Ингибитор

Бомгю всегда был красивым. Ёнджун ловил себя на этой мысли слишком часто — каждый раз, когда видел, как тот склоняется над тетрадью, прикусывая ручку губами, или сидит в наушниках, отрешённый от мира. Его волосы почти всегда падали на шею, скрывая железу, и это почему-то успокаивало. Если подойти ближе, можно было почувствовать запах. Сладкий. Фруктовый. Почти неуловимый. Запах омеги. Ёнджун знал его с детства. Знал и всё равно каждый раз задерживал дыхание. Бомгю не любил боль. Он дрожал каждый раз, когда видел шприц, отворачивался, сжимал зубы. Сам он никогда не делал себе уколы — просто не мог. Поэтому это делал Ёнджун. — Терпи, — тихо говорил он, удерживая его руку. — Это быстро. И Бомгю терпел. Всегда терпел ради него. Ингибиторы перестали работать давно. Пластыри, таблетки — всё было бесполезно. Омежий запах всё чаще прорывался наружу, и Ёнджун ловил на себе чужие взгляды. Слишком внимательные. Слишком голодные. Это злило. Это пугало. — Ты мало ешь, — сказал он однажды, подталкивая ложку к губам Бомгю. — Я не хочу… — Надо. Он кормил его сам. Как когда-то давно. Как будто время не двигалось вперёд. Бомгю смотрел на него доверчиво. Слишком доверчиво. Он рос, следуя за Ёнджуном. Падал — и поднимался, потому что Ёнджун держал его за руку. Плакал — но никогда не позволял себе плакать долго. «Мой Бомгю не должен грустить», — думал он. И только позже понял, что лишил его права быть слабым. --- Это случилось ночью. Бомгю дрожал, прижимаясь к нему, задыхался, всхлипывал. Его запах был слишком сильным — сладким до боли в голове. Он цеплялся за Ёнджуна, путался пальцами в его рубашке, бессознательно шептал: — Братик… Ёнджун держал его. Слишком крепко. И в этот момент его пронзило осознание — резкое, как укол без предупреждения. Этот плач… Этот запах… Эта дрожь… Они были слишком сладкими для его слуха. Бомгю вжался в него лицом, мокрым от слёз. Дыхание обжигало шею. — Не уходи… — Я здесь. Но слова звучали глухо, потому что Ёнджун уже не слушал. Он слушал другое — как стучит кровь в висках. Как тело Бомгю прилипает к нему всей длиной. Как пахнет его кожа под пижамой — не просто омегой, а чем-то тёплым, живым, своим. Своим. Ёнджун повернул его лицо к себе. Глаза Бомгю были стеклянными, губы — влажными, полуоткрытыми. — Ты меня слышишь? Тот кивнул, но взгляд был не здесь. В страхе. В течке. В детстве, которое давно кончилось. Ёнджун прижался губами к его виску. Потом к щеке. Потом ко рту — не целуя, просто чувствуя дыхание. — Братик… — снова выдохнул Бомгю, но теперь это звучало как молитва. Или приговор. Рубашка снималась легко. Кожа под ней была бледной, тонкой, с голубыми прожилками на шее. Ёнджун провёл по ним пальцем, потом губами. Бомгю вздрогнул. — Больно? — Не… не знаю. Но он не отталкивал. Только сжал руку на простыне, костяшки побелели. Ёнджун медленно опускался губами ниже — ключица, грудь, живот. Запах здесь был гуще. Сладкий, фруктовый, откровенный. Альфа в нём отозвался рычанием где-то в глубине горла. — Хён… — Бомгю выгнулся, когда губы коснулись его бедра. — Мы не должны… Но «не должны» уже не работало. Работало другое — пальцы, впивающиеся в кожу, зубы, оставляющие красные метки, член, твёрдый и тяжёлый, прижатый к его ноге. Бомгю плакал тихо, но не сопротивлялся. Когда Ёнджун вошёл в него, он вскрикнул — резко, коротко, как будто его разрезали. — Братик… больно… — Я знаю. Но не остановился. Не мог. Движения были медленными, глубокими, будто он хотел проникнуть в самую суть. Бомгю обнимал его за шею, цеплялся, как утопающий. — Ах… ах… хён… — Я здесь. Но «здесь» было теперь не просто в комнате. «Здесь» было внутри него. В каждом толчке, в каждом стоне, в каждом предательском звуке влажности между их телами. Бомгю кончил первым — тихо, с содроганием, как будто его вывернуло наизнанку. Ёнджун почувствовал, как внутри всё сжалось, и это свело его с ума. Он кончил глубоко, с хриплым стоном, впиваясь зубами в его плечо. Потом — тишина. Только запах. Спермы, слёз, греха. Бомгю лежал неподвижно, глядя в потолок. Ёнджун поднялся на локти, смотрел на него — на синяки на бёдрах, на следы от зубов, на пустоту в глазах. — Бомгю… Тот медленно повернул голову. — Теперь… я твой? Ёнджун не ответил. Он просто прижал его к себе, чувствуя, как дрожь проходит сквозь оба тела. За окном светало. Но в комнате пахло ночью. И могилой.