Леденец

Холли поняла, что стала взрослой, не в день рождения и не в тот момент, когда ей выдали водительские права, а гораздо раньше — в ту секунду, когда, проходя по школьному коридору, ощутила на себе чужие взгляды, скользящие по её телу с новой, оценивающей внимательностью, от которой кожа будто становилась тоньше. Это были разные взгляды. Парни смотрели открыто, иногда вызывающе, иногда с ленивой усмешкой, будто примеряли её на себя, как вещь с витрины. Взгляды — оценивающие, задерживающиеся на линии её талии, на изгибе бёдер, на оголённых коленях под укороченной юбкой, и это ощущение было новым не потому, что раньше на неё не смотрели, а потому, что теперь в этих взглядах не было ни безразличия, ни случайности. Девушки — иначе: с холодной, прищуренной ревностью, словно пытались вычислить, в чём именно её преимущество, что в ней изменилось, что заставляет головы оборачиваться. И это происходило не только в школе. В супермаркете, где она стояла в очереди с корзиной; на автобусной остановке; в торговом центре под искусственным светом неоновых ламп — везде она ощущала этот новый вес собственного тела, как будто оно стало громче, заметнее, опаснее. Её ровесницы уже влюблялись — шумно, с показным отчаянием, со слезами в туалетах и бесконечными телефонными разговорами; они клеили на тетради фотографии поп-звёзд, спорили о старшеклассниках с бас-гитарами, футболистов, актёров с обложек журналов, приклеенных к внутренним дверцам шкафчиков; делились тайными записками, целовались за спортзалом, плакали из-за неотвеченных сообщений на пейджеры. А Холли, сидя на уроках, глядя в окно на голые ветви деревьев, представляла совсем иное. Она думала о том, как бы они выглядели сейчас — она и Мистер Кто Тут — если бы встретились не на школьной площадке, а на вечерней улице, где фонари отбрасывают длинные тени; назвал бы он её красивой тем же тоном, только более глубоким, более интимным; взял бы её под руку, как тогда, когда вёл в свой иллюзорный дом, и позволил бы ей идти чуть ближе, почти касаясь его плеча. Она представляла, как он наклоняется к её уху, и его голос — тёплый, обволакивающий — шепчет, что этот мир её не достоин, что все эти люди слишком поверхностны, чтобы понять её глубину. А после — долгий, глубокий, проникновенный поцелуй. Её одноклассницы грезили о живых, доступных мальчиках. Она — о мёртвом монстре. И в этом было что-то болезненно честное. Она представляла его руки, испещренные венами, красивые, с длинными пальцами, будто созданными для того, чтобы забираться под короткие юбки, так полюбившиеся ей в последний год. Он был бы неспешен, аккуратен и выверен в каждом движении: в едва ощутимых касаниях, самыми кончиками пальцев к покрытой мурашками коже, они бы скользили вверх по бедрам, пересекая границу подола юбки, чтобы забраться под неё и дотронуться до того места, где Холли совсем недавно обнаружила источник радости и наслаждения — почти такого же, как мятное мороженое и американские горки. Мистер Кто Тут прижал бы её прямо к входной двери, стоило бы витражной розе отрезать их от внешнего мира. Не снимая шляпы. Не снимая очков. Потому что коснуться её было бы самым важным на свете. И Холли сжимала бедра, сидя на школьном стуле, не слыша учительского голоса, не обращая внимания на переговаривающихся на задних партах одноклассников — только фантомные прикосновения вдоль её складок, медленных, круговых, изнуряющих, под тяжелое дыхание, смешавшемся в поцелуе; дыхании, ставшим одним на двоих. Но сладкий образ исчез: рука, ласкающая между ног; крепкое объятия за талию; влажные поцелуи за ушком, — стоило крохотной бумажной пульке ударить по затылку. Холли поморщилось, вытащила снаряд и обернулась. Дерек, убравший трубочку, сделал ей страшные глаза и кивнул в сторону преподавательского стола, со стороны которого на неё неодобрительно поглядывала к их учительница биологии. Однажды мама поведала, что каждая женщина проходит своего рода ритуалы, инициации, означавшие переходы из одного этапа жизни в другой. Эту мудрёную чушь она наверняка вычитала из космополитена или другого журнала, где наверняка подразумевали: детский сад, школу, колледж, свадьбу, рождение детей и пенсию — последний пункт если очень повезет. Или нечто более прозаично-приземленное: первая двойка по экзамену, крупная ссора с подругой, потеря девственности, неудачный брак и прочие прелести жизни, означавшие, что прежнюю жизнь не вернуть. Холли никакие ритуалы проходить не желала. Ей вообще не нравился новый этап жизни. Дружба больше не казалась Холли крепкой, как прежде: прошлым вторником она нашла в своем шкафчике дохлую крысу — метафора вполне понятная после брошенных Мэри слов о том, что только крысы отбивают парней у своих лучших подруг. Холли никого не отбивала, ей плевать было на второгодника, попавшего в их класс: с прилизанной гелем прической, с отвратительной привычкой громко чавкать жвачкой на занятиях, демонстративно показывая скуку. Но Мэри была глуха: ведь Гарри здоровался первым только с Холли, провожая взглядом её силуэт, не обращая внимания на висящую на его руке Мэри. Весь мир был глух, когда Холли пыталась объяснить директору, что ей пришлось защищаться, что она не виновата в том, что у их ведущей черлидерши Стейси синяк на пол лица — это она со своими подружками заманила Холли в спортзал, чтобы обрезать ей волосы, так раздражающий клубничный блонд, который ей совсем не шел. Холли сложно было сказать, что изнуряло больше: школа или дом. Бессонница или ночные кошмары. Часто ей снилось, что она вновь блуждает в разуме Генри, в воспоминаниях, которые была не в силах контролировать; воспоминания, которые Макс не дала ей посмотреть, как старую обгоревшую кинопленку. Она хваталась за ручки дверей, но не могла открыть их. Слышала из-за них крики, но не разбирала, кто именно зовет