За Порогом Леса

Его рука сжимала горло Оти, прижимая его к стене так, что сдвинуться с места было невозможно даже на миллиметр. Ни один человек не обладал такой чудовищной силой. А эта странная, растянутая улыбка наводила жуть. Но больше всего Оти мучило другое, навязчивое, леденящее душу дежавю. Как будто это уже с ним происходило… Как будто он уже чувствовал на своей коже прикосновение этих рук. Только Откуда? — Кт-кто ты, черт возьми? — прошипел парень. Ладонь сжимала его шею не намертво, позволяя дышать, но каждое слово давалось с огромным трудом, сквозь хрип и давление. — О-о-ох, — с наслаждением протянул незнакомец, и его горячее, пахнущее сыростью и медью дыхание обожгло ухо Оти. По спине парня побежали ледяные мурашки. — Значит, теперь ты задаешь вопросы? Не находишь ли это слегка… грубым, малыш, после того как ударил меня? — Я не малыш! — вырвалось у Оти хриплым, яростным рыком. Незнакомец рассмеялся, низко, вибрирующе, словно где-то внутри у него дребезжали шестеренки. — Ха! А по тебе и не скажешь, малыш… Или, может, лучше называть тебя… Пикачу? — он произнес это слово задумчиво, с какой-то странной, игривой интонацией. Его вторая рука, огромная и шершавая, поднялась и взяла Оти за щеку. Большой палец с грубым, словно наждак, подушечкой провел по скуле, а затем слегка потянул кожу в сторону, будто разглядывая, умиляясь. — Только посмотри на эти милые, розовые щечки. Прямо как у того самого желтого зверька из старых мультиков. Такие же надутые, когда злишься. От прикосновения, одновременно грубого и нарочито-нежного, Оти передернуло. Чувство омерзения смешалось с яростью и тем самым пронзительным ощущением, что он знает эту манеру. — От… отпусти меня, — сквозь стиснутые зубы выдавил он, пытаясь вырваться, но железная хватка лишь усилилась. — А вот и нет, — прошептал незнакомец, приближая свое лицо так близко, что Оти видел каждый скол на его серой коже, каждую трещинку на изогнутых рогах. Красные глаза бездонными пустошами впивались в него. — Пикачу был милым зверьком. И тебя, я чувствую, тоже можно приручить… Оти вспомнил, что у него, к счастью, еще есть ноги, которые пока ничем не заняты, и снова ударил наглеца на этот раз коленом в то же самое больное место на животе. Тот от неожиданной боли аж подпрыгнул, схватился за ушиб и злобно зашипел. — И почему все маленькие существа такие злобные? — проскрежетал он сквозь стиснутые зубы. — Я не маленький! — парировал Оти, уже отскакивая к двери. — Я ОЧЕНЬ даже высокий, тупой козел! — крикнул он, выскакивая на улицу. Их потасовка переместилась под открытое небо, приняв характер какой-то абсурдной, но отчаянной возни. Каждый изо всех сил пытался одержать верх, но если честно, это больше походило на бессмысленное толкание стенки, Оти был слишком быстр для мощных, но неуклюжих захватов существа, а Существо слишком крепок для ударов парня. Остановиться, однако, никто не собирался. — Молодые люди? — из леса наконец-то вышел дедушка, который так увлекся собирательством, что совсем забыл о времени и госте. В лесу в этом году был небывалый урожай боровиков. На его первый оклик никто не отреагировал, поглощённые друг другом. — Молодые люди?! — голос зазвучал резче. Старик покачал седой головой. — Молодые люди… Эх, видит Бог, я не хотел. Он с досадой поставил полное лукошко на землю, закатал рукава потрёпанной рубахи, взял в руки свой увесистый посох и смачно треснул им по спине сначала Фаре, а затем и Оти. — Фара! — прогремел дед, упираясь посохом в землю. — Что ты тут делаешь? И почему ты дерёшься с моим внуком? — У тебя есть внук, старик? — удивленно уставился на Оти Фара, потирая ушибленное место. — Не видел его здесь раньше… И, не хочу показаться грубым, но это он первый начал! Я всего лишь постучался, чтобы совершить обмен, а сразу же