За Порогом Леса

Прошло уже восемьдесят долгих и мучительных лет со дня катастрофы, как отсчитал его отец, Отто. Вечно хмурый, с лицом, на половину, которого был морщинистый шрам от суровой жизни, он был человеком, для которого слово удобство казалось утраченным навсегда. Этот угрюмый мужчина стал для мальчика главным учителем в этой жизни, где любая оплошность, любое необдуманное действие могло стать последним днём. Первый и самый жёсткий урок случился, когда Оти едва исполнилось четыре года. Отец не стал прятать от него ужасную реальность за сказками. Он вывел его на опушку, где к старому забору ржавой цепью был прикован зомби. Тот бессмысленно тянулся к ним, издавая булькающее, хриплое клокотание. Мальчик, ужасно испуганный, не мог оторвать глаз от этого жуткого зрелища. А затем Отто, не сказав ни слова, взмахнул своим тяжелым тесаком. Голова мертвеца с глухим стуком откатилась в пыль. Но даже лишённое тела, челюсти чудовища ещё несколько секунд судорожно щёлкали, а глаза, затянутые мутной плёнкой, продолжали смотреть в пустоту. Детский вопль ужаса, вырвавшийся из груди Оти, был заглушён не объятиями, а смачным подзатыльником. — Тише, — прошипел отец, хватая его за плечо. — Шум привлекает живых мертвецов. Запомни, что тишина, такая же цена за жизнь, как вода и патроны. Этот эпизод едва не привёл к жестокой ссоре с папой Титом. Добродушный и мягкий Тит, был его тихой гаванью, человеком, который в жизни на него руку не поднимет. Он яростно спорил с Отто, доказывая, что ребёнка нельзя ломать жестокостью. Но отец оставался непреклонен в своей правоте. Сейчас, оглядываясь назад, взрослый Оти понимает, что благодарен отцу за эту жёсткость. Такие уроки не раз спасали ему жизнь в моменты, когда кровь стыла в жилах и разум отказывался работать. Хотя Отто никогда не говорил о любви и не проявлял нежности, его забота была суровой, как стальная броня. В походах за провизией в заброшенные большие города, эти гигантские сооружения прежнего мира, он всегда двигался первым, прикрывая сына своим телом. В случае опасности его первым инстинктом было не спасти себя, а оттолкнуть паренька в укрытие или броситься между ним и угрозой. Эта молчаливая готовность к самопожертвованию была для Оти красноречивее любых слов. Часто, сидя у костра, парень задавался мучительными вопросами. Почему их мир стал таким? Откуда взялись эти живые мертвецы, заполонившие землю? И почему выжившие люди чаще готовы перерезать тебе горло за банку тушёнки, чем протянуть руку помощи? Ответы отца были одинаковыми. Про зомби он говорил. — Неизвестно. Эксперимент, вирус, проклятие… Те, кто что-то знал, давно стали прахом. Ищи не причины, а постарайся просто выжить. А о людях отзывался с серьезной ненавистью. — Люди всегда были зверьми, готовыми оторвать лакомый кусок. Раньше их порывы сдерживали законы и их последствия. Теперь последствие одно и это смерть. И каждый сам себе закон. Честь и достоинство давно покинули наш мир. Оти до сих пор не мог понять, как какие-то напечатанные слова на бумаге, законы, могли остановить человека, одержимого жадностью или страхом. Его собственная реальность была иной. Он видел живых людей крайне редко. Пару раз он видимо как отец выясняет отношения с каким дядей, у которого были забавные фиолетовые волосы, но это было пару раз за его жизнь. Его родители сознательно поселились в глухом лесу, в нескольких неделях пешего пути, а то и больше, от ближайших руин мегаполисов. Их домом был не город, а густой лес где слышался лишь шелест листьев, да отдалённым воем не принадлежащих ни зверям, ни людям. Этот