Леденец

Подвал дома семьи Уиллеров всегда пах сыростью, порошком и чем-то металлическим, будто стены впитали в себя не только влагу постапокалиптического воздуха, но и память о годах, когда город стоял на границе между обыденным и невыразимым. Холли сидела перед работающей стиральной машиной, обхватив колени руками поверх тонкого хлопкового халата, ещё тёплого от пара после душа, и смотрела, как за круглым стеклом центрифуги её одежда, перемешанная с полотенцем и чьей-то случайно забытой футболкой, закручивалась в бесконечной, безжалостной спирали. Внутри барабана цвета сливались в мутную воронку — голубой, жёлтый, розовый, и среди них проступал размытый красный, будто разбавленная кровь, и Холли казалось, что жизнь давно превратилась в такой же цикл отжима: вращение, которое невозможно остановить простым нажатием кнопки, вращение, где всё, что когда-то было аккуратно разложено по полкам — детство, безопасность, доверие, — беспощадно перемешивалось до неузнаваемости. Её влажные волосы липли к шее, от неё тянуло клубникой — слишком сладкой, слишком детской, почти насмешливой в своей невинности; этот запах преследовал её с тех пор, как она упрямо отказывалась менять шампунь, будто цепляясь за крошечный, упрямый символ того времени, когда монстры существовали только в сказках, а не приходили за тобой сквозь стены. Она провела ладонью по стеклу машинки, чувствуя под пальцами вибрацию, и на мгновение ей показалось, что это не центрифуга вращается, а воздух вокруг неё начинает густеть, как тогда — когда земля под ногами треснула, когда их забрали, когда его голос, глубокий, нечеловечески спокойный, звучал в их головах, словно приговор спасение. Холли поднялась наверх, ступая босыми ногами по деревянным ступеням, которые скрипели так же, как и десять лет назад. На кухне было светло; зимнее утро заливало помещение бледным, почти безжизненным светом, отражавшимся от белых фасадов шкафов. За столом сидел Майк — приехавший в Хоукинс на рождественские праздники, повзрослевший, с чуть более жёсткими чертами лица и усталым взглядом человека, который видел слишком многое. — Эй, — он улыбнулся, когда она вошла. — Ты выросла еще на несколько дюймов. Она усмехнулась, открывая холодильник. — Завидуешь? Тебе это больше не светит. — Я и не спорю, — ответил он мягко, наблюдая, как она достаёт йогурт, яблоко, банан, замороженную клубнику. — Как школа? — Нормально, — слишком быстро ответила она, ставя на стол разделочную доску. Повернулась так, чтобы он не видел её разбитой опухшей губы. — Всё нормально. Холли начала нарезать яблоко ровными, аккуратными кубиками, сосредотачиваясь на хрусте, на сухом, чётком звуке лезвия, рассекающего плоть фрукта. Майк молчал чуть дольше, чем следовало. — Холли, — наконец произнёс он, и в его голосе появилась тяжесть, от которой у неё сжались плечи, — нам нужно поговорить. Серьёзно. Она не подняла глаз. — Звучит угрожающе. — Это не угроза. Она пожала плечами, продолжая нарезать банан. — Тогда что? Майк выдохнул, опираясь локтями на стол. — Я знаю, что ты уже взрослая, — сказал он, и в этих словах сквозила попытка убедить не только её, но и себя самого, — и мне, чёрт возьми, сложно с этим смириться, но… Я переживаю. — Не переживай, никаких наркотиков, вечеринок после одиннадцати, — она намеренно выделила это слово, краем глаза, заметив, как напрягся брат, — алкоголь только по уважительной причине. — Я не сомневаюсь. Но переживаю из-за того, с кем ты гуляешь. Лезвие ножа на мгновение замерло, но Холли быстро продолжила резать, чуть быстрее, чем раньше. — Ты наслушался сплетен. В Хоукинсе нет других развлечений. — Это не сплетни, — голос Майка стал жёстче. — Вчера мы с ребятами собирались в подвале. Знаешь, попить пивка, вспомнить былое. И всплыла кое-какая информация. Холли молчала. — Уилл видел тебя вчера. Когда ехал к нам. Имя прозвучало как удар. — И что? — она подняла бровь, по-прежнему не глядя на брата. — Ты была с каким-то парнем. Он… — Майк замялся, и эта пауза растянулась, как трещина в стекле. — Он старше тебя, Холли. — Наш отец тоже старше матери, — отрезала Холли. — Дело не в этом, — Майка повысил голос, теряя терпения от собственной затянувшейся прилюдии. — Он был похож на него. Нож соскользнул, едва не задев её палец. — Он был похож на Генри Крила. Имя повисло в воздухе, тяжёлое, вязкое, как смола. Холли слышала, как кровь стучит в висках, как шум в ушах начинает заглушать всё остальное, и вдруг кухня — светлая, обычная — начала казаться слишком узкой, слишком далёкой, будто стены отодвигались, открывая зияющую пустоту. — Это смешно, — фыркнула она, и её голос звучал почти весело. — У половины мужчин в этом городе светло-каштановые волосы и впалые щёки. Ты что, собираешься запретить мне общаться со всеми? — Холли… — Может, это у Уилла проблемы, если ему мерещится Генри? И вообще Уилл его в отличие от меня видел всего раз от силы, откуда ему знать?! — Нет ничего зазорного в том, чтобы попросить помощи, — произнёс Майк тише, и в его