кулаком в живот! И коленом туда же! На эти слова Оти лишь смущенно отвернулся и пробормотал себе под нос. —Извини… но ты тоже должен меня понять. Ты свой внешний вид-то видел! На человека ты не слишком похож. Дедушка тяжело вздохнул, всем своим видом показывая, что сыт по горло этой перепалкой, и жестом погнал обоих в дом. Устроившись в горнице за столом, старик приступил к вынужденному знакомству. — Оти, это Фара, — начал он, выбирая слова. — И, как ты уже, наверное, заметил, он не совсем… человек. Как бы помягче выразиться… он разумный мертвец. — Зомби?! — воскликнул Оти, вскакивая с места. — Тихо-тихо, Пикачу, — лениво проворковал Фара, вальяжно развалившись на диване, который под ним жалобно заскрипел. — Я не кусаюсь. По крайней мере, не так, как ты, наверное, себе это представляешь. — Ты, горный козел! — возмутился парень, ткнув пальцем в незваного гостя. — Я никакой не Пикачу! У меня есть имя, Оти! — Горный козёл, — Фара с достоинством показал один из своих витых рогов, — это комплимент. Горные козлы, существа выносливые, благородные и с превосходным чувством равновесия. В отличие от некоторых нервных жёлтых зверьков, — он многозначительно посмотрел на Оти. — А я не жёлтый! — выпалил Оти и тут же поморщился, поняв, что ввязался в совершенно идиотский спор. — Хватит! — рявкнул дед, ударив посохом об пол. Оба спорщика вздрогнули. — Оти, садись. Фара, убери ноги с моего дивана, ты его продавишь и оба замолчите на минуту. Оти неохотно плюхнулся на стул. Фара с театральным вздохом убрал свои огромные, обутые в грубые ботинки ноги и уселся, скрестив руки на могучей груди, с видом несправедливо обиженного джентльмена. — Так, — дедушка сел между ними, как строгий судья. — Фара, мой… деловой партнёр, если можно так выразиться. Он приносит мне редкие вещи из города лекарства, инструменты, книги. Я ему свежие овощи, травы и кое-какие поделки. Он не ест людей, не распространяет заразу и, несмотря на внешность, обладает неплохим чувством юмора… Хотя и весьма специфическим. — Спасибо за лестную характеристику, Старик, — проворчал Фара. — А ваш новый… внучок обладает сокрушительным ударом кулака и совершенно дикими манерами. Где вы его откопали? На свалке буйных? — Река принесла, — коротко сказал дед. — И он сейчас без памяти. На лице Фары мгновенно сменились гримасы. Обида уступила место живому любопытству. — Хм-м… — Фара прищурил свои красные глаза, разглядывая Оти так, будто оценивал товар. — Сильный, ловкий… и амнезия. Прямо как в старых добрых мыльных операх. Только декорации попроще. Так кто же ты такой, загадочный незнакомец Оти? — Я бы и сам хотел это знать, — с горечью ответил парень. — Ну, раз без памяти, то имя можно и поменять, — невозмутимо продолжал Фара. — Оти… скучно. Пикачу, куда лучше. Боевое, запоминающееся, с намёком на электрическую индивидуальность. Можешь шипеть и бить током обидчиков. — У меня нет тока! — Оти снова почувствовал, как его терпение начинает кипеть. — Пока нет, — загадочно сказал Фара. — Но кто знает, что откроется в твоей памяти? Может, ты электрический мутант? Или секретный агент допотопной корпорации? Дед фыркнул, доставая из шкафа бутылку с мутноватой жидкостью и три кружки. — Хватит фантазировать, Фара. Ты напугал парня, теперь компенсируй. Расскажи-ка лучше, что нового в городе. И что за «обмен» ты хотел предложить. Фара, получив кружку, отхлебнул, скривился, но напиток, видимо, ему понравился. — В городе, как всегда, весело, — начал он с мрачным сарказмом. — Две банды подрались из-за склада с туалетной бумагой, битва была конечно эпическая, но я считаю, что это не стоило того. А обмен… — он вытащил из кармана небольшой, тщательно завёрнутый свёрток. — У меня для тебя, Старик, антибиотики. Настоящие, не просроченные на сто лет. А в обмен мне нужны травы