её на помощь — жертва или истязатель. Она убегала от Генри, от Векны — порой они были одним целым, но чаще всего существовали в отдельных образах, чьи голоса то звучали по очереди, то накладывались друг на друга. Однажды, ради пробы, она стащила из маминого шкафчика таблетки, белые и круглые — пропуск в сон без сновидений, но вместо ожидаемого спасения получила бесконечный кошмар, в котором Генри просил её вернуться в дом, его дом, пока Векна, неспеша, зная, что ей не уйти, преследовал по запертому дому, дому её родителей, и она знала, что если он настигнет её, то она никогда не проснется. Когда она проснулась, со стучащим в горле сердцем, то ощутила сладкую надежду, что весь ужас закончился, но стоило ей открыть глаза по-настоящему, как перед ней раскинулась картина: потолок, покрытый алыми трещинами, так похожими на глубокие кровоточащие раны; прямо внутри это иррациональной материи Генри Крил был подвешен на вырванные из-за спины ребра, а в его вскрытой, разодранной грудной клетке билось мощными толчками нечеловеческое сердце, похожее на то, что она видела внутри Истязателя Разума. Оно пожирало его изнутри, и кровь, подобно накрапывающему дождю, билась о тело Холли ледяными каплями. Ей казалось, что она слышит, как он хрипит, молит спасти его, говорит, что это случилось, потому что она сбежала, и Холли казалось единственно верным — вытащить его из разлома. Она стояла на цыпочках на разобранной постели и тянула его за руки, на себя, со всей силы, пока смыкающая зубы стена не выпустила его из своего жерла. Генри упал на её постель, в её объятия, и все что ей оставалось, снова плакать, став той, кем она была до того, как поверила в Холли Смелую. Она пыталась закрыть его грудную клетку, будто дверцам шкатулки, чтобы сохранить то, что осталось от его сердца, но только ранилась об острые ребра. Хаотично водила пальцами по его ледяному лицу, бескровному и красивому. Клала голову ему на плечо, цепляясь за пропитанную кровью рубашку. А затем Холли ощутила нестерпимую боль в животе — и в её объятьях не было больше человека, только монстр, чьи залитые мутным красным глаза, смотрели в её лицо — напуганное, обескураженное, впитывая ужас и страх. Из её живота тянулись проткнувшие её насквозь лианы, и последнее, что услышала Холли были слова, знакомые, первые и последние, что она услышала от него в Бездне, от его реальной формы: «Я разочарован в тебе, малышка Холли». Она проснулась, дрожащая, насквозь мокрая, не в силах пошевелиться. Футболка, прилипшая к телу, казалась отслоившейся кожей, внизу у неё было противно, вязко и больно. Взглянув вниз, Холли закричала во все горло, решив, что все еще находится внутри кошмара, — ложное пробуждение, ставшее привычным за долгие ночи. Но кровь между её ног, испачкавшая шорты и простыни, была настоящей, будто её живот действительно проткнули древесные отростки. Только позже, успокоившись, Холли осознала, что настиг её не Венка. А взрослая жизнь. На полке стояли старые куклы — с пластиковыми улыбками и пустыми глазами, свидетели тех лет, когда она верила в сказки без подвоха. Холли никогда не понимала, почему родители не покинули Хоукинс. Не продали этот дом. Все осталось, как и прежде: будто дом замер, затаил дыхание, законсервировался, совсем как засушенный в банке паук. Есть за столом, рядом с которым её мать истекала кровью. Спать на кровати, глядя каждое утро в потолок, откуда вылезла тварь, утащившая её в Бездну. Было в этом нечто парадоксально циничное — попытка убедить себя, что произошедшее не имело никакого значения. Что ничего не произошло. Что город, включая их души, не разорвало на части. Холли достала из ящика стола зажигалку — ту самую, которой иногда пользовалась украдкой, чтобы поджигать сигареты на заднем дворе школы, делая вид, что ей всё равно. Пламя вспыхнуло маленьким, ровным язычком. Она поднесла его к волосам первой куклы. Пластик начал плавиться почти сразу, издавая резкий, сладковато-горелый запах; жёлтые пряди скручивались и чернели, капли расплавленного материала стекали на пол. Вторая кукла. Третья. Огонь разгорался быстрее, чем она рассчитывала; одна из кукол упала на ковёр, и пламя, жадное, яркое, лизнуло ткань. Дым ударил в нос, в горле защипало. На секунду ей показалось, что она снова видит трещины в стенах, красный свет, корни, пробивающиеся сквозь стены. Дверь распахнулась с грохотом. Мама вбежала в комнату, запахнув халат, и, увидев огонь, схватила с кровати покрывало, бросив его на пол; ткань зашипела, пламя задохнулось под тяжестью, оставив после себя чёрные пятна и едкий дым. Она кричала — от злости или страха, Холли не могла понять. Три полосы — шрамы на материнской груди, оставшиеся печатью прошлого, напоминали Холли о том, кто и почему был виноват в их природе. Она стояла посреди комнаты с зажигалкой в руке, не обращая внимание на кровь и боль, и лицо её было неподвижным, почти спокойным, будто всё происходящее не имело к ней отношения. И смотрела на свои ладони — те самые, в которых когда-то трепетала живая бабочка. Теперь на них остался лишь слабый запах гари. И где-то глубоко внутри неё возникло пугающе ясное понимание: огонь оказался слишком слаб, чтобы справиться с тем, что давно проросло в ней корнями. Ей нужен был иной выход. Ритуал. Почти похожий на тот, что пытался провести Мистер Кто Тут, заманив двенадцать детей в затхло-сказочный дом. Она начала прощупывать почву осторожно, как будто проверяла, насколько далеко может зайти. Сначала — мамина косметика. Тональный крем, чуть темнее её кожи; тушь, от которой ресницы казались гуще; помада с холодным розовым подтоном. Она красилась в школьном туалете, глядя в мутное зеркало, и каждый мазок кисти казался маленьким актом отделения от прежней себя. Сбегала с уроков — открывала окно в конце коридора, перекидывала сумку через плечо и