глазах мелькнуло то самое выражение, которое она ненавидела больше всего — жалость. — Рассказать, что с тобой происходит. Вместо того чтобы делать вид, что ты спокойно пережила это. Вместо того чтобы бегать на свидания с людьми, которые выглядят как твой похититель. Слово «похититель» разорвало её изнутри. Холли продолжала нарезать клубнику — слишком быстро, слишком мелко, — и звук ножа о доску стал единственным якорем в реальности: тук-тук-тук, ровный, механический, как стук сердца. Но внутри неё уже начинало трясти. Перед глазами вспыхнули сцены — не воспоминания, а обрывки: затхло-желтое небо, изломанные деревья, треск костей, его глаза, холодные и бесконечно пустые; ощущение, будто твоё сознание вытягивают из тела тонкими невидимыми нитями, а ты не можешь даже закричать. Холли почувствовала, как воздух густеет, как запах клубники превращается в сладковатый привкус крови. — Я не хочу слышать нотации о прошлом от того, кто сам не научился его отпускать. — Что? — воскликнул Майк, ошеломлённый, обескураженный. — Это еще что значит? — А то и значит, Майк, что ты пишешь свои сказки, удивительным совпадением прописывая главной героиней девочку Дину, тем самым продлевая жизнь своей погибшей бывшей. Ох, прости, у тебя ведь нет нынешней, чтобы называть её бывшей. Думаешь, я не читала твои книги? Ты конечно не супер популярный писатель, но парочка твоих графоманских приключений для задротов найдется даже в наших магазинах! — Боже, Холлс, это совсем другое! — попытался возразить Майк, но слова давались ему с трудом, в отличие от всех тех скрупулёзно выведенных на страницах предложений, полных скрытой боли. Холли хотелось надавить на рану глубже, острее, совсем как лезвие ножа, разрезающее фрукты. — Не другое, Майк. Не я одна делаю вид, что в порядке. Ты! Нэнси уехала в горячую точку, чтобы писать статьи, которые якобы откроют американцам глаза на то, что происходит за их заборами! Родители втихомолку разводятся, делая вид, что не было никаких тридцати совместных лет! Ты с ребятами собираешься каждый год в подвале, и вы томно вздыхаете о том, чего никогда не случится, строя из себя лучших друзей на века и при этом мечтая скорее убраться друг от друга подальше! И при этом все продолжают делать вид, что проблема во мне! Ведь так было всегда! Я самая младшая, а значит самая уязвимая! — Что?! Родители разводятся? — опешил Майк. Кажется, это единственное из всего, что он услышал. Мистер Кто Тут был прав. Люди видят, слышат и понимают лишь то, что хотят. Глубокий вдох и выдох. Холли крепче сжала рукоятку ножа, на секунду ей показалось, что она все еще сжимает окровавленную кочергу. Повисла тишина. Глубокая. Как болото, в котором вязли мысли. Майк скрестил пальцы, прочистил горло и на мгновение закрыл глаза, прежде чем включить менторский тон: — Прости, Холли. Ты права. Все мы по-своему носим в своих сердцах призраков и глупо делать вид, что пережитое никак не сказалось на нашей жизни. Но я не хочу, чтобы каждого из нас это прошлое тянуло назад. Не только тебя. Но я переживаю за тебя — из-за того, что какой-нибудь говнюк попытается воспользоваться… — Чем? Моим психологическим состоянием? Телом? Давай договаривай, Майк. Если ты не заметил, я уже не ребёнок, со мной не нужно разговаривать экивоками, пытаясь избежать «плохих слов»! На лице Майка отражалась мука, кричавшая о том, что он не был готов к этому разговору, либо в своей голове он видел его совершенно иначе. — Ты думаешь, что я не смогу постоять за себя? После всего? — Холли, порой некоторые люди хуже монстров из бездны. Хуже Генри. — Я знаю. То, как она произнесла последние слова, заставило кровь отхлынуть от лица Майка. Холли невольно ухмыльнулась и покачала головой. Из коридора прорезался голос матери, заставивший обоих вздрогнуть. — Холли, дорогая, звонит Дерек. Говорит, что у него возникла проблема с каким-то грузом в багажнике. Говорит, это срочно. Пальцы Холли онемели. Она медленно отложила нож и крикнула, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально: — Скажи Дереку, что я ему перезвоню. Я ясно ему выразилась, что пе-ре-зво-ню! Возражений со стороны матери не последовало, только дружелюбный голос, в котором было разобрать ни слова. Холли трясло, к горлу поднимался ком тошноты, смесь клубники, перебившей кровь, попавшей ей в рот. Однажды он сказал, что её поцелуй на вкус как леденец с лезвием вместо начинки — и теперь она понимает, что это значит. Ей до одури смешно: Майку стоило переживать не о том, что она сбегает с уроков через окно на свидания с мужчинами вдвое старше себя, так подозрительно похожими на монстра из прошлого, а что в стиральной машине, в подвале, стирается испачканное чужой кровью платье. Наконец она посмотрела на Майка — и в её взгляде было что-то острое, отчаянное, почти дикое. — Я же сказала, Майк, у меня всё в порядке. Тема закрыта. После того как он был побеждён — после того как имя Векна произносили всё реже и всё тише, будто боялись потревожить нечто, что предпочли считать