с леса, наш докторишка опять воду мутит. Пока дед разворачивал свёрток, Оти не мог отвести глаз от Фары, разумный мертвец? Его мир, который только начал принимать форму уютного дома, снова дал трещину, открыв за ней нечто совершенно бредовое и… отчасти обнадёживающее. Если такие, как Фара, ходят по миру и совершают обмены, значит, мир этот безумен, но не окончательно враждебен. — Что смотришь? Понравился? — мертвец подмигнул своим жутким, немигающим красным глазом и, довольно ухмыляясь, сделал очередной глоток из своей кружки. От напитка, который дед именовал целебным настоем, шёл такой терпкий травяной дух, что даже у Фары, существа с сомнительным обонянием, довольно дрогнули ноздри. Оти на эти слова только сильнее нахмурился и поспешно уткнулся взглядом в собственную кружку, разглядывая мутную жидкость так, будто от этого зависела его жизнь. Щёки предательски вспыхнули, то ли от смущения, то ли от раздражения. Он кожей чувствовал этот насмешливый, тяжёлый взгляд, прожигающий в нём дыру, и от этого внутри всё сжималось в тугой, неприятный комок. Этот серокожий, с его вечной ухмылкой и манерой разговаривать так, будто они знакомы сто лет, не давал ему покоя. Вернее, не давало покоя то самое не отпускающее, липкое чувство дежавю, которое преследовало Оти с той самой секунды, как это чудовище переступило порог. Казалось бы, забудь и живи дальше мало ли каких монстров носит по этому миру, но нет. Где-то в самых тёмных, запертых наглухо закоулках его разума скреблось настойчивое, назойливое ощущение. Я уже видел это лицо, эти рога, эту улыбку? Каждый раз, когда Оти пытался ухватиться за этот ускользающий образ, когда напрягал память до звона в висках, стараясь вытащить на свет хоть крупицу воспоминаний, в голову тут же вонзалась острая, пульсирующая боль. Она приходила всегда неожиданно, как удар тока, и рассыпала только начавший складываться пазл на миллион мелких, бесполезных осколков. Образ мерк, таял, оставляя после себя лишь глухое раздражение и новую порцию вопросов без ответов. — Где я мог его видеть? В лесу? В городе? Или… раньше? — мысли путались, натыкаясь друг на друга. Оти украдкой, сквозь ресницы, снова посмотрел на Фару. Тот сидел, развалившись на дедовском диване, огромный, неестественный, и в этой расслабленной позе, в том, как он держал кружку своими когтистыми пальцами, было что-то до боли знакомое. Что-то, от чего сердце начинало биться чаще, а в груди разливался тягучий, непонятный жар. — Не пялься так, Пикачу, — не оборачиваясь, лениво протянул Фара, словно почувствовав его взгляд. — А то мало ли что подумают. Вон, старик уже смотрит косо. Ревнует, не иначе. Дед, действительно застывший с кружкой в руке и наблюдавший за этой странной сценой, только цыкнул и отвернулся к печке, делая вид, что очень занят углями. А Оти стиснул зубы и заставил себя смотреть только в пол. В горнице вновь повисла тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в печи да редкими глотками из кружек. Оти сидел за столом и слегка приподнял взгляд и снова пристально рассматривал его серое, покрытое мелкими трещинками лицо. Красные глаза, острые скулы, выступающие над мощной челюстью, и эти рога витые, уходящие назад, темные, как обсидиан. Что-то в этом лице, во всей этой неестественной, пугающей фигуре, заставляло его сердце биться чаще. — Мы с тобой случайно нигде не встречались? — голос Оти прозвучал вязко, медленно, каждое слово давалось с трудом, потому что мысль, сверлившая мозг, никак не желала оформляться в вопрос. Фара, только что собиравшийся сделать очередной глоток мутного напитка, замер. Его рука с кружкой зависла в воздухе. Он медленно, с расстановкой, поставил её на стол, и на его лице появилось выражение глубокой, почти театральной задумчивости. Брови сошлись к переносице, красные