спрыгивала на траву, чувствуя, как сердце колотится от смеси страха и восторга. Красный галстук, найденный в настоящем, пыльном доме, теперь был завязан на ручке её сумки — аккуратно, будто декоративная лента, которую никто не воспринимал всерьёз; для других это была просто странная винтажная деталь, для неё — якорь, доказательство, что всё не приснилось. В торговых центры, где музыка играла слишком громко, а воздух пах попкорном и дешёвыми духами, ей было спокойно. В бассейне — тревожно, к ней подходили незнакомые парни — мокрые волосы, загорелые плечи, самоуверенные улыбки. Банальные вопросы, безразличные ответы. Она изучала их лица внимательно, почти аналитически. Светлые волосы? Слишком темные. Высокий лоб? Недостаточно. Глубина взгляда? Пустота. Она искала определённый типаж — неосознанно, но настойчиво — и каждый раз чувствовала разочарование, как если бы примеряла чужую одежду, которая не садилась по фигуре. Они были ей неинтересны. Слишком шумные. Слишком предсказуемые. Слишком живые. Первый по-настоящему взрослый мужчина подошёл к ней в фудкорте торгового центра. Она сидела с подругой за пластиковым столом, где перед ними стояли бумажные стаканы с газировкой, и они обсуждали ток-ноу, идущее по МТВ, когда тень легла на стол. Он был старше — лет на десять, может, больше; щетина, кожаная куртка, взгляд уверенный, оценивающий. Завязал разговор банально, как и все, вопросом можно ли присесть, а то мест мало, намеренно давая прощупать взглядом огромное количество свободных столиков. В такие моменты внутри поднималось знакомое волнение — не страх, а напряжённая внимательность. Игра, которая позволяла ей почувствовать, что в этом мире она больше не невидимка. Ребекке никогда не нравились эти игры — она всегда бросала на неё быстрый взгляд — предостерегающий, почти умоляющий. Но Холли наполняла только странное удовлетворение, когда она позволяла им вторгаться в их личное пространство: подсаживаться за столик, придвигать к ним шезлонг, позволять уговаривать себя сесть в машину, чтобы проехаться по вечернему городу, угощать себя её первыми алкогольными коктейлями, даже если этим маленьким ритуалам было суждено оборваться. Побегом через туалет, оговоркой, что нужно забрать из школы надоедливую младшую сестру, неожиданным звонком подруги, которой она обещала уже встретиться. Взрослая, уверенная, слегка равнодушная роль давала трещины стоило кому-то коснуться её, спросить номер телефона или продолжить знакомство в ином месте. Большинство даже не спрашивало её возраста, и Холли уверяла себя — это потому, что она выглядит взрослее своих ровесниц. Она умнее, красивее и эффектнее. Теперь выбирают её. Но все они — не те. Она замечает это сразу. Руки — слишком широкие или слишком грубые. Взгляд — пустой, самодовольный или, наоборот, беспокойный. Лицо — не те линии, не тот изгиб губ, не та тень под скулами. Она сравнивает их автоматически, будто прикладывает кальку к оригиналу. И каждый раз лист не совпадает. До одного момента. Видеопрокат пах пластиком коробок и старым ковролином. Полки заставлены кассетами, на стенах выцветшие постеры. Холли потянулась к кассете почти одновременно с чьей-то рукой, и их пальцы столкнулись. Клише их глупых маминых романов, спрятанных в ванной за полкой. Она подняла взгляд и замерла. Он не был похож внешне — не полностью. Волосы отросшие, почти до плеч, тёмные, слегка волнистые. На пальцах — тонкие татуировки, черепа и какие-то символы. На запястье — кожаный браслет с металлическими вставками. Куртка — потертая, с нашивками групп. Он больше походил на рокера, чем на аккуратного бойскаута. Глаза. Кристально-голубые. Та же внимательность. Не липкая, не жадная — а изучающая. Ему хватило улыбнуться только уголком губ, чтобы у Холли подкосились коленки. И чуть улыбнуться самым краешком губ. — Ты берёшь? — спросил он, кивая на кассету. Голос. Мягкий, с той самой спокойной интонацией, будто каждое слово продумано. Холли почувствовала, как внутри поднимается что-то горячее и холодное одновременно. Она молчала непозволительно долго, уставившись на него, почти так же, как тогда, когда Генри, сняв шляпу, подошел к ней в школьной библиотеки — ощущение нереальности происходящего. — Хотела, — ответила она глупо, растеряв все красноречие. Он смотрел на неё чуть дольше, чем принято, и вдруг отпустил кассету. — Тогда бери. Но с условием. Он наклонил голову. Та же привычка. — Каким? Он оперся локтем на полку, склоняясь ближе — так, что Холли ощутила его дыхание на своем лилце. — Ты позвонишь мне и расскажешь, чем всё закончилось. Я давно хочу его посмотреть, но всё время не успеваю. — Но я не знаю твоего номера. Холли на мгновение закрыла глаза и чертыхнулась — надо же было сморозить такую глупость. Но её реакция, кажется, только позабавила его. Взглядом на зацепился за маркер на полке, подхватил её руку и медленно, цифра за цифрой, оставил отпечаток прямо на внутренней стороне её ладони. Другие спрашивали её номер, будто она была добычей. Но он позволил ей сделать выбор самой. Она позвонила ему в этот же вечер, не успев посмотреть фильма. Слишком страшен был риск, призрак, преследовавший её все эти годы, растворится в немногочисленной толпе, оставив гниющую в сердце зияющую пустоту. Впервые за долгое время Холли почувствовала не пустоту — а совпадение. Он пах тем же парфюмом. Не буквально тем же флаконом — но нота, древесная, с холодной сладостью, такая же. Они сидели на заднем диване старого бара у шоссе, где свет неоновой вывески просачивался сквозь жалюзи и ложился на стол полосами розового и синего. Музыка играла слишком громко, чтобы разговаривать, и поэтому они почти не говорили. Когда она сидела на его коленях, обвив шею, а его рука осторожно обнимала её за талию, будто проверяя, не оттолкнёт ли она, она вдыхала запах — древесный парфюм, ментоловый