окончательно мёртвым, — мир действительно вернулся в прежнее русло с пугающей поспешностью, словно город коллективно договорился стереть из памяти трещины в земле и крики, застрявшие в горле; улицы снова наполнились привычным шумом, в витринах зажглись огни, школьные коридоры наполнились сплетнями и смехом, и Хоукинс с упрямым, почти оскорбительным спокойствием делал вид, что никогда не стоял на краю. И Холли делала то же самое. Она росла — как растут все, по учебникам и по расписанию, — переходила из класса в класс, приносила домой оценки, училась улыбаться в нужных местах, встречаться с друзьями, смеяться над шутками, которые казались ей отдалёнными, будто доносились из-под воды; она снова садилась за стол с кубиками и листами персонажей, играла в «Подземелья и драконы», с серьёзным видом бросала кости и спорила о тактике, и в такие вечера казалось, что всё действительно можно упаковать в рамки правил, где у монстров есть слабости, а у героев — шанс на спасение. Но в какой-то момент — незаметно, как меняется освещение в комнате, когда солнце скрывается за тучей, — ей стало казаться, что она чувствует его. Не чудовище с обнажённой плотью и корнями вместо вен. А того, прежнего. Генри Крила. Мистера Кто Тут. Коричневый костюм, аккуратно сидящий на узких плечах; шляпа с ровными полями; очки, за стеклами которых прятался внимательный, почти ласковый взгляд; часы на тонкой цепочке, поблёскивающие при каждом движении руки — как маятник, отмеряющий время до неизбежного. Впервые ей показалось, что она видит его по-настоящему, когда они с друзьями проезжали на велосипедах мимо старого дома Крилов — тёмного, осевшего, будто сам воздух вокруг него был гуще, чем в остальном Хоукинсе. Окна второго этажа были мутными, пыльными, как глаза, затянутые пеленой, и когда она случайно подняла взгляд, ей показалось, что в одном из них стоит фигура — неподвижная, вырезанная из света и тени. Она резко нажала на тормоз, колёса велосипеда жалобно скрипнули по асфальту. Кто-то из друзей окликнул её, но Холли не ответила, вглядываясь в окно так долго, что глаза начали слезиться, пытаясь различить хоть малейшее движение; но стекло оставалось безжизненным, отражая лишь серое небо. Фигура исчезла. И всё же ощущение присутствия — плотное, тягучее, — не покидало её, будто за фасадом реальности продолжало существовать ещё одно измерение, едва заметное, но неизменно близкое. Оно давало о себе знать, подобно порывам ледяного ветра. На автобусной остановке — в знакомом мужском силуэте; когда автобус подъехал и толпа зашевелилась, фигура растворилась, как дым, и она убедила себя, что это просто игра света. Потом — отражение в витрине магазина: шляпа за её плечом. Потом — в очереди за кофе: тихий, бархатистый голос позади, произносящий её имя, так отчётливо, что она обернулась, но увидела лишь незнакомую женщину, раздражённо поправляющую сумку. Ей было страшно. Сначала. Страх приходил внезапно, как судорога, сжимал внутренности, заставлял дыхание сбиваться, и в такие моменты она чувствовала себя той самой девочкой, которая не понимала, где заканчивается игра и начинается кошмар. Однажды она прогуляла урок. Просто вышла из школы, на несколько уроков раньше, не оглядываясь, и поехала к дому Крилов, чудом не снесенному спустя почти полвека. Как будто никто не замечал дом-призрак, кроме неё одной. Внутри пахло плесенью, сырой древесиной и чем-то сладковатым, приторным — запахом заброшенности; доски под ногами скрипели, как будто возмущались её вторжением, и пыль поднималась в воздух, танцуя в узких лучах света. Холли прошла на кухню и села за старый, прогнивший стол — тот самый, за которым в иллюзиях он предлагал ей завтрак, аккуратно расставляя тарелки, словно заботливый хозяин. Стул под ней треснул и развалился, и она рухнула на пол, ударившись локтем. Боль была настоящей. Осязаемой. Она поднялась, отряхивая джинсы от пыли, и медленно пошла вверх по лестнице — той самой, с которой в его мире она спрыгивала, смеясь, потому что там ей позволяли то, что в родительском доме считалось неприличным, опасным, неправильным. Каждая ступень скрипела, будто предупреждая. Спальня Генри. У стены стоял старый комод — перекошенный, с одним выдвинутым ящиком, будто его в спешке не успели закрыть десятилетия назад. В ящике лежали вещи, которые казались чужими и одновременно знакомыми: пожелтевшие письма, пуговицы, куски ткани, коробка с потускневшими значками. И среди них — аккуратно сложенная форма бойскаута. Ткань выцвела и погрубела, став бледно-серой. Рядом лежал красный галстук — тот самый, который она уже видела в иллюзорном доме. Её пальцы дрогнули, когда она коснулась ткани. Единственная вещь сохранившая свой прежний облик. Холли обвязала галстук вокруг шеи, затянув крепко, будто удавку. Спальня, которую он «выделил» ей, принадлежащую когда-то его сестре, находилась в конце коридора. В иллюзорном мире она была залита мягким, золотистым светом; стены были украшены тепло-коралловыми обоями, на окнах висели