глаза уставились в потолок, губы шевелились, будто он перебирал в памяти столетия своей жизни. Прошла секунда, другая, третья… А потом на его морду, не сходя с уродливого лица, медленно, как солнце из-за туч, выползла та самая жуткая, растянутая улыбка, полная игольчатых зубов. — Навряд ли, — протянул он с таким самодовольством, что захотелось запустить в него кружкой. — Потому что, видишь ли, если бы я тебя увидел, увидел, — его голос упал до урчащего шёпота, — ни за что бы не выпустил из своих рук. Такие розовощёкие, боевые экземпляры на дороге не валяются. — Фу! — воскликнул Оти с неподдельным отвращением, отшатнувшись назад так резко, что стул под ним жалобно скрипнул. По коже пробежали мурашки, но не только от омерзения. Было в этих словах что-то такое, от чего внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел. Он сглотнул, прогоняя неприятное ощущение, но через секунду, пересилив себя, снова заговорил, глядя прямо в эти жуткие красные глаза, пытаясь найти в них ответ. — А ты один такой? Ну… разумный мертвец? Или есть ещё такие, как ты? Фара откинулся на спинку дивана, который жалобно застонал под его тяжестью, и задумался уже по-настоящему. Его взгляд на миг стал отстранённым, ушедшим куда-то внутрь. — Хм-м… Мои родители… — он покачал головой, и в его голосе впервые проскользнула тень чего-то, похожего на грусть. — Нет, не думаю. Они были… немного другими. Не такими, как я, а вот младший брат… — тут на его морде снова появилась эта жуткая усмешка, но теперь в ней читалась не столько насмешка, сколько… предостережение. — Правда, боюсь, он у меня очень несносный. Встречу с ним ты бы никогда не забыл, Пикачу. Потому что, скорее всего, он оставил бы в тебе пару-тройку дыр, для симметрии. Он пристально посмотрел на Оти, и от этого взгляда парню стало не по себе. Что-то в этих словах, в этой манере смотреть, в этой отвратительной улыбке, которую он уже видел, точно видел, где-то, заставляло его мозг работать на пределе. Оти прищурился, не сводя с Фары взгляда. Мысли в его голове крутились с бешеной скоростью, сталкиваясь, переплетаясь, разлетаясь в разные стороны, пока голова не заболела так, что он едва сдержал стон. Но сквозь этот хаос пробивалось одно, чёткое и неумолимое. Он точно видел этого мертвеца. Или не его, а кого-то до боли похожего. Те же рога, та же серая кожа, та же мерзкая ухмылка. Где? Где, чёрт возьми?! — Могу ли я… встретиться с твоим братом? — выдохнул он, сжимая пальцами край стола, словно ища опору. Фара сначала удивлённо вскинул брови, а потом расхохотался низко, утробно, так, что задребезжала посуда на полках. — Ха! — воскликнул он, отсмеявшись. — На самоубийцу ты не похож, Пикачу. Мой младший, в отличие от меня, воспитанного и интеллигентного, — он с гордостью погладил себя по груди, — не слишком разборчив в методах. Он любит кидаться на людей. С колюще-режущими предметами. Часто и без предупреждения. Поэтому, повторяю, навряд ли ты захочешь с ним знакомиться. — Пожалуйста, — голос Оти дрогнул, но в нём зазвенела такая отчаянная, болезненная мольба, что даже Фара на мгновение перестал ухмыляться. — Я точно уверен, что видел кого-то похожего на тебя. Не тебя, а именно кого-то похожего. Раз ты говоришь, что мы не встречались, и твои родители не могли, то остаётся только твой брат. Это… это единственная ниточка. Единственная зацепка, которая у меня есть. В горнице стало очень тихо. Дед замер с кочергой в руке, глядя то на Оти, то на Фару. А Фара смотрел на парня долгим, изучающим взглядом, в котором больше не было ни насмешки, ни игривости. Было что-то другое настороженность, удивление и, кажется, тень сомнения. — Хм… — протянул он наконец, склонив голову набок так, что один рог чуть не за дел висящую над диваном полку. — Любопытно, очень любопытно… — Сначала