гель после бритья и горечь пепла — тот же самый. И прошлое накладывалось на настоящее, как двойная экспозиция. Когда-то она сидела так же — маленькая, заплаканная, с разбитыми коленями и обидами на родителей — на коленях Мистера Кто Тут. Теперь она взрослая. Теперь она сама выбирает. Теперь её целуют не в макушку, а губы. Его губы тёплые, уверенные, но не грубые. Он придерживал её затылок, пока пальцы зарывались в волосы. Она ощушала не вспышку, а странное облегчение. Как будто нашла потерянную деталь. Как будто догнала ускользающее прошлое, взяла его за руку и растворилась в нем, как в объятиях того, кто стал для неё вторым Мистером Кто Тут. «Твой поцелуй на вкус как леденец с лезвием вместо начинки», — шептал он ей иступлено в губы, прижима к водительскому креслу. Холли сбегала на свидания регулярно. Маме говорила, что остаётся у подруги. Собирала сумку, бросала туда пижаму для правдоподобия, хотя знала — не наденет. В машину она садилась, как в первый и последний раз, со знакомым ощущением, с каким впервые вошла в дом Криллов — с мыслью, что может никогда не вернуться. Кафе. Бары. Концерты. Проулки, забитые окурками и использованными презервативами. Но всегда на виду — Холли никогда не соглашалась ни на номер в мотели, ни на поездку в гости в соседний город, откуда был родом он. Он никогда не спрашивал её возраста, а она, сидя напротив, за столиком кафе, пела очередную ложь. О том, что решила первый год не поступать в колледж — не может никак определиться, какие науки хочет изучать: психологию или искусство. Он слушал внимательно. Не перебивал. Склоняет голову так же, как склонял когда-то другой. — Ты выберешь то, что подходит тебе, — говорил он спокойно, касаясь её щеки большим пальцем. — Ты не похожа на тех, кто теряется. Слова цеплялись, как кожа за иголку. Когда он брал её руку — через стол в кафе у окна, на липкой барной стойке, на заднем сиденье машины, когда они ждали, пока закончится дождь, — медленно, переплетая пальцы, она чувствовала себя подлой стервой, какой считали её в школе. От того, что всегда незаметно старалась выливать алкоголь, пока он не видел; что придумывала сотни причин, почему не может поехать к нему домой посмотреть фильм. И она снова сравнивала. Пальцы чуть длиннее. Кожа теплее. Смех громче. Но голос — тот самый тембр. Она смотрела него, когда он обнимал её со спины, стоя у сцены, где играла местная группа, и чувствовала, как внутри переплетаются две линии — прошлое и настоящее. Она врёт всем. Маме — о ночёвках. Подруге — о возрасте. Себе — что это не замена. Иногда, когда он обнимал её, прижимая к груди, она закрывала глаза и на секунду позволяла себе представить, что время закольцевалось, что иллюзорный дом не исчез, а просто сменил декорации. Но когда он отстранялся, чтобы закурить, когда смеялся слишком громко или включал музыку, непохожую на ту, что играла по старому радио, иллюзия трескалась. Он похож. Очень похож. Но всё равно — не полностью. И это несоответствие, крошечное, почти незаметное, начинало пульсировать где-то глубоко внутри, как напоминание, что идеальные копии существуют только в памяти.

***

Она предложила пойти в заброшенный дом на Морхед-стрит, когда они сидели в машине на парковке у супермаркета. Мотор тихо урчал, фары соседних автомобилей скользили по лобовому стеклу, а он курил, лениво поднося руку к открытому окну — каждый раз Холли пыталась представить Генри, в его вычурном костюме и идеальными манерами, с сигаретой в руках, но получалось плохо. Она предложила это как альтернативу вместо того, чтобы поехать в «мотель» — слово звучавшая слишком взросло, слишком опасно, если мамина подруга, работавшая в единственном мотели Хоукинса, заметит её в сопровождении взрослого мужчины. Но она уже давно играет во взрослую. И когда он спрашивает есть ли там кровать, Холли бросает «конечно», пожимая плечами, будто это ничего не значит. Старый дом Крилов стоял в стороне от дороги, как забытая декорация. Ветки переплетались над крышей, словно пытались спрятать его от чужих глаз. Краска на фасаде облупилась до серого дерева. Окна пустые — стекла выбиты, и внутри темнела неподвижная тень комнат. Дорожка почти исчезла под сорняками. Когда-то аккуратные плиты перекосились, между ними росла трава. Холли остановилась у подъездной дорожки. Когда-то сюда она шла за руку с Мистером Кто Тут. Тогда дом казался огромным и тихим, как музей. Тогда внутри пахло воском, полированной мебелью и чем-то сладким, почти аптечным. Сейчас она вела за руку его тень, и дом пах лишь сыростью и прогнившим деревом. Холли сама до конца не понимала, зачем привела его сюда. Может быть, потому что всё началось здесь. Может быть, потому что если привести сюда подделку — иллюзия либо закрепится, либо окончательно рассыплется. Дверь дома была перекошена, но поддалась, скрипнув, как будто протестуя. Звук прозвучал громче обычного. Холли поставила сумку на кресло. Красный галстук на ручке коснулся её обнаженных лодыжек. Он шёл рядом спокойно, касаясь её спины, будто направляя. Тепло его ладони ощущалось даже через ткань куртки. Пыль лежала на всём — на перилах, на полу, на остатках мебели. С потолка свисали оборванные провода. Обои вздулись пузырями, потемнели от влаги. Шаги глухо отзывались в пустоте. Холли замедлилась. Когда-то здесь было иначе. В её памяти гостиная всегда была освещена мягким ламповым светом. Ковер — густой, красный, в котором утопали ноги. Часы на стене тикали гулко и ровно. И Генри сидел в кресле, наклонив голову, будто слушал что-то, что слышал только он. Сейчас ковра не было. Только серый пол, покрытый мусором. Кресло — сломанный каркас у стены. Часы давно разбиты. Холли остановилась посреди комнаты. Он прошёл чуть дальше, оглядываясь. Пыль поднялась от его шагов, повисла в воздухе. Он выглядел здесь почти неправильно. Слишком