лёгкие занавески, колыхавшиеся от несуществующего ветра, кровать была застелена свежим бельём с мелким цветочным узором, а на прикроватной тумбочке стояла лампа, дающая ровное, уютное сияние; там пахло ванилью и чем-то древесным, и в этом пространстве не было ни трещин, ни сколов — только идеальный порядок, будто комната существовала вне времени. В реальности же… Обои облупились, обнажив серые, потрескавшиеся доски; потолок был испещрён пятнами влаги, как карта неизвестной болезни; матрас на кровати провалился посередине, из него торчали пружины, а простыня, если её так можно было назвать, представляла собой кусок грязной ткани, покрытой пылью и паутиной; занавески давно сгнили, и окно смотрело в мир пустым, слепым проёмом. Холли легла на этот матрас, не обращая внимания на грязь, на запах гнили, на холод, пробирающийся под кожу, и закрыла глаза, пытаясь наложить одну картину на другую — светлую и тёмную, выдуманную и настоящую. Где заканчивалась ложь и начиналась правда? Какой мир был реальнее — тот, где её заманивали мягким голосом и иллюзией заботы, или этот, где стены дышали сыростью и смертью? Она лежала, слушая, как дом потрескивает, и на мгновение ей показалось, что где-то внизу щёлкнули часы на цепочке. Тик-так. Тик-так. Одно время — ей было тогда двенадцать или тринадцать, и мир, казалось, уже окончательно вернулся в безопасные рамки — она почти одержимо пыталась вытянуть из других детей хоть какие-то подробности их взаимодействия с Генри в те дни, когда он являлся им под маской Мистера Кто Тут. Она задавала вопросы осторожно, будто между делом, сидя на трибунах школьного стадиона или в полутёмных комнатах во время очередной игры в кости. Дети — уже не совсем дети, но всё ещё носившие в глазах тень прежнего ужаса — отводили взгляд, пожимали плечами, говорили, что почти ничего не помнят, что это было как сон, как дурное наваждение. Если кто-то и отвечал, то их рассказы были обрывочными, холодными: они говорили о дежурных вещах, об угрожающих Хоукинсу монстрах, в призме их воспоминаний в словах Мистера Кто Тут не было той мягкости, которую помнила Холли. И тогда до неё начало доходить, медленно и мучительно, что так — по-особенному — он относился только к ней. Эта мысль должна была пугать. Но она почему-то грела. Когда она однажды заговорила об этом с Уиллом Байерсом— когда ребята, с каждым годом встречавшиеся все реже, собрались для ностальгической кампании в подвале Уиллеров, — тогда Холли впервые по-настоящему услышала, через какой ад ему пришлось пройти: как демогоргон загнал его в Изнанку, как воздух там обжигал лёгкие, как каждый шаг мог стать последним, как он прятался, дрожал, замирал, чтобы не быть найденным. Это было выживание. Холли слушала, чувствуя, как что-то внутри неё сжимается от стыда, потому что её опыт не был таким. В её воспоминаниях не было бесконечной погони. Не было ощущения, что она — добыча. В её памяти оставались светлые комнаты, тихий голос, терпеливые объяснения. Она помнила, как Мистер Кто Тут стоял, облокотившись на невысокий школьный забор, и его ладони — длинные, аккуратные, с тонкими пальцами — лежали на холодном металле так спокойно, будто он всегда был частью этого пейзажа. Он спрашивал: — Как прошёл твой день, Холли? И в этих словах было внимание — настоящее, сосредоточенное, — которого она тогда не получала дома, где родители всё чаще разговаривали шёпотом, напряжённо, или наоборот — слишком громко, а Майк и Нэнси были погружены в собственные катастрофы. — Нормально, — отвечала она, ковыряя носком кроссовка гравий. — Дерек опять дёргал меня за косички. Он слегка наклонял голову, и в его глазах появлялось выражение, похожее на сочувствие. — Он просто не умеет иначе выражать симпатию, — говорил Мистер Кто Тут мягко. Ей тогда это казалось абсурдом. — Это нелогично делать больно, если кто-то тебе нравится. — Боюсь, Холли, именно так и проявляется любовь большинства людей, даже если они сами этого не осознают. — Да кому я могу нравиться? — бурчала она, чувствуя, как щёки заливает жар. Не придавая значения его странным словам. И тогда он улыбался — той самой улыбкой, от которой в груди разливалось странное тепло. — Неправда, Холли. Ты самая красивая девочка из всех, что я когда-либо встречал. И в этот момент мир становился тише, яснее, будто его слова были заклинанием, способным на мгновение отменить всё остальное. Она помнила его руки лучше всего. Всегда тёплые. Всегда осторожные. Когда он касался её плеча, это было не похоже на хватку — скорее на защиту, на невидимый купол, под которым можно было дышать свободнее. Его ладони казались вместилищем какого-то невозможного сочетания — отцовского тепла и братской поддержки, и именно это сбивало с толку, потому что в этих прикосновениях не было явной угрозы, только ощущение, что её видят. Однажды вечером, когда родители ссорились на кухне так громко, что слова рикошетили от стен, а она сидела на ступенях крыльца, сжимая колени и пытаясь не вслушиваться в обрывки фраз о деньгах, усталости и взаимных упрёках, её мир действительно разваливался. Майка и Нэнси не было дома. Она чувствовала себя забытой деталью в механизме чужих драм. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с холодным вечерним воздухом, и ей казалось, что если родители разведутся, то что-то фундаментальное внутри неё треснет окончательно. — Ты простудишься. Голос прозвучал так естественно, будто он всегда стоял рядом. Холли вздрогнула и подняла глаза — он стоял у края двора, там, где тень от клена ложилась на траву плотным пятном; коричневый костюм сидел на нём безупречно, будто только что из ателье, шляпа отбрасывала мягкую тень на лицо, а очки отражали свет из окон дома. — Не простужусь, я уже не маленькая, — пробормотала она, вытирая нос рукавом. Он слегка улыбнулся — не насмешливо, а понимающе — и сделал несколько шагов вперёд, медленных, уверенных, будто боялся спугнуть раненую птицу. — Конечно, не маленькая, — согласился он. — Именно поэтому тебе стоит беречь себя. Если ты останешься здесь, ты можешь заболеть. И тогда… — он сделал паузу, — тогда всё может стать гораздо хуже. Твои родители, кажется, сейчас слишком заняты, чтобы позаботиться о тебе. В его словах не было прямого обвинения, но в них сквозила мысль, от которой у неё сжалось сердце: им всё равно. Он остановился на расстоянии вытянутой руки, не вторгаясь в её пространство, и опустился на корточки так, чтобы их взгляды оказались на одном уровне. — Они снова ссорятся? — спросил он тихо. Она кивнула, уставившись на носки своих кед. — Из-за меня, наверное. — Почему ты так решила? — Потому что… — Холли сглотнула. — Потому что всё всегда из-за меня. Я мешаю. Я лишняя. Он нахмурился — едва заметно, но достаточно, чтобы она почувствовала, что её слова его задели. — Ты не лишняя, Холли, — произнёс он мягко. — Ты — самое важное, что у них есть. Просто взрослые часто забывают, как правильно показывать это. В доме что-то с грохотом упало, и она вздрогнула. Его рука осторожно легла на её плечо — тёплая, тяжёлая, но не давящая. — Тебе страшно, — констатировал он. — Они разведутся, — прошептала она. — И тогда всё развалится. И я… — голос её дрогнул. — Я останусь одна. Он выдержал паузу, позволяя её страху повиснуть в воздухе, словно изучая его форму. — Иногда то, что кажется концом, оказывается началом чего-то иного. Но ты не останешься одна. Есть место, где всегда тебе рады. Мистер Кто Тут поднял руку и аккуратно заправил выбившуюся прядь её волос за ухо — движение было медленным, почти церемониальным, будто он давал ей время отстраниться, если она захочет. Холли не отстранилась. — Они даже не заметили, что я ушла. Он посмотрел на освещённые окна, пускай в доме горел свет, но ни одно окно не казалось по-настоящему тёплым. — Тогда это их ошибка. Не твоя. Он выпрямился и протянул к ней руку. — Пойдём. Здесь холодно. — Я посижу еще немного. Вернусь, когда они закончат. — Они могут спорить еще очень долго. — У меня ноги затекли. Не смогу встать. — Тогда я отнесу тебя сам. Глаза Холли округлились, она даже обернулась, взглянув на дверь, словно пыталась примерить этот образ: Мистера Кто тут, переступающего порог их дома. — Но… — её голос дрогнул — не от страха, волнения. — Родители разозлятся, если увидят тебя. — Знаешь, взрослые зачастую слышат, видят и понимают только то, что хотят. Если они не замечают тебя, почему тогда должны заметить меня? Она колебалась несколько мгновений, прежде чем позволить ему поднять себя; он сделал это легко, словно она весила не больше стопки книг, и Холли инстинктивно обхватила его за шею, уткнувшись щекой в его плечо. Его ладонь легла ей на спину — широкая, тёплая, уверенная — и она почувствовала, как дрожь постепенно стихает. Когда он шагнул к дому, неся её как невесту, она мельком подумала, что дверь скрипнет, что родители выйдут, разочарованные и злые, что всё это закончится неловкостью и наказанием. Крахом. Её навсегда запрут в этом доме, обреченную бродить призраком. Но ничего не произошло. Дверь словно сама открылась перед ним. Голоса с кухни продолжали звучать — напряжённые, поглощённые друг другом, — и никто не посмотрел в их сторону. Он прошёл по коридору бесшумно, как тень, и она вдруг ощутила странное, почти головокружительное чувство: будто они существуют вне поля зрения мира. В её комнате было темно; только уличный фонарь бросал на стены полосы бледного света. Мистер Кто Тут опустился на её кровать, не спеша отпускать, и Холли оказалась на его коленях. — Скоро всё это не будет иметь значения. Есть вещи куда страшнее родительских ссор. Ты слышала когда-нибудь о монстрах, которые прячутся за пределами видимого? — спросил он, его голос стал чуть ниже, глубже. Она покачала головой, не отрывая взгляда от его профиля. — Они питаются страхом, — его ладонь медленно гладила её по волосам, этот ритм был почти гипнотическим. — Приходят за детьми, которых некому защитить, и забирают в мир теней, откуда нет выхода. — Это правда? — прошептала она. — Правда. Но есть и те, кто