За Порогом Леса

Сознание вернулось к нему не вспышкой, а медленным, мучительным всплытием со дна чёрной, ледяной бездны. Сперва пришло ощущение ноющая боль, сконцентрированная в висках и растекающаяся тяжёлой волной по затылку. Потом холод, пробирающий до костей, словно он пролежал на морозе всю ночь, и только после свет. Приглушённый, льющийся откуда-то сверху, но для его слипшихся век он резал, как лезвие. Оти с тихим стоном зажмурился, пытаясь отвернуться. Каждое движение отдавалось тупым ударом в череп. Он с трудом разлепил ресницы, заставил глаза открыться. Мир плыл перед ним, расплывчатый и лишённый смысла. Потолок почему-то слишком низкие, деревянный, с тёмными прожилками балок, незнакомый. Паника, острая и слепая, кольнула под рёбра, заставив сердце забиться чаще. Он резко попытался сесть, но тело, тяжёлое и ватное, не слушалось. Голова закружилась, в глазах потемнело. Парень замер, стиснув зубы, дыша короткими, прерывистыми вздохами, пока волна тошноты и головокружения не отступила, оставив после себя лишь звон в ушах и усиливающуюся пульсацию в висках. — Где… где я? — мысль прозвучала в пустоте его сознания гулким эхом. Ответа не было. Только тишина, нарушаемая треском дров где-то за стеной, да собственным неровным дыханием. Осторожно, двигаясь так, будто осыпеться в порошок, он приподнялся на локтях и осмотрелся. Комната была маленькая. Кровать, на которой он лежал, с грубым, но чистым одеялом. Простой деревянный стул у стены. Книжная полка, доверху заставленная потрёпанными томами в потускневших переплётах