восстановись, а после уже иди, — голос дедушки прозвучал твёрдо, но в нём сквозила та особенная, въедливая забота, которая не терпит возражений. Старик сидел напротив Оти, положив морщинистые руки на стол, и смотрел на парня в упор своими выцветшими, но всё ещё цепкими глазами. — Путь слишком опасен для тебя, малец. Ты ещё не совсем здоров. Вдруг по дороге голова закружится или чего похуже случится? — он на секунду замолчал, словно взвешивая слова. — Например, орда нападёт. Фаре-то ничего не будет, он для них как свой, — старик кивнул в сторону серокожего гостя, который в этот момент с интересом прислушивался к разговору, отложив свою кружку. — А вот ты для них — лакомый кусочек. На этих словах Оти вдруг почувствовал, как что-то острое, болезненное вонзилось ему прямо в висок. Боль пришла неожиданно, как удар молнии, без всякого предупреждения. Она вспыхнула где-то в глубине черепа и мгновенно растеклась по всей голове тяжёлой, пульсирующей волной, сжимая виски раскалёнными тисками. Парень зашипел сквозь стиснутые зубы, непроизвольно схватившись за голову обеими руками, словно пытаясь удержать её от раскола. Пальцы впились в волосы, веки плотно сомкнулись, а перед глазами заплясали чёрные и светлые точки. — Вот-вот, — дедушка покачал седой головой, и в его голосе появилась горькая нотка удовлетворения от собственной правоты. — Про это я и говорил. Поэтому поход к Фаре мы отложим на неопределённый срок. Пока эта дурная память не перестанет вышибать из тебя дух. — Да, приятель, — Фара подался вперёд, и его массивное тело заставило диван жалобно скрипнуть. Красные глаза внимательно, с неожиданной теплотой, смотрели на корчащегося от боли парня. — Похоже, у тебя действительно всё серьёзно. Так что лучше пока с этим повременить. Не переживай, — он усмехнулся, но усмешка вышла какой-то… почти мягкой. — Я вернусь. И так уж и быть, отведу тебя к своему братцу, раз тебе так приспичило. Если, конечно, старик разрешит, — он бросил взгляд на пожилого человека. — Кстати, если останусь тут до рассвета по темноте ходить как-то не хочется, не возражаешь? — Конечно, оставайся, — дед кивнул и махнул рукой в сторону гостиной. — Только вот придётся тебе ютиться на диване, вторая комната занята. — Не переживай, старик, не впервой, — Фара откинулся на спинку, и диван снова жалобно застонал под его тяжестью. — Я ночевал и в местах похуже. Например, в прошлом году в старом морге пришлось пережидать грозу. Вот где атмосфера, скажу я тебе. Соседи молчаливые, не храпят… Оти же, сквозь затуманенный болью разум, услышал этот разговор лишь отдалённым эхом. Голова понемногу отпускала, оставляя после себя глухую, ноющую пульсацию и странное, липкое чувство опустошённости. Он медленно разлепил веки и уставился на них на деда и Фару, широко раскрытыми, всё ещё полными боли глазами, пытаясь осмыслить то, что только что промелькнуло перед его внутренним взором. Это было не просто воспоминание. Это была вспышка яркая, ослепительная, болезненно-реальная. Он видел, как за ними гонится куча мертвецов. Не просто несколько зомби, а целая орда серая, клокочущая масса тел, тянущих руки, щёлкающих челюстями, издающих этот жуткий, утробный хрип. Пыль под ногами, рваный ритм собственного дыхания, бешеный стук сердца, готового выскочить из груди. И рядом с ним кто-то был. Определённо кто-то стоял. Крупная фигура, тень, двигающаяся синхронно с ним. Чьё-то плечо, подставленное под удар, чья-то рука, отталкивающая его в сторону от тянущихся когтей. Он не видел лица, только очертания и силуэт. Но от этого веяло такой знакомой, почти родной защитой, что сердце сжалось от щемящей, тоскливой боли. — Я… я видел, — прошептал Оти, и его голос прозвучал хрипло, сдавленно. Он перевёл взгляд на Фару, вглядываясь в его серое лицо, в