может их остановить. Он слегка отстранился, чтобы заглянуть ей в глаза, и его пальцы осторожно приподняли её подбородок. — Ты чувствуешь, какая ты сильная? Она всхлипнула. — Нет. — А я чувствую, — сказал он, и в его голосе прозвучала уверенность, почти торжественность. — В тебе есть что-то особенное, Холли. Ты видишь больше, чем другие. Ты смелее, чем думаешь. Он провёл большим пальцем по её щеке, стирая остатки слёз. — Когда придёт время, ты сможешь защитить этот мир. Она прижалась к нему сильнее, словно пытаясь впитать это чувство избранности, нужности. — Но… Как я могу защитить мир, если мне страшно? — призналась она. — Это нормально, — ответил он. — Смелость — это не отсутствие страха. Это умение смотреть ему в лицо. Его ладонь медленно скользила по её спине, ритмично, убаюкивающе. Она чувствовала, как веки тяжелеют. Мир сужался до его голоса и тепла его рук. Перед тем как сон окончательно накрыл её, он уложил её на кровать, укрыл одеялом, наклонился и коснулся губами её макушки — легко, почти невесомо. — Спи, Холли, — произнёс он. И в тот момент ей казалось, что нет на свете более надёжного убежища, чем его объятия — даже если это убежище было построено из лжи. Каждую ночь Холли снились кошмары — неясные, неоформленные, с тяжелым дыханием под кроватью и сухим стуком ветвей в окно, будто скребущихся когтей. Будто монстры, невидимые людям, принюхивались к её страху, искали с какой лучше проникнуть в дом, чтобы сцепить клыки на её пятках и утащить в подземелье теней. Только один человек мог озарить её светом. Это была школьная площадка — асфальт, исчерченный меловыми линиями для классиков, скрипучие качели, металлическая горка, раскалённая на солнце, и низкий сетчатый забор, отделяющий территорию от узкой дороги, по которой редко проезжали машины; воздух был наполнен детским смехом, криками, гулом перемен, и всё казалось обыденным, безопасным, лишённым тени. Холли стояла у забора, перебирая пальцами холодную металлическую сетку, и смотрела, как вдалеке Дерек — тучный, нескладный, с вечно красными щеками — носится по площадке, нарочно задевая других и громко смеясь. — Мама водила меня к врачу, — сказала она, не глядя на него. Генри стоял по другую сторону забора, как всегда — безупречно аккуратный, словно вырезанный из другой эпохи; он чуть наклонил голову. — И что же врач сказал? — Что тебя не существует, — выпалила она, и в голосе её прозвучала смесь злости и стыда. — Что я всё придумываю. Что… — она сглотнула. — Что со мной что-то не так. Что это защитная реакция на происходящее в городе. Он слушал внимательно, не перебивая, и только пальцы его медленно скользнули по звеньям забора, оставляя лёгкий металлический звон. — А ты как думаешь? — Я знаю, что ты настоящий, — ответила она упрямо, наконец обернувшись, чтобы посмотреть ему в глаза. — Ты же здесь. В его взгляде мелькнуло удовлетворение — почти незаметное, но отчётливое. — Моя мать тоже водила меня к врачам, — произнёс он после паузы, его пальцы будто невзначай задели её шею, запустив электрическую волну мурашек. — Она говорила, что я болен. Что мои мысли неправильные. Он улыбнулся, но улыбка была тонкой, как лезвие. — Но со мной всё в порядке. И с тобой тоже. Холли нахмурилась. — Тогда почему они так злятся? — Потому что обычные люди боятся тех, кто от них отличается. Они не понимают. А непонимание рождает страх. Он сделал шаг ближе, и теперь их разделяла лишь тонкая сетка. Она чувствовала тепло его тела, подтверждающего, что все вокруг — безумцы. Не она. — Мы с тобой просто особенные. Слово повисло в воздухе, тяжёлое и притягательное. Холли обернулась — Дерек в этот момент резко остановил качели, и мальчишка на них едва не упал лицом в землю. — Опять он за своё, — закатила глаза Холли. — Из-за него я не могу теперь спокойно кататься на качелях. Он то резко останавливает их, то наоборот раскачивает со всей силы — так, что в небо можно улететь. Генри проследил за её взглядом. — Тот мальчик? Она кивнула. — Он называет меня полоумной Уиллер. Генри молчал; его глаза чуть сузились, и на мгновение лицо стало неподвижным, почти каменным, глаза стали мутными, почти слившиеся с белками. — Смотри внимательно, — произнёс он тихо. Холли не сразу поняла, на что должна смотреть. А потом заметила — Дерек вдруг споткнулся, словно наступил на что-то невидимое; будто его шнурки, аккуратно завязанные всего минуту назад, расползлись сами по себе, и он, потеряв равновесие, растянулся на асфальте под громкий смех одноклассников. Он вскочил, покрасневший, растерянный, пытаясь понять, что произошло. Холли ахнула — а затем рассмеялась, звонко, искренне, впервые за долгое время без примеси горечи. — Это ты? — Холли хлопнула в ладоши, широко раскрыв глаза. Генри лишь слегка приподнял бровь. — Иногда миру нужно напоминать о справедливости. Её сердце колотилось так быстро, что в ушах звенело. — Ты правда особенный. — Мы, — поправил он мягко. Он протянул руки сквозь забор — ладони вверх, открытые, приглашённые. — Хочешь увидеть