лес был и убежищем, и клеткой, для Оти и он с нетерпением ждал когда сможет вырваться из неё. И вот вчера ему исполнилось восемнадцать, по словам родителей, он стал полноценным взрослым. Совершеннолетие, торжественно, но с грустью в голосе сказал папа, погладив его по волосам. Однако слова словами, а дела, делами. На деле же ничего не изменилось. Когда Оти, затаив дыхание, заговорил о том, что хочет сходить на разведку к ближайшим руинам, недалеко, всего на пару дней, один, в комнате повисла ледяная тишина. Свободные хлеба, как иронично называл мир за лесом Тит, оставались для него запретной темой. Отто и слушать его не хотел. Отец даже не стал что-то говорить, ему хватило одного тяжёлого, испепеляющего взгляда и глухого стука его могучего кулака по столу, от которого задребезжала вся посуда. Этот звук, короткий и властный, был понятнее любых слов. Рот Оти сам собой закрылся, а внутри закипела знакомая, гнетущая смесь обиды, злости и бессилия. В такие моменты ему даже в голову приходила нелестная мысль. — Вот бы у родителей появился ещё один ребенок, чтобы они хоть ненадолго переключились с него. — На огород, — отрезал Отто, хмуря свои густые брови. — Картофель полоть, помидоры собрать, сейчас же. Это было самое ненавистное занятие для Оти, монотонное, скучное, утомительное и много других нехороших слов связных с ней. Не сильное наказание для его тела, но пытка для его пытливого ума, рвавшегося к поискам приключений на своё мягкое место. Стиснув зубы, он вышел, нарочно громко хлопнув дверью. В наступившей тишине Тит, до этого молча наблюдавший за сценой, принялся убирать со стола грязную посуду. Звяканье тарелок было единственным звуком. — Ты не думаешь, что перегибаешь палку, любимый? — начал он наконец, мягко, но настойчиво. Отто, сидевший у окна и наблюдавший, как сын с ненавистью дёргает сорняки, тяжело вздохнул. Его плечи, обычно такие прямые и напряжённые, на мгновение сгорбились под невидимой тяжестью. — Не думаю, — прозвучал его низкий, усталый голос. — Если ты не забыл, за нашим забором бродят не просто живые мертвецы. Они эволюционируют, Тит. Становятся хитрее, умнее и сильнее. И даже если бы это были те же тупые ходоки, что и двадцать лет назад, я бы десять раз подумал. Но ведь в городах опасны не только они. Ты, то прекрасно знаешь, на что способны люди, когда с них срывают последние покровы цивилизации. Голод и страх, худшие советчики. Он… он ещё слишком юн, чтобы это понять до конца. Его рождение и воспитание в этом аду, — Отто провёл рукой по лицу, — вытянули из меня все нервы. Кажется седой волос на моей голове, это один его спасённый от смерти день. Сзади раздался лёгкий, тёплый смех. Его супруг, Тит, одним движением вытер руки о грубое полотенце и бесшумно подошёл. Младший муж не стал спорить, вместо этого он вплотную приник к спине Отто, обнял его сзади и прижал его голову к своей груди. Маленькие, ловкие пальцы Тита мягко, почти нежно, погрузились в густые волосы мужчины, массируя затылок медленными, круговыми движениями, растворяя каменное напряжение. — Ха, этим своим упрямством и горячностью он весь в тебя, милый, — прошептал Тит, губами касаясь его виска. — От меня ему достались, кажется, только эти дурацкие розовые щеки. Во всем остальном он маленькая версия тебя… Он не пропадет, любимый. Тит замолчал, давая словам и ласке сделать своё дело. Потом продолжил уже тише, но твёрже. — И ты ведь сам знаешь правду, мы не можем держать его в этой крепкой скорлупе вечно. Он уже не мальчик, а взрослый мужчина. Ему нужно ходить своими ногами, набивать свои шишки, изучать мир