живой для этого места. — Должен признаться, у тебя хороший вкус для неординарных свиданий, Холли. Холли вздрогнула — всегда вздрагивала от имени, обрамленного знакомой интонацией. Ей стоило что-то ответить, объяснить зачем они здесь — прежде всего для себя. Но слова не складывались. Вместо этого она смотрела на него — на светло-каштановые волосы до плеч, на кожаный браслет, на голубые глаза. И одновременно видела другого. Того, кто сидел в кресле. Того, кто однажды привёл её в дом, которого на самом деле не существовало. Холли не заметила, как расстояние между ними исчезло. Он остановился совсем рядом, чуть наклонив голову — та же привычка. — Покажешь мне спальню? Она открыла рот. Но прежде чем она успела придумать ответ, его рука коснулась её щеки. Он провёл большим пальцем вдоль линии её скулы — медленно, будто проверяя, сделает ли шаг назад. И поцеловал. Сначала неторопливо. Как тогда в машине — мягко, тягуче. Его губы нашли её губы, тёплые, уверенные. Холли не отстранилась. Тогда поцелуй углубился. Его ладонь скользнула к её затылку, пальцы зарылись в волосы. Он притянул её ближе, и её тело послушно подалось вперёд, пока между ними не осталось расстояния. В доме было холодно, но его губы были горячими. Он целовал её медленно, словно растягивая каждое движение. Нижняя губа, затем верхняя. Пауза. Снова поцелуй. Холли почувствовала, как его дыхание касается её кожи. Как его рука скользит с затылка к талии. Она закрыла глаза. На секунду гостиная снова стала другой. Ковер под ногами. Лампа у кресла. Часы на стене. И тот же наклон головы. Холли представляла, как пыль рассеивается, и на её месте мерцает солнечный свет, пробивающийся сквозь плотные занавески. Ей тепло и спокойно, как должно быть в объятиях хозяина дома, который теперь целует её не в макушку, а за ушком, как хорошую, послушную девочку. Холли казалось, что под пальцами у неё сминается не грубая кожа куртки, а мягкий вельвет пиджака. — Расслабься, — тихо прошептал он, наклоняясь к её уху, прикусывая мочку зубами. Прогнувшись в его руках, Холли подставляла шею, где влажные поцелуи ощущались острее. Она пыталась удержать ощущение контроля. Она же сама согласилась. Она взрослая. Это её выбор. Её способ прожить и отпустить то, чему было не суждено произойти. Но когда его пальцы сжались чуть крепче на её талии и опустились к ягодицам, когда он со стоном выдохнул ей в губы, реальность вернулась. Что-то менялось. Темп. Давление. Прикосновения. Его руки стали нетерпеливыми, движения — резкими. — Подожди, — слова сорвались тихо, сипло. Он их не услышал. Тогда она попыталась оттолкнуть его, положив ладони ему на грудь. — Всё нормально, — прошептал он, но голос уже другой. В нём не было той мягкости. — Я же чувствую, что ты хочешь. — Я сказала — подожди. Он раздражённо выдохнул и заставил сделать несколько шагов назад — к ловушке в виде спинке дивана, куда она прижалась бедрами. Когда он задрал подол юбки, внутри у неё что-то резко щёлкнуло. Не страх — ясность. Всё не так. С самого начало все было не то. Голос — не тот. Взгляд — не тот. Тепло — не то. Он не видит её. Он видит только себя. Совсем как она его. Ей казалось, что она хотела этого — чтобы её трогали так, как Мистер Кто Тут никогда не прикасался. Но это слишком, слишком настолько, что тело Холли онемело от ощущения пальцев, скользящих между ног, в грубом, торопливом движении. Они сразу же забрались под кромку белье, где собралась первая влага, недостаточная, чтобы безболезненно войти внутрь сразу двух пальцам. Холли вытянулась на цыпочках, попытавшись сорваться с крючка — казавшегося таким приятным, но оказавшимся слишком острым. Закричать ей не позволил поцелуй — язык, большой и гибкий, заткнул ей рот, как кляп. Попытка отвернуться оказалась такой же тщетной — рука на затылке, сжимавшая волосы, клубничный-блонд, заставила её запрокинуть голову. Сжатие ноги сделало только хуже, увеличив распирающее чувство внутри. В неё проникало бесцеремонно, и пускать кого-то в свое тело оказалось намного сложнее, чем в разум. Все это время она была даже не в силах открыть глаза, а когда сделала это, то увидела вблизи его закрытые веки, трепещущие ресницы и небольшую россыпь веснушек на щеках. Холли судорожно выдохнула и сжала зубы, укусив его за язык. Он отстранился, вытащил из неё руки и пальцами, измазанными её соками, коснулся нижней губы, откуда капала кровь. — Блять, Холли, что ты делаешь! — Мне нехорошо, я хочу домой, — быстро протараторила Холли. Она дышала глубоко и часто, внутри все затягивалось в неприятный горький комок от затхлого воздуха и привкуса чужой слюны. — Не выдумывай, малыш, все в порядке, сейчас тебе будет очень хорошо. Расслабься, — прошептал он, прижавшись пахом к бедру. Глаза Холли расширились, как она ощутила нечто твердое и большое, трущееся о беззащитную обнаженную кожу через грубую ткань джинсов. — Но… Договорить Холли не успела: он резко развернул её спиной к себе и надавил на плечо, заставив проснуться в спине. Отросшими ногтями Холли зацепилась за спинку дивана. Комнату наполнил звук расстегиваемой ширинки. — Хватит ломаться, Холли. Будь хорошей девочкой. Я и так слишком долго ждал. Ты сама привела меня сюда. Не чаи гонять, верно? Её нижнее белье опустилось к коленям, нечто твёрдое и мокрое потерлось её щель. Холли сжалась от ужаса. — Генри, пожалуйста, не надо. — Как ты меня сейчас назвала? Холли замерла. Острый ледяной страх мурашками прошил позвоночник от копчика до самой макушки. Это была ошибка. Большая ошибка. Хватка на плече усилилась. Перешла на горло — её резко прижали к себе, член оказался зажатый между ягодицами, плавно опускаясь вверх-вниз. Голос, вновь ставший похожий на тот самый, когда она ослушалась, сбежала с Макс в пещеру — обманчиво-мягкий, разозленный. — Повтори, Холли, что ты сейчас сказала. Звенья колец