кое-что ещё? То, чего взрослые никогда не поймут? Она колебалась лишь секунду, прежде чем вложить свои ладони в его. Его пальцы сомкнулись поверх её рук — осторожно, но крепко, создавая замкнутое пространство, маленькую тёмную пещеру из кожи и тепла. Холли почувствовала движение. Сначала — лёгкое покалывание, будто по коже пробежал ток. Потом — нечто более явное: трепет, едва уловимое касание изнутри, словно что-то живое пыталось расправить крылья в её сложенных ладонях. — Не открывай, — прошептал Генри. Её дыхание стало поверхностным. Мир вокруг будто отступил — детские голоса, шум площадки, скрип качелей — всё растворилось, оставив только тепло его рук и это странное, нарастающее движение. А затем он медленно убрал свои ладони. — Теперь можешь. Холли раскрыла руки. На её коже, дрожа тонкими крыльями, сидела бабочка — живая, настоящая, с переливами синего и золотого, словно кусочек неба и солнца одновременно. Холли ахнула. Бабочка поднялась, сделала круг над её головой и улетела за пределы площадки, туда, где начинались деревья. — Но как? Он улыбнулся — той самой тёплой, мягкой улыбкой. — Мир гораздо шире, чем люди позволяют тебе думать. Она смотрела на свои ладони, всё ещё ощущая призрачный трепет крыльев, и в груди разливалось чувство — не страха, не сомнения, а восторга, смешанного с благодарностью. В тот момент она не задавалась вопросом, откуда берётся эта сила и какой ценой она даётся. Она не задавала вопросов и в тот день, который помнила отчётливо не как череду событий — трещины, монстр, кровь, мама, похищение, пепел, — а легкое дуновение ветра на зеленой бархатной поле, как ощущение руки, сомкнувшейся вокруг её ладони, тёплой, сухой, уверенной. Совсем как его голос, обещавший, что он покажет место, где можно дышать свободно. Где нет кровожадных монстров, где нет ссорившихся родителей, злых одноклассников. Генри держал её за руку не крепко, но достаточно, чтобы она чувствовала его присутствие — не давление, а направление; его шаги были размеренными, неторопливыми, будто он знал, что спешить некуда, будто время само подстраивалось под их ритм. Она не помнила дороги. Не помнила поворотов. Только то, как воздух стал гуще и теплее, как привычный пейзаж Хоукинса будто растворился, уступая место чему-то другому. Дом возник перед ними плавно, как декорация в театре: высокий, светлый, с широкими окнами, за которыми струился золотистый свет, с аккуратным крыльцом и перилами, отполированными до мягкого блеска, а в воздухе витал запах сахара и свежей выпечки. Внутри всё казалось мягким — свет, ковры, даже тени; в гостиной стоял низкий стол, уставленный сладостями: карамель в стеклянной вазе, печенье с сахарной крошкой, разноцветные конфеты, аккуратно разложенные по блюдам. — Здесь ты будешь в безопасности, — сказал он, снимая шляпу и вешая её на крючок у двери. Она смеялась, бегая по коридору, и её шаги не вызывали ни единого окрика — ни «не беги», ни «ты упадёшь», ни «будь аккуратнее»; он наблюдал за ней с лёгкой улыбкой, опираясь плечом о косяк, даже когда она запрыгнула на диван прямо в сапогах, и в его взгляде не было раздражения — только одобрение. Комната, которую он отвёл для неё, находилась на втором этаже — в конце узкого коридора, где мягкий ковёр заглушал шаги, а лампы под матовыми плафонами давали тёплый, почти медовый свет. Кровать — широкая, с высоким изголовьем и белым покрывалом, будто только что расправленным; а за стеклом медленно колыхались ветви деревьев, и ветер время от времени шуршал листвой, будто шёпотом. Холли остановилась на пороге, оглядывая комнату. — Это моя? — Если хочешь, — ответил Генри. В его голосе звучало спокойствие человека, для которого подобные вещи ничего не значат — будто он мог отдать ей не только комнату, но и весь этот дом, и это не стоило бы ему ни малейшего усилия. День был слишком длинным — слишком странным, слишком тяжёлым, — и усталость наконец начала подбираться к ней, тяжёлая и вязкая, как тёплая вода. Она уже почти забралась под одеяло, когда вдруг подняла голову. — Мистер Кто Тут… Он чуть склонил голову, словно эта странная кличка его забавляла. — Да? — Я так и не дочитала книгу «Излома времени». Она осталась дома, ведь я… На мгновение в комнате стало совсем тихо. А потом в его глазах мелькнула знакомая, тонкая усмешка. — Неужели тебе ещё не надоела эта книга? Холли покачала головой — быстро, упрямо. Мистер Кто Тут подошёл к полке, провёл пальцами вдоль корешков книг — и среди них вдруг оказалась тонкая тёмная обложка, которую Холли узнала мгновенно. Она даже приподнялась на локтях. — А если я назову любую другую книгу, она тоже окажется на полке? — Можешь попробовать. — А ты можешь, — Холли замялась, подняла взгляд к потолку, чтобы не сгореть со стыда от абсурдности своей просьбы. — Можешь почитать мне её вслух? Когда родители соглашались почитать ей — мама с большой радостью, отец — с тяжелым вздохом. Но сейчас ей казалось, что это было так давно, став почти неправдой. Генри присел на край кровати и