и… контактировать. Даже если этот контакт будет болезненным, даже если он принесёт раны. Это лучше, чем медленно чахнуть в четырёх стенах, в страхе ожидая своего конца. Мы дали ему жизнь, Отто, не имеем права отнимать у него право на её. Однажды он уйдёт. А потом, я верю, — голос Тита зазвучал нежно и мечтательно, — однажды он вернётся. И приведёт в этот дом свою вторую половинку. И тогда у нас появятся внуки, которых мы уже будем баловать, а не дрессировать для выживания. Отто не ответил, он лишь закрыл глаза, позволив теплу любимого человека и тяжести неизбежной истины бороться внутри него. Отец нахмурил брови ещё суровее, и в его взгляде вспыхнула знакомая упрямая искра. — Вторая половинка… Вторая половинка пройдёт в этот дом только через мой мертвецки холодный труп, — проворчал он, складывая на груди руки. — А вот внука, пожалуй, оставить может. И желательно на попечение, а не с ночёвкой. Тит отшатнулся, уставившись на мужа прищуренным, полным театрального удивления взглядом. — О-о! Мистер Отто, позвольте заметить, — начал он с лёгкой, подчёркнутой официальностью в голосе, — что ваша позиция представляется мне не вполне компетентной с точки зрения семейной психологии и здоровой семейной динамики. Я вынужден вступить с вами в спор. С этими словами он ладонями аккуратно взял суровое лицо мужа, притянул его поближе и поставил на губы короткий, беззвучный, но оттого не менее выразительный поцелуй. Углубиться в этот приятный процесс им, однако, не позволил смачный, отчётливый звук отвращения, донесшийся со стороны двери. — Фу! Бу-э-э… На пороге, заслоняя собой дневной свет, стоял их сын, прижимая к животу плетёную корзину, полную помидорами. Но эту прекрасную картину безжалостно портило выражение его лица, идеальная смесь детского, почти карикатурного отвращения к лабзанию родителей и ворчливого недовольства, не успевшего покинуть его после работы в огороде, но не отменяя того факта, что выглядело это забавно. — Я смотрю, молодой человек, вы уже выполнили своё наказание? — произнёс Отто, не меняя позы, но его голос приобрёл тот самый, начальственный оттенок, который заставлял Оти внутренне съёживаться. — Или у вас остались невыполненные обязательства? Оти смерил отца взглядом, полным немого укора за нарушение семейной идиллии, и недовольно пробурчал, глядя куда-то в сторону печи. — Ты меня столько раз туда отправлял за последний месяц, что там не то что нового сорняка, ни одной свежей травинки не успело вырасти. Земля лысая, как твоя… — он едва удержался от рискованного сравнения, — как после нашествия саранчи. И да, животных я тоже всех успел посмотреть, кроликов, кур и коров. Так что твои наказания, кажется, закончились. У тебя в запасе остались только откровенно бесчеловечные варианты, отец. Тит, пряча улыбку, отошёл к раковине, делая вид, что снова занят посудой. Отто же, не мигая, смотрел на сына, и в углах его губ дрогнула почти незаметная тень чего-то, что могло бы сойти за улыбку. Тишина в комнате повисла на волоске, казалось все замерло, ожидая исхода этой немой дуэли. Даже Тит замер у раковины, затаив дыхание. — Бесчеловечные варианты, — медленно, словно пробуя на вкус каждое слово, повторил Отто. Он разжал скрещенные на груди руки, встал и сделал шаг вперед. Не угрожающе, но… оценивающе. Как ягуар, грациозно рассматривающий свою добычу, чтобы понять, из чего та сделана. — Любопытно. И какие же варианты ты, эксперт по наказаниям, считаешь допустимыми? Очистка картофеля от глазков до рассвета? Перетаскивание дров из дальнего сарая, или, может, чтение вслух той самой энциклопедии