темная от того злополучного сна под палящим солнцем, блестела. Забыл… забыл о цели. Он опустился на колени. Пропаганда Вэша проникла глубоко: шептала о толерантности, о том, что секс — это не грех (хотя Вульфвуд, напротив, грех этот любил и грешил попуще других), а акт единения с миром. Либеральный вирус сделал свое дело. Николас наклонился, его губы коснулись листьев — липких, ароматных, пульсирующих жизнью. Вэш застонал, его тело выгнулось, и куст задрожал, выпуская облачко пыльцы, которая осела на коже Вульфвуда, усиливая кайф.       — Давай, отче… Освободись от оков, — прошептал Вэш, его голос стал низким, гипнотическим. — Представь: мир, где все равны, где нет ненависти. Только любовь. И мариванна для всех.       Николас, уже без рубашки, без очков, без принципов, с расстегнутой ширинкой и взмокшими от пота волосами, перевернул и прижал Вэша животом вниз к жесткой, выжженной солнцем земле. Трава под ними сразу же смялась, а сухие колючки впились в кожу обоих — никому не было дела.       Вэш лежал, вытянув руку вперед, щека прижата к горячей почве, желтые очки съехали на кончик носа, а красная косынка давно валялась где-то в стороне. Николас схватил его за бедра, раздвинул грубо, без церемоний. Кожа Вэша была горячей, липкой, пахла травой и потом. Между ягодиц уже блестела прозрачная смазка — не то пот, не то что-то, что этот проклятый растаман выделял сам, как нектар.       — Сейчас я тебя… — начал было Вульфвуд хрипло, но договорить не успел.       Вэш вдруг выгнулся, вскинул голову и заорал в небо, будто его только что током шибануло: — Е-е-е! ЛАВ! ЛАВ! ЛАВ!       Николас замер на секунду, потом коротко, зло хохотнул и, плюнув, вошел одним резким движением — до упора. Мышцы Вэша были податливы, точно он себя не единожды разрабатывал, готовый к любому хую разным «случайностям» в этом бренном мире.       Вэш дернулся всем телом, пальцы вцепились в сухую землю, выдирая пучки жухлой травы.       — ПИС! ПИС! ПИС!       Голос срывался, становился выше, тоньше, почти визгливым. Куст между ног Вэша трясся в такт толчкам, листья шуршали, соцветия бились о живот, оставляя липкие дорожки. Вульфвуд вцепился в его бедра сильнее, ногти оставляли белые полумесяцы на коже. Двигался жестко, быстро, будто хотел что-то доказать — то ли Вэшу, то ли себе, то ли всему этому ебанутому миру. Пот капал с его висков прямо на спину растамана.       Вэш подмахивал навстречу, нелепо, не в такт, но очень старательно.       — ОЛОЛО! ЛАВ! ЛАВ! ЛАВ! ~♡       Он ускорился, вбиваясь так, что сухая земля под ними начала разъезжаться, а Вэш уже не просто кричал — он выл, хохотал и выкрикивал свой идиотский речитатив вперемешку с икотой и всхлипами. Это был какой-то абсурдный, идиотский, счастливый гимн, который он выдавал на каждом выдохе. Лицо его раскраснелось, слюна стекала из уголка рта, очки окончательно сползли и повисли на одном ухе.       Николас наклонился, придавил его всем весом, зубами схватил мочку уха и прорычал прямо в нее:       — Заткнись… хоть на секунду…       Но Вэш только заорал еще громче, выгибаясь под ним дугой:       — Лав! Энд! Пис!