очертания его массивных плеч, в изгиб рогов. И вдруг понял, откуда это дежавю. Силуэт из его видения… он был похож. Очень похож. — Орда, — выдохнул он, не отрывая взгляда от Фары. — Там была орда. И кто-то рядом со мной… — он замолчал, пытаясь поймать ускользающий образ, но тот уже таял, растворялся в тумане боли. — Это был…точно не ты? Фара и дед переглянулись, в горнице повисла тяжёлая, напряжённая тишина. — Я тебе уже говорил, что вижу тебя впервые, — Фара пожал могучими плечами, и этот жест вышел каким-то слишком уж наигранным, словно он пытался сбросить с себя невидимый груз. Его красные глаза на мгновение метнулись в сторону, избегая прямого взгляда Оти. — И ни от какой орды я не убегал. На меня им всё равно, — он усмехнулся, но усмешка вышла кривой, нервной. — Я ведь такой же трупак, как и они. Ты меня точно с кем-то спутал, малец. По тому, как Фара постукивал когтистым пальцем по глиняной кружке, как его ноздри подрагивали, втягивая воздух, было видно, ему не по себе. Очень не по себе. От пристального, сверлящего взгляда Оти, от этой тишины, от этих вопросов, на которые у него, кажется, не было ответов или были, но он не хотел их давать. Старик, сидевший до этого молча, словно наблюдая за странной дуэлью взглядов, тяжело вздохнул. Этот вздох прозвучал в тишине горницы особенно громко, со старческим присвистом. Он медленно, с заметным усилием, поднялся со своего места, опираясь на край стола. Суставы противно хрустнули, выдавая возраст. — Оти, допей-ка лучше свой отвар, — голос деда звучал устало, но твёрдо. Он кивнул на кружку с мутноватой жидкостью, которая давно уже остыла и покрылась тонкой пенкой. — И иди отдыхать. Ты очень много себя накручиваешь, из-за этого и нервничаешь. А нервное истощение, парень, штука похуже любой орды будет. Я, пожалуй, тоже пойду, — он бросил короткий, предупреждающий взгляд на Фару. — Долго не задерживайтесь и без драк. С этими словами старик, чуть волоча ноги, направился в свою комнату. Дверь за ним закрылась с негромким, но отчётливым скрипом, отрезая их от единственного источника спокойствия в этом доме. Оти остался сидеть за столом, уставившись в одну точку на стене. Там, на выцветших обоях, виднелось тёмное пятно, след от давно разбитой кружки или, может быть, от протекшей крыши. Он смотрел на это пятно так, будто в нём были заключены все тайны мироздания. Мысли в голове метались, как птицы в запертой клетке: ударялись о черепную коробку, падали, снова взлетали. Орда. Чьё-то плечо рядом. Защита. И этот силуэт, который так мучительно напоминает Фару. Но Фара говорит, что не знает его. Врёт? Или действительно не знает? В горнице повисла тяжёлая, вязкая тишина. Только потрескивали дрова в печи, да редкие капли воды падали где-то в углу с плохо закрученного крана. Фара, сидя на своём диване, больше не пытался шутить или подкалывать. Он просто сидел, уставившись в одну точку перед собой, и молчал. Его массивная фигура в полумраке казалась каменным изваянием, высеченным из тёмного, древнего камня. Он не двигался, не издавал ни звука, только красные глаза его тускло поблёскивали в отблесках пламени, и по ним невозможно было прочитать, о чём он думает. Может, перебирал в памяти свои долгие годы, пытаясь отыскать там забытое лицо Оти. А может, просто ждал, когда парень успокоится и перестанет сверлить его этим тяжёлым, недоверчивым взглядом. Оти чувствовал, как отвар в его кружке совсем остыл, но всё равно поднёс её к губам и сделал глоток. Травяная горечь обожгла язык, но он почти не ощутил вкуса. Всё его существо было сосредоточено на одном. Почему этот мертвец кажется ему таким знакомым? Парень поднял усталые, покрасневшие от напряжения глаза на Фару и вдруг осознал, что они сидят в полной тишине уже бог знает сколько времени. Это молчание становилось