на его пальцах впивались в тонкую кожу. На шеи наверняка останутся следы. По щекам у Холли бежали слезы. Крупные и горячие. Как летний град. Она не могла заставить себя говорить, и тогда он развернул её к себе и отвесил пощечину — такой силы, что Холли рухнула на колени. В ушах у неё зазвенело, во рту скопился металлический привкус крови. Она дотронулась до разбитой губы дрожащей рукой и впервые по-настоящему закричала, когда он схватил её за лодыжку, потянув на себя. — Нет! Нет! Убери от меня свои грязные руки! Вопль прокатился эхом по старым сгнившим доскам. Никто не ответит. Никто не придет. Если признаки и существовали, то они витали под потолком, повешенные на старой проводке, глумясь над глупой наивной девчонкой. Она повторила ту же ошибку. С тем же домом. Сама найдя его эхо человека, который однажды уже заманил в свои объятия добротой и лаской. Осознание острого одиночества парализовала её тело, что она даже не попыталась сопротивляться, когда он перевернул её на спину, когда навис над ней, и его вес придавил её сильнее, а ладонь перехватило одно запястье, — больно, достаточно, чтобы это стало приказом не шевелиться. Голова Холли качнулась в бок, и она увидела в пыльном мраке под диваном знакомое очертание предмета — старой, ржавой кочерги. Той самой, что уже приятно лежала в её руке. Той, что она воспользовался в иллюзорном мире. Это стало спусковым крючком. Холли резко протянула руку под диван, пытаясь дотянуться до тумбочки, пока он закидывал её ноги себе на плечи. Пальцы нащупали тяжёлую металлическую рукоятку. Всё произошло быстро. Она вырвала руку, вытащив кочергу и со всей силы ударила его по голове. Глухой звук. Он закричал, почти взревел, накренившись в сторону, глаза расширились от удивления — больше, чем от боли. Второй удар — уже не такой сильный, но меткий. Точно в висок, распарывающий кожу, откуда ей на лицо брызнула теплая кровь. Его тело осело в сторону, и завалилась на бок, соскользнув с неё на ковёр. Тишина. Только ветер дуле в разбитых окнах. Холли тяжело дышала. Руки дрожали. Кочерга выскользнула из пальцев и глухо упала на ковролин. Она выпуталась из-под его ног, поднялась, цепляясь за обивку дивана, насколько это было возможно, твердо встала на ноги. Опустил взгляд. Он лежал на боку, глаза закрыты, грудь не вздымалась. Кровь тонкой полоской стекала по виску, заливая шею. Холли подмывало опуститься: поймать пальцами пульс на его запястье, ощутить ладонью слабое дыхание, но вместо этого она выбежала из дома, босыми ногами, в трогательных белоснежных носках, ощущая холод и сырость асфальта после недавнего моросящего снега. На улице тихо, темно, и впервые за долгое время она почувствовала не поиск — а границу. Она стояла у автомата с газировкой у ближайшего супермаркета и дрожащими пальцами набирала номер. Монетки падали внутрь с глухим звоном. Пластиковая трубка липкая, пахла чужими руками и дешёвым табаком. Гудок. Ещё один. — Алло? — голос хрипловатый, сонный. Она не выдержала, голос сломался вместе с ней, сломанной слишком давно: — Дерек… Дерек, пожалуйста. Приезжай. Срочно. Тишина на том конце ощущалась острой. — Холли? Ты где? Она всхлипнула, огляделась вокруг, слова расплывались от слёз. — Я возле супермаркета Биг Джон, но не нужно приезжать сюда. Дом Криллов. Пожалуйста, просто приезжай туда. Сейчас. — Что случилось? Что ты забыла в том сарае? — Просто приезжай! — прокричала она, а потом закрыла рот ладонью. Пауза. — Ладно, еду, но если это розыгрыш… Трубка щёлкнула. Холли сползла по стене на корточки. Слёзы текли свободно, плечи вздрагивали. В груди — не только страх. Там всё сразу: злость, стыд, разочарование, усталость. Она вернулась в дому Крилов в момент, когда фары осветили детскую площадку через полчаса. В дверь стучать не было надобности. Дерек заполнил собой дверной проём. Он вырос. Сильно. Когда-то кошмарно толстый мальчишка с вечно самодовольным лицом, теперь — широкие плечи, тяжёлые руки, шея почти как у борца. Он выше её почти на голову. Волосы коротко острижены, на челюсти лёгкая щетина. Очки в более тонкой оправе. — И зачем ты сюда меня притащила? Только не говори, что Мэри с тобой помирилась и решила провести кампанию в этой дурке. Лучше я в толчке проведу целые сутки, чем застряну здесь хоть пять минут. Холли не ответила, ступая по половицам — скрипучим, ветхим, готовым поломаться под грузным весам следовавшим за ней Дереком. Ответ на вопрос ждал в гостиной: он п-прежнему лежал в той же позе, на боку. Его грудь не вздымалась, на виске запеклась кровь. Все лицо и шея, залитые кровью, мерцали потусторонним темно-алым светом в лунном свете. Дерек обошел его, тяжело задышал, хватился за голову и взвизгнул с такой силой, что Холли передёрнуло: — Какого чёрта, Холли! Почему здесь лежит труп! И почему он, блять, так похож на говнюка Генри? Холли вздрогнула, машинально схватилась за окровавленную кочергу, услышав имя Генри. Никто никогда не произносил это имя вслух за последние годы. Будто его никогда не существовало. — Тебя серьезно сейчас интересует, почему он похож на Генри? — Нет, Холли, меня интересует, какого хера тут происходит! — Это не важно. — Не важно?! — Дерек судорожно провел рукой по лицу. — Холли, он, блять, мертвый! Ты что не видишь?! — Очень даже вижу, поэтому ты здесь. — Ты что, убила человека? — Нет! — она почти огрызается. — Ничего подобного. Он… Это была самозащита, понял? Он был плохим человеком, а я оборонялась! Я просила его остановиться, но он меня послушал! Дерек схватился за голову обеими руками, фланируя из угла в угол. Ветхий пол скрипел под его шагами. — Господи… Господи… Он подошел ближе, наклонился ближе, чтобы проверить пульс, но так и не решился прикоснуться к залитой кровью шее. — Нужно что-то с этим делать, — дрожащим голосом проговорила Холли. — Что именно? Выбросить его в