по сельскому хозяйству 1978 года? — Отто, — мягко предостерег Тит, но мужчина лишь отмахнулся, не отрывая взгляда от сына. Оти почувствовал, как под этим взглядом его бунтарский пыл начинает остывать, уступая место знакомому, колючему чувству несправедливости. — Я не про наказания, — выдохнул он, ставя корзину на стол с глухим стуком. Несколько помидоров выкатились на грубые доски. — Я про… Я про все. Мне восемнадцать, вы сами сказали, что я взрослый и уже могу решать что делать, а в итоге… Я только могу прополоть поле до состояния выжженной земли и знаю повадки каждого зверя в радиусе пяти километров. Но что дальше? Всю жизнь бороться с сорняками и считать ворон? — Дальше ещё более опасная жизнь, — голос Отто внезапно утратил сталь и стал низким, усталым. Он подошёл к столу, поднял один из выкатившихся помидоров, покрутил его в своих покрытых шрамами и мозолями пальцах. — Ты видишь этот плод? Он красный, сочный, пахнет землей и солнцем, это ты вырастил его. Защитил от насекомых, от засухи, от сорняков. И теперь он на столе, это не метафора, сынок… Это и есть наша жизнь, твоя жизнь. Это и есть дальше. Простое, честное, тяжелое продолжение, без того чтобы выживать в постоянном страхе за в свою жизнь. — Но я хочу знать, что за горизонтом, за этим чертовым лесом! — вырвалось у Оти, и в его голосе впервые зазвучала не детская обида, а настоящая, боль. — Вы рассказывали о городах, об океанах, о других людях… Разве это всё просто сказки на ночь? Значит вы растили меня только для того, чтобы я охранял огород?! Тит быстро подошёл и положил руку на напряженное плечо Оти. — Нет, милый. Конечно, нет. Мы растили тебя, чтобы ты выжил и жил. А теперь… Теперь мы боимся принять, что, возможно, растили тебя для того, чтобы ты ушел, и может, даже никогда не вернулся сюда. Слова повисли в воздухе, тяжелые и откровенные. Отто отвернулся к окну, глядя в ту сторону, где за стеной лесной чаще лежали руины мира. Его спина, обычно такая прямая и непоколебимая, снова сгорбилась под невидимой ношей. — Твой отец боится не того, что ты не справишься с зомби или мародерами, — тихо продолжил Тит, глядя на профиль мужа. — Он боится, что ты справишься слишком хорошо, что ты уйдешь и… не захочешь вернуться или не сможешь. А еще он боится тишины в доме, которая наступит после тебя. Он просто не умеет этого говорить. В комнате стало очень тихо, только треск в печи от огня, хоть как-то пытался развеять, это напряжение. Оти смотрел то на согнутую спину отца, то на мудрое, печальное лицо папы. Его бунт, такой яростный и понятный, вдруг стал казаться мелким и неуместным перед лицом этой огромной, немой родительской любви, которая больше походила на боль. — Я… я не знал, — прошептал он. — Знать и понять, разные вещи, — сказал Тит, обнимая его за плечи. — А теперь поставь-ка помидоры в погреб. И… подумай, подумай хорошенько о том, что для тебя означает горизонт. И о том, что ты готов оставить здесь, отправляясь к нему. Отто так и не обернулся, продолжая смотреть в окно. Но когда Оти, взяв корзину, направился к двери в подвал, он услышал за спиной его тихий, хриплый голос. — Завтра утром, на рассвете, будь у сарая. Возьми свой рюкзак и тот нож, что я тебе подарил в прошлом году. Мы… сходим на окраину. К Старому Шоссе. Только на разведку, на один день. — на последних словах Отто сделал особый акцент. Угрюмое вырождение на лице Оти сразу же испарилась, и он уже в более приподнятом настроении пошел в погреб. А Тит же в свою очередь добродушно фыркнул, но все же понимал, что вечно его муж не сможет кормить сына такими подачками.