открыл книгу. Холли чуть подвинулась в сторону, чтобы ему было удобнее. Лампа у изголовья бросала мягкий свет на страницы. Его голос был глубоким, чуть хрипловатым — тёплый, как дым от костра; слова текли медленно, ровно, и постепенно пространство вокруг словно растворялось. Стены комнаты отступали, потолок становился выше, а строки книги наполнялись движением и светом. Холли слушала, не закрывая глаз. Но сон подбирался к ней всё ближе. Он ложился на веки тяжестью, тянул вниз, затягивал, как мягкое болото. Она изо всех сил держалась — кусала губу, моргала, сжимала пальцами край одеяла. Если она уснёт, он уйдёт. А ей не хотелось, чтобы он уходил. Вдруг все это — дом, комната, Генри, читающий ей книгу, окажется просто сном, и она очнется если не в своей спальне, то еще хуже — в голове монстра. Генри дочитал абзац и медленно закрыл книгу. — Думаю, на сегодня достаточно. Тебе нужно отдохнуть. Холли заставляла язык ворочиться из последних сил. — Твоё детство, должно быть, было счастливым. Здесь всё такое невероятное. Красивое. Его взгляд на секунду потускнел. — Не совсем. Это место выглядело немного иначе, когда я был ребёнком. — Он говорил спокойно, почти отстранённо, перевел взгляд на неё. — Но я сделал его идеальным для тебя. Чтобы у тебя было всё, чего не хватало мне. Холли долго молчала. Потом вдруг спросила — тихо, почти шёпотом, сжав край одеяла: — А мои родители… С ними точно всё в порядке? Генри ответил сразу — так уверенно, что её тревога почти рассеялась. — Как только я спас тебя от монстра, я отправил за ними помощь. Твоих родителей уже доставили в больницу. Врачи занимаются ими. Скоро они пойдут ина поправку. Холли выдохнула. Тепло разлилось в груди. — И тогда они присоединятся к нам? Генри наклонился немного ближе. — Скоро ты больше не будешь чувствовать себя одинокой. Я приведу сюда и других детей. Тех, кто тоже нуждается в спасении. Внутри у неё что-то неприятно сжалось. Холли не сказала этого вслух. Но ей вдруг стало не по себе от мысли, что она будет здесь одна. Больше не особенная. Больше не наедине с Мистером Кто Тут, вынужденная делить его с другими детьми, полных своих капризов. Генри внимательно смотрел на неё — и уголки его губ чуть дрогнули. — Тебе не стоит переживать, Холли. Она вздрогнула. — Ты всегда будешь моей любимицей в этом доме. Его голос стал мягче. Она немного расслабилась. Но тревога еще сжимала горло. — Следующим я, пожалуй, приведу того мальчика. Дерека. Холли резко села в кровати, едва не ударившись макушкой о его подбородок. — Только не Дерек! Генри тихо рассмеялся и задумчиво постучал пальцами по обложке книги. — В таком случае я могу просто оставить его в качестве отвлекающего маневра, пока буду спасать других детей. Монстры смогут полакомиться им. Что думаешь? Твое слово — для меня закон, Холли. Он чуть склонил голову. Холли побледнела и быстро покачала головой. — Привести его в дом? На секунду между ними повисла тишина. Потом Холли кивнула. Потом Генри медленно улыбнулся. — Ты действительно святая. Его ладонь легла на её голову — лёгкое, почти невесомое прикосновение. Он медленно провёл пальцами по её волосам, приглаживая их. Движение было размеренным, убаюкивающим. Холли медленно опустилась на подушку, с сумрачной мыслью о том, что родители всегда целовали её в лоб перед сном. Она хотела, чтобы он догадался и об этой мысли. Но веки Холли опустились, погасив застывший образ тихой улыбки в теплом свете ламп. И тогда Холли проснулась резко — не от звука, не от прикосновения, а от собственного дыхания, которое вдруг показалось слишком громким для мёртвого, застывшего воздуха заброшенного дома. Пыльная постель под ней была жёсткой, матрас пружинил неравномерно, и одна из ржавых спиралей впивалась в бок сквозь тонкую ткань одежды; горло саднило, в носу стоял запах плесени и старого дерева, а в волосах застряли мелкие частицы паутины. Холли несколько секунд лежала неподвижно, пытаясь понять, что это за странное чувство — ни на что не похожее, одновременно приятное и раздражающее, зарождающееся внизу живота, будто свернувшаяся в клубок змея. Она сжала бедра крепче, почувствовав попавшее между ног пыльное покрывало, и её ударило током, раскинувшим по всему телу приятную, теплую волну. Это было похоже на американские горки — её как будто подняли к самым небесам и также резко сбросили, прямо на разобранную, заплесневевшую постель. В комнату, где золотистого света не было. Ни сладкого запаха выпечки. Ни аккуратных занавесок, колышущихся от несуществующего ветра. Только серое небо за пустым оконным проёмом и треск балок где-то в глубине дома. Холли с колотящимся сердцем медленно просунула руку в джинсы, под белье, ощутив на пальцах влагу, и тут же одернула их, вскочив с постели, с которой свались кубарем, подняв ворох пыли. Холли Уиллер хотела оставить прошлое, посетив затхлый, забытый самим городом дом. Но унесла из прошлого в будущее нечто новое. Выбегая из сказочного дома, ставшего домом ужасов, с затянутой красной нитью на шее.