тягостным, почти невыносимым оно давило на уши, заполняло комнату чем-то липким и неуютным. Оти понимал, что так долго молчать, уставившись друг на друга, как два сыча, решительно неприлично. И с этим надо что-то делать. Пока красноглазый, очнувшись от своих дум, снова не начал отпускать свои ехидные шуточки и не превратил всё в очередной дурацкий балаган. И тут Оти вспомнил. Был один вопрос, который свербел у него в голове с самого начала, с той самой секунды, как это чудовище переступило порог и обласкало его дурацким прозвищем. Тогда было не до расспросов, драка, боль, дежавю, встреча с дедом. А сейчас самое время. — Эй, — голос Оти прозвучал в тишине неожиданно хрипло, с лёгкой хрипотцой после долгого молчания. — Что такое Пикачу? Фара, до этого момента неподвижно сидевший на диване и напоминавший каменное изваяние, встрепенулся. Его густые, почти сросшиеся на переносице брови поползли вверх, придавая лицу выражение живейшего удивления. Мимика на его нечеловеческом, но, как ни странно, выразительном лице работала безупречно, казалось, он мог передать целую гамму эмоций одним лишь движением бровей или изгибом губ. — Пикачу? — переспросил Фара, и в его голосе послышались нотки такого искреннего, почти детского восторга, что это выглядело особенно жутко на существе с серой кожей и козлиными рогами. — О, Пикачу — это легенда, малыш! Это маленький мультяшный, — он сделал особое ударение на этом слове, — жёлтенький зверёк. Похож на мышку… или на хомяка, тут уж как посмотреть. Стреляет молниями из своих щёк, когда злится, — Фара даже изобразил когтистыми пальцами, как этот зверёк якобы стреляет, и это выглядело до ужаса комично. — И у него такие же миленькие розовые щёчки по бокам, как у тебя, — он ткнул когтем в сторону Оти и широко, во все свои игольчатые зубы, ухмыльнулся. Оти нахмурился так сильно, что между бровей залегла глубокая складка. Он слушал и совершенно ничего не понимал. Какой-то жёлтый зверёк? Мышь? Хомяк? Он перебрал в памяти всех животных, которых когда-либо видел или о которых ему, возможно, рассказывали в той, забытой жизни. Мыши были серыми, ну или грязно-оранжевыми, если речь шла о рыжих полёвках. Но жёлтыми они точно не были. И уж тем более не стреляли молниями из щёк. Это звучало как полный бред, как сказка для маленьких детей, которых в этом мире, кажется, уже не осталось. Но за одно слово его сознание зацепилось мёртвой хваткой. Мультяшный. Что это такое? Это слово вылетело изо рта этого странного мертвеца так же легко и естественно, как и все остальные. Но для Оти оно было пустым звуком, лишённым всякого смысла. Он слышал его определённо впервые. Как будто Фара говорил на каком-то другом, неведомом языке. — А что такое… мультяшный? — выдохнул Оти, и в его голосе прозвучала такая искренняя, почти детская растерянность, что даже воздух в комнате, казалось, застыл. Изо рта Фары вырвался тяжёлый, многострадальный вздох. Он закатил свои красные глаза к потолку так выразительно, что они чуть не скрылись под серыми веками. Его могучие плечи поникли, придав всей фигуре вид человека, которого внезапно обременили непосильной ношей просветительства. — Я и забыл, что у вас, людей, сейчас, как бы, апокалипсис, — протянул он с ноткой неподдельной грусти в голосе. — Цивилизация рухнула, культура погибла, мультики больше не показывают… Эх, Пикачу, ты даже не представляешь, какой огромный, яркий, цветной мир ты потерял. Мир, где по телевизору, это такая коробка с движущимися картинками, — он заметил замешательство в глазах Оти и поправился, — хотя, телевизоры ты, наверное, видел, только разбитые. Так вот, в этой коробке показывали истории. Нарисованные. Про зверьков, которые стреляют молниями, про губок, живущих под водой, про каменных человечков, которые долбят камни… Фара мечтательно закатил глаза, и на его жутком лице появилось выражение такого блаженства, будто он вспоминал самые счастливые моменты своей загробной жизни. Оти же сидел, открыв рот, и чувствовал, как его и без того нестабильное мировоззрение даёт очередную трещину. Нарисованные истории? Губка под водой? Каменные человечки? О чём, чёрт возьми, он говорит? — Знаешь что, — Фара подался вперёд, и его голос неожиданно стал серьёзным, почти торжественным, — выздоравливай побыстрее. И я тебе покажу, что это такое. В моём доме, — он сделал ударение на этих словах с какой-то странной гордостью, — остался целый телевизор. Представляешь? Рабочий. И даже проектор есть, — его красные глаза блеснули в полумраке. — С дисками. И кассетами. Ты собственными глазами увидишь этого жёлтого зверька. И губку. И всех остальных. — Он на мгновение замолчал, будто раздумывая, стоит ли говорить дальше, но всё же продолжил. — Тебе всё равно нужно к моему брату. Его зовут Фэд. Может, это даст тебе хоть что-то. В смысле, для памяти твоей. Оти слушал и чувствовал, как внутри него поднимается знакомая, липкая волна сомнения. Он смотрел на Фару на это жуткое лицо с красными глазами, на эти когтистые руки, на всю эту неестественную, пугающую фигуру. И где-то в глубине души скребли кошки недоверия. Слова Фары звучали так… заманчиво. Так соблазнительно. Рабочий телевизор? Проектор? Диски с движущимися картинками? Это звучало как сказка, как обещание рая для человека, который не помнит даже собственного детства. Но Оти помнил другое. Помнил смутно, обрывками, но помнил. Где-то в закоулках его повреждённой памяти, среди боли и пустоты, всплывали какие-то отцовские уроки. Грубый, хрипловатый голос, въедавшийся в сознание. — Никому не верь, сынок. В этом мире каждый сам за себя. Доброта это либо ловушка, либо глупость. Если кто-то обещает тебе что-то просто так, значит, ему что-то нужно от тебя. И это «что-то» вряд ли тебе понравится. Оти помусолил губу, покусывая её изнутри, привычка, о которой он и сам не знал, откуда взялась. Слова Фары, такие щедрые и многообещающие, теперь казались ему подозрительными, слишком сладкими. Чужой человек, вернее, чужой мертвец сидит в доме дедушки, пьёт его отвар, называет его дурацкими прозвищами, а теперь ещё и обещает показать чудеса погибшей цивилизации. И отвести к своему брату, который, судя по описанию, ещё тот психопат с колюще-режущими наклонностями. — Зачем ему это? — мысль билась в висках, заглушая даже остаточную боль. — Какая ему выгода возиться со мной? Я для него никто. Чужак без памяти, без ресурсов, без полезных навыков, кроме умения полоть грядки и драться кулаками. Он старше, сильнее, опытнее. Он может просто уйти и забыть обо мне, но… Оти сжал пальцы в кулак под столом, чувствуя, как ногти впиваются в ладонь. Вывод напрашивался сам собой, холодный и циничный, как учил тот самый голос из прошлого, втирается в доверие. Потом, где-нибудь по пути, когда дед не увидит, съест, или убьёт, или продаст кому пострашнее. В этом мире просто так ничего не делается. Он поднял глаза на Фару. Взгляд его стал тяжёлым, колючим, полным той особенной, въедливой настороженности, которая появляется у людей, наученных горьким опытом. Даже если сам опыт забыт, тело и инстинкты помнят. — Нет, — голос Оти прозвучал глухо, почти безжизненно. Он отвернулся к окну, за которым уже сгущалась непроглядная темень. — К сожалению, ничего это мне не даёт. Повисла пауза. Фара, кажется, даже слегка опешил от такой резкой перемены в тоне парня. Его красные глаза моргнули раз, другой, словно он пытался переварить этот холодный, полный недоверия ответ. Оти же молчал, глядя в тёмное окно, за которым лишь смутно угадывались очертания деревьев. В стекле отражалось его собственное бледное лицо и огромная фигура Фары позади.