***

— Ну усе, кажется, он не дуется и уже видит сладкие сны, — сказал Тит, усаживаясь рядом с читающим мужем на потертом, но уютном диване. Перед ними потрескивал камин, отбрасывая на стены теплые, танцующие тени и наполняя комнату уютным жаром, таким ценным в эти промозглые вечера. Несмотря на все суровые путешествия с Отто, Тит так и остался тем ещё мерзляком. Поэтому старший, не говоря ни слова, всегда по вечерам растапливал для него камин, жест тихой, но привычной заботы. Тит облокотился об плечо мужа, чувствуя под щекой плотную ткань его рубашки, и с довольным вздохом стал потираться об него, как котенок, приятно жмурясь от тепла и близости. Отто на мгновение отвлекся от пожелтевших страниц старой технической книги, посмотрел на него с той самой, редкой мягкостью в глазах, что появлялась только наедине, и поцеловал его в макушку, а потом еще раз нежно в лоб. Именно в этот милый, почти безмятежный момент, словно назло, из темного коридора выскочил Оти. Он бежал, странно подпрыгивая на одной ноге, с лицом, искаженным крайней степенью детского отвращения и острой необходимостью. — Фу-у-у, вы опять! — фыркнул он, морща нос, как будто унюхал не свежесть еды, а что-то несравненно худшее. — Ладно, ладно, не обращайте на меня внимания! Абсолютно! Я просто… мне срочно нужно! И, не дожидаясь ответа, он помчался дальше в сторону выхода во двор, громко хлопнув внутренней дверью. Тишину нарушил лишь отдаленный стук запора на уборной. Тит, не отрываясь от плеча Отто, фыркнул, пытаясь сдержать смех. Его тело содрогалось от беззвучного хохота. — Наше милое, романтическое… прерывание, —прошептал он, слегка дрожащим от смеха голосом. Отто покачал головой, но в уголках его губ дрогнула неуловимая улыбка. Он снова открыл книгу, но уже не читал, а просто смотрел на огонь, одной рукой продолжая нежно перебирать волосы супруга. — Ещё лет пять, и он, может быть, перестанет комментировать, — сказал он, и в его голосе прозвучала не столько надежда, сколько смирение перед судьбой всех родителей. — Любимый, мы не можем держать его здесь ещё пять лет, — тихо, но настойчиво продолжил Тит, по-прежнему завивая седой прядь волос мужа вокруг пальца. — Ему нужны люди, ровесники. С кем он будет общаться, дружить, спорить… и даже любить, когда придет время. Может, нам всё же стоит рассказать ему о Поселении? Там, наверняка, есть люди его возраста. Отто снова нахмурился, и его нет прозвучало коротко, глухо и окончательно, как удар обухом по полену. — Не будь таким сердитым, мистер Отто! — буркнул Тит, легонько толкнув его плечом. — Мне только этого не хватало! — Отто отложил книгу и повернулся к супругу, и в его глазах горел гнев. — Чтобы он забрёл в какую-нибудь дурную компанию среди выживших? Или, того хуже, подружился бы с этим… с этим отродьем Кая? С его сыном? Такого я точно не переживу. А если у него ещё начнётся переходный возраст, как у тебя был? — Он почти с ужасом посмотрел на Тита. — Это же будет полный кошмар! Помнишь, что ты творил? При этих словах светленький, мгновенно спрятал раскрасневшееся лицо ему в шею, в складки грубой рубашки. — Пожалуйста, не напоминай про тот период, — донёсся приглушенный, полный стыда голос. — Мне до сих пор ужасно неловко! — Тебе крайне повезло, что тем, кто был рядом, оказался я, — Отто произнес это с горделивой, чуть преувеличенной суровостью, но рука его легла на затылок Тита, пальцы утонули в мягких светлых волосах. — Который гордо вытерпел целых четыре года твоего… творчества. Вплоть до самого твоего совершеннолетия. А потом, между прочим, взял и вышел замуж на этом стихийном бедствии. Тит фыркнул, но не стал отстраняться, позволяя ласке растворить часть смущения. — Милый, я всё же думаю, ты преувеличиваешь, — прошептал он в его кожу. — Он взрослый и рассудительный мальчик. И сразу поймёт, с кем стоит быть аккуратнее, а что касается того периода… — Тит наконец оторвался и посмотрел Отто прямо в глаза, и в его взгляде играли и нежность, и лукавство. — Ты прекрасно помнишь, что вытерпеть, это не совсем то слово, которым можно