кусты? Закопать? Она отвернулась. — Прости, я занервничала. Не знала кому позвонить. Твое имя пришло мне первым на ум. Ты все-таки мой лучший друг. Ну после девочек. Хотя нет. Ты правда мой лучший друг. Дерек тяжело вздохнул, снова сделал несколько глубоких вдохов и выдохов. Холли предложила, глядя в разбитое окно: — Можно выкинуть его тело в озеро влюбленных. Нужно только его довезти. В твоем багажнике ведь есть место? Дерек судорожно провел ладонями по лицу, очки съехали на бок. — Просто представь, что это квест… Дерек поднял обе руки — растопыренные пятерни, призывая в молчанию. Сделал последний глубокий вдох. И молча присел, приноравливаясь, чтобы подхватить тело со стороны головы. Холли опустилась с противоположной стороны. Они взялись за него вместе. Дерек поднял под плечи, Холли подхватила за ноги. Тело оказалось тяжелее, чем казалось. Голова безвольно болталась. — Он весит как холодильник, — сквозь зубы прошипел Дерек. — Кто бы говорил. — В этом есть плюсы: если меня кто-то пришьет, сложнее будет заметать следы. Они сделали пару шагов, но руки соскользнули. Тело упало с глухим ударом. Пол задрожал и заскрипел. Дерек чертыхнулся отборным матом, явно удивленный, как пол до сих не провалился. Холли тяжело дышала. Руки дрожали. — Давай ещё раз. Они попробовали снова. Дерек напрягся, мышцы на руках вздулись. Но он снова отвлекся, побагровев еще сильнее. — У него что член торчит из штанов? Холли не хотела отвечать на этот вопрос. — Блять, Холли, что тут происходило? — Я же сказала: он был плохим человек. — Я не буду его заправлять! — Так не заправляй. — Но я не могу тащить его в таком состоянии. — Просто не смотри туда и все. — Чёрт… — выдохнул Дерек, сделав несколько удачных шагов назад. — Холли, я не могу тащить его один. Ты только делаешь вид, что помогаешь. И в этот момент внутри что-то треснуло. Холли опустила ноги, и сама осела прямо на пол, упав на бок и закрыв лицо руками. Истерика накрыла резко, как волна. — Я не хотела, правда не хотела, — слова путались друг о друга, шурша, как сухие листья. — Я думала, что если проведу его сюда. Что если все случится, то Генри перестанет меня преследовать. Что если… Но… Но есть люди похуже… похуже, чем монстры. Я думала, что хочу этого. Но… Но… Дерек глядел на неё, потом на тело, потом снова на неё. А затем опустился рядом, прижавшись спиной к сырой, облезлой стене. — Эй, Холли. Всё нормально. Я немного отдышусь и вытащу тело. Она покачала головой. — Ничего ненормально, Дерек. Всё это… — Она обвела рукой комнату. — Я будто так и осталась там. В том мире. И не могу выбраться. Он молчал. Она всхлипывала, тоже привалилась к стене рядом с ним. — Самое ужасное знаешь что? — Её голос стал глухим. — Он мне ничего не сделал. Дерек не понимающе выгнул бровь. Лицо у него было красным и лоснящимся, будто он пробежал двадцать миль. — Кто? — Генри. Он истязал, убивал… Ломал всех вокруг. Но мне — ничего. В физическом плане он мне ничего не сделал. Слова давались ей тяжело, будто каждое — заноза, вспарывающая горло. — Даже когда я пыталась сбежать из Бездны, он просто принёс меня обратно. На руках. В той форме монстра. Я была парализована. Не сопротивлялась. Просто ждала. Ждала, что будет больно. Что он накажет меня. Её пальцы судорожно сжали ковролин. Холли сглотнула. — А он только сказал, что разочарован. Что я была его любимицей. Что у него были на меня прекрасные планы. В новом мире. А я отплатила непослушанием. Тишина стала плотной. — И знаешь, что хуже всего? — Взгляд Холли замер. В никуда. В пустоте. — Я корю себя за то, что послушалась Макс и не посмотрела его воспоминания. Может, ему нужна была помощь. Может, он был таким же потерянным ребёнком. Её голос сорвался. — Он протянул руку. Пусть и из корысти. Но в какой-то мере всё было по-настоящему. Голова Холли покоилась на плече Дерека. Напряженном. — Почему ты ничего не говоришь? Пауза. — Я не уверен, безопасно ли мне что-то отвечать, когда у тебя в руке кочерга, — осторожно ответил он. Она моргнула, опустила взгляд, действительно — её пальцы снова сжимали металлическую кочергу из камина, с отпечатком крови на кончике. Секунда. И вдруг она засмеялась — коротко, нервно. Смех ломался на выдохе. Дерек осторожно забрал кочергу и отложил в сторону. — Я тоже часто вспоминаю. То, что с нами произошло. Особенно первые годы мне снились кошмары, как я застреваю в тот лабиринте, под землей, когда остальные выбирались на свободу, — тихо признался он. — Но, Холли… Генри всё равно был говнюком. Даже я смог перестать быть говнюком. Значит, и он мог. Если бы захотел. Дерек уперся локтями в колени и какое-то время молчал, глядя в пол так, словно там были написаны ответы, которых он сам и боялся озвучить, но ответом выступало тело мужчины, чья кровь заливала пыльный ковролин. Человек с лицом монстра. Дерек шумно выдохнул, повернулся к Холли и начал говорить уже не отстранённо, а упрямо, почти сердито: — Ты говоришь, что он ничего тебе не сделал. Серьёзно? Холли, он послал за тобой демогоргона. Она резко вскинула голову. — Это было не… — Было, — перебил он, не повышая голоса. — Он натравил на тебя тварь, которая чуть не убила твою семью. Ты это помнишь? Или это тоже не считается, потому что лично тебя он пальцем не тронул? Холли закатила глаза, отвернувшись. Глаза снова защипало. — Он не хотел, чтобы всё вышло из-под контроля. И те твари — у них нет разума. Они не умели по-другому. — О, правда? — Дерек усмехнулся, и эта усмешка вышла злой. — Забавно. За мной он пришёл сам. Без чудищ. Без посредников. Лично. Почему-то когда дело коснулось меня, он не доверил свою «заботу» никому другому. Холли фыркнула. — Ты преувеличиваешь. — А ещё, — продолжил Дерек, словно не слыша её, — он называл тебя высокомерной пигалицей. Холли резко повернулась к нему. — Что? — Высокомерной. Пигалицей, — повторил он, смакуя слова. — Ты врёшь, — мгновенно отрезала она, и в голосе её зазвучала почти детская уверенность. — Он так не говорил. Дерек фыркнула, и его улыбка стала только шире. — Говорил. — Нет. — Да. — Ты всё выдумываешь. Он покачал головой. — Он говорил, что ты типичная младшая сестра — неженка, которая привыкла, что вокруг неё должен вертеться весь мир. Сказал, что у него была похожая на тебя надоедливая сестрица, с которой родители вечно сдували пылинки. Он это сказал, когда я… — Дерек запнулся на секунду, — когда я жаловался на тебя. Холли посмотрела на него так, будто он только что признался в преступлении. — Ты не мог на меня жаловаться. — Ещё как мог, — промычал Дерек задумчиво. — Ты была заносчивой. Всегда ходила с таким видом, будто знаешь больше всех. — Я не была заносчивой! — Была. — Нет! — Была, — упрямо повторил Дерек. Она толкнула его ногой. — Ты издеваешься? Ты изводил меня весь четвертый класс. — Эй, я был ребёнком! — развел руками Дерек. — Мне казалось, ты специально меня игнорируешь. — Я не игнорировала тебя! — Ты наорала на меня на уроке рисования, сказав, что я мешаю тебе думать! — Потому что это ты орал! Прямо мне в ухо! Они смотрели друг на друга секунду — напряжённые, запыхавшиеся от внезапного спора — и вдруг одновременно нервно рассмеялись, почти истерично, потому что абсурдность момента — старый дом, тело на полу, разговор о детских обидах — слишком велика, чтобы её выдержать серьёзно. Смех постепенно стих. Вернулась тишина — плотная, как туман. Холли бросила взгляд на лежащее тело, неподвижное, а потом — в пустоту. — А если… — тихо начала она, — если мир, который он хотел создать, не был бы таким уж плохим? Что если бы он был похож на тот дом? Дерек выдохнул, тяжело, совсем как её отец, когда его заставляли понапрасну вставать с ленивого кресла. — Вряд ли. Он был говнюком, который всех ненавидел. Мир, построенный ненавистью, не может быть хорошим. Холли кивнула, будто ждала именно этого ответа. — Спасибо. Дерек пожал плечами. — Не за что. Пауза. Он хлопнул ладонями по коленям. — Ну ладно. Надо что-то делать с телом. Потащили его в багажник. Поморщившись, Холли поднялась следом за Дереком. Они снова взялись за него — Дерек поднял под плечи, мышцы на его руках натянулись, Холли схватила за ноги, и на этот раз они двигались медленнее но увереннее, таща безвольное тело по коридору, стараясь не шуметь, будто тишина могла сама по себе стать соучастником. Когда Дерек протащил его в дверной проем, на пороге, тело в их руках зашевелилось и издало глухой стон. Перепуганный Дерек заорал во все горло и едва не навернулся о порог, а пальцы Холли снова соскользнули с щиколоток. — Твою мать, Холли, ты говорила, что грохнула этого говнюка! Кого, блять, хера! Руки Холли по локоть в крови, пальцы больше не дрожат, и она не оборачивается назад. Там, где осталась окровавленная кочерга. Красный галстук. И прошлое.

***

Дом Уиллеров наполнен запахом нарезанных яблок и апельсинов. Кухня залита мягким вечерним светом. Нож скользит по доске, ломтики падают в миску один за другим. Воспоминания растворяются, словно тёмная вода уходит в песок. Холли вытерла руки полотенцем, аккуратно разложила фруктовый салат по тарелкам и поставила одну перед Майком, все еще нахмуренным и нервным. — Всё в порядке, — заверила она и обняла за шею, прижимаясь щекой к его плечу. Он слегка наклонился, чтобы ей было удобнее. Почему она не приходила к нему раньше — просто поговорить. — Больше никаких призраков Генри. Она произнесла это уверенно, почти легко. — Ты прав. Мне было тяжело. Но не тяжелее, чем другим. И в конце концов я отпустила прошлое. Чтобы оно не сделало из меня очередного монстра. Майк накрыл её ладонь своими длинными, теплыми пальцами, и ей стало спокойно, он наверняка пытался уловить фальшь, но не нашел её. — Я рад это слышать, Холли. А тот… — Мы с ним порвали. Майк облегченно выдохнул, хотя, возможно, не до конца поверил. — И извини, твои книги вовсе не дурацкие. Та, где Дина сражается с монстрами в космосе, может и полный отстой. Но остальные я читала до самого утра, не отрываясь. — Прекращай, — усмехнулся Майк, толкнув её локтем, румянец на его щеках говорил о смущении. — И ты правда готов помочь мне в любой момент? Что бы ни понадобилось? — Конечно. Как же иначе. Она крепче обняла его, наблюдая, как он накалывает кусочек яблока на вилку. И, хитро улыбаясь, шепчет: — Даже спрятать тело моего бывшего парня? Кусочек яблока застрял у него во рту. Майк резко выдохнул, подавившись, и уронил вилку на стол, звук металла о тарелку разрезал кухонную тишину. Сквозь кашель пытаясь оформить нечленораздельную речь в вопрос. А Холли, всё ещё обнимая его за шею, смотрела на него с выражением, в котором невозможно было сразу понять — шутка это или признание. Возможно, Мистер Кто Тут был прав, и у этого мира были проблемы: семьи не жили долго и счастливо, пока смерть не разлучит их, как в детских сказках; дружба не всегда переживала школу, а то и детство; некоторые девочки могли вести себя как настоящие стервы; а мужчины представлять из себя монстров похуже тех, что приходили за ней в детстве; и весь мир катился к чертям, будто сошедший с ума в поисках скорого конца, но у них все еще был шанс. Шанс, пока кто-то отказывался потакать правилам игры, становясь монстром, чтобы уничтожить других монстров. И Холли Уиллер знала наверняка — она не монстр. Холли сняла трубку телефона, набрала домашний номер Дерека и, когда услышала его голос, дала ответ, не успев услышать вопроса, который знала и без слов: — Оставь его на трассе. Я не буду писать на него заявление, если он оставит меня в покое. — Пауза. И добавила чуть весело, чувствуя, как Холли Смелая вновь расправляет плечи: — Да, и дай ему ясно понять. Если он попытается ко мне приблизиться, я затолкаю ту кочергу ему в задницу.