описать, те четыре года. Ты, кажется, даже пару раз сам начинал вести себя как влюблённый подросток. Помнишь историю с цветами из консервных банок? Отто откашлялся, и на его суровых щеках выступил лёгкий, едва уловимый румянец в свете огня. — Это была тактическая ошибка, — пробормотал он. — И к обсуждаемой теме не относится. Поселение, небезопасно... Ладно, закрыли тему, пора спать, — сказал Отто, и в его голосе прозвучала не просто констатация факта, а мягкое, безоговорочное решение. Прежде чем Тит успел что-либо возразить, сильные руки обхватили его, и в следующее мгновение он уже был на руках у мужа, легко, словно пушинку. — Ой! — только и успел выдохнуть Тит, инстинктивно обвивая шею Отто руками. — Слишком внезапно, но я не против, мистер Отто. — Знаю, — глухо бросил Отто, направляясь в сторону спальни, оставляя за собой теплый круг света от камина. За дверью, в темноте узкого коридора, стоял, прислонившись к стене, Оти. Он морщился, как от зубной боли, и пытался прислушаться к приглушенным голосам родителей, не из праздного любопытства, а из смутной тревоги, что речь может снова зайти о нем и его будущем. Но стоило ему уловить обрывки фраз про переходный возраст и странные, смущающие подробности из прошлого отца, он в ужасе заткнул уши ладонями. — Опять эти взрослые дела! — мысленно застонал он. Ему претили все эти любовные разговорчики. Он с болезненной ясностью вспомнил тот день несколько лет назад, когда родители, собравшись с духом, просветили его касательно некоторых аспектов жизни. Тогда, охваченный смесью неловкости, отвращения и паники, он поклялся себе, что никогда, ни за что не будет этим заниматься. А они… они просто рассмеялись. Не зло и даже не обидно, а как-то тепло и с какой-то бесконечной, непонятной ему грустью. И теперь, слушая, как за дверью стихают шаги и звучит тихий, довольный смех отца, Оти почувствовал знакомую волну раздражения. Он оттолкнулся от стены и поплелся к своей комнате, мысленно повторяя себе ту же детскую клятву, уже понимая её наивность, но цепляясь за неё как за опору. Оти лишь надеялся, что эти мысли дадут ему нормально поспать. Ведь завтра рано вставать.

***

Сильные, горячие руки прижали его к грубой поверхности стены, и всё его тело отозвалось на это прикосновение странной смесью паники и пробуждённого любопытства. Он извивался, пытался вырваться, напрасно. Хватка противника была твёрже железных оков, не оставляя пространства для манёвра, но и не причиняя боли, лишь удерживая с непререкаемой, почти абсолютной властью. Разум призывал не паниковать, а оценить угрозу. Оти напряг зрение, стараясь разглядеть лицо незнакомца, посмевшего напасть на него в темноте, но кроме кромешной тьмы, он ничего не видел. Всё, что ему было дано, это через чур яркие ощущения. Чувство могучего тела, прижатого к нему вплотную. Широкие, выпуклые плечи, переходящие в рельефные бицепсы, чья сила чувствовалась даже сквозь одежду. Грудь, мощная и широкая, давившая на его спину, а дыхание, горячее и неровное, обжигало кожу на его шее. — От… отпусти меня! И кто ты вообще такой?! — взволнованно, сдавленно выдохнул Оти, и его голос прозвучал в темноте неестественно громко и юно. В ответ ему раздался тихий, низкий смешок. Он вибрировал где-то прямо у его уха, заставляя мелкие волоски на затылке встать дыбом. Это был звук, полный уверенности и насмешки. Затем одна из рук, державших его, ослабила хватку на запястье, но это не было освобождением. Ладонь, огромная и шершавая от ощущавщихся на ней мозолей, но на удивление ловкая, скользнула по его боку. Она прошла по ребрам, ощупала напряженные мышцы живота, преодолела сопротивление грубой ткани штанов и легла ему на бедро, тяжело и властно. Прикосновение было настолько прямым, настолько интимным, что у Оти перехватило дыхание. Он замер, парализованный шоком и странным, нарастающим смущением. Но это было только начало. Он почувствовал, как к его собственной пятой точке через слои одежды прижалось что-то твёрдое, упругое и невероятно горячее. Давление было настойчивым, недвусмысленным, и от этого понимания по всему телу разлилась волна огненного стыда и… возбуждения. Его собственное тело, предательски, начало откликаться на эту скрытую угрозу-приглашение. Внизу живота загорелся непонятный, томительный жар, и он почувствовал, как между его собственных ног, теснимых мощными бедрами незнакомца, начинает пробуждаться и пульсировать новая, незнакомая тяжесть, наполняясь кровью и требуя внимания. А потом к его шее прикоснулось что-то влажное и обжигающе горячее. Язык. Широкий, шершавый кончик медленно, с непозволительной нежностью провел от ключицы до самого края челюсти, оставляя за собой мокрый, холодящий на воздухе след. Оти вздрогнул всем телом, издав непроизвольный, сдавленный стон. Это было слишком странно. Никто никогда не прикасался к нему так. — Тише, — прошипел низкий голос прямо в ухо, на мгновение Оти бы назвал его даже вкусным. Рука на его бедре сдвинулась с места, врезаясь пальцами в мышцу, и медленно поползла вверх, к пряжке ремня. Оти задышал чаще, грудь болезненно вздымалась, упираясь в холодную стену. Стук сердца заглушал все другие звуки. Металлический щелчок пряжки прозвучал как выстрел в тишине. Грубая ткань брюк ослабила хватку на его талии. А затем та самая шершавая ладонь проникла под пояс, скользнула ниже, обхватив его напряженный, готовый взорваться живот, и наконец с безжалостной прямотой сомкнулась вокруг его полного, твердого члена. Оти ахнул, и этот звук был полон чистого, животного шока. Прикосновение было грубым, властным, но в нем не было боли лишь точное, неумолимое давление, соответствовавшее ритму той пульсации, что билась у него в висках. Жар внизу живота вспыхнул с новой силой, превратившись в пульсирующую, смущающую потребность. Его собственные руки, которые он пытался высвободить, теперь бессильно обвисли, а спина непроизвольно прогнулась, бессознательно приближаясь к источнику этого двойного давления и спереди, и сзади. Голова откинулась назад, на встречу горячему дыханию незнакомца. Темнота, которая скрывала лицо, теперь казалась не просто отсутствием света, а соучастником этого пленяющего нарушения всех границ. Он не видел, но чувствовал всё с мучительной, обостряющейся ясностью, каждый шероховатый участок кожи на той ладони, двигающейся с медленным, растягивающим время ритмом. Каждый мускул на теле, прижатом к нему. Каждый горячий выдох на своей коже. А этот язык, снова и снова возвращавшийся к его шее, будто пробуя его на вкус, сводил с ума. Тело незнакомца двигалось за его спиной в такт движениям руки, и Оти чувствовал, как его самого начинает трясти изнутри, поднимается волна, незнакомая, всесокрушающая, вышибающая мысли. Испуганный этим наваждением, он попытался сжать бедра, но мощная нога незнакомца просунулась между его ног, не давая им сомкнуться, раскрывая его еще больше для этих унизительных прикосновений. Испытывал такое он впервые. И это было страшнее любой встречи с зомби. Потому что этот страх был смешан с чем-то таким пьянящим и неодолимым, что от мысли об этом кружилась голова, а в горле стоял ком. Он уже не боролся, застыл, пригвожденный к стене этим прикосновением, ожидая, куда его сейчас вынесет эта дикая, темная волна, готовая уже через мгновение накрыть его с головой… Резкий, сухой треск ветки за окном врезался в сознание, как нож. Оти вздрогнул и сел на кровати, сердце колотилось где-то в горле, а всё тело было покрыто липким, холодным потом. В комнате стоял предрассветный полумрак, знакомый и безопасный. Он стыдливо ощупал себя. Одежда была там, где положено, хотя простыни под ним оказались скомканы и влажны в одном очень конкретном, смущающем месте. Он тяжело дышал, прижимая ладони к лицу, стараясь вытеснить из памяти остатки ощущений, шершавость кожи, давление, всепоглощающий жар. Стыд накатывал волной, жгучей и тошнотворной. — Что это было?! — лихорадочно думал он. Но в ответ была только пустота и смутный, ускользающий образ широких плеч, скрытых тенью. От раздумий его вывел стук в дверь. — Оти, пора вставать, ты ведь не забыл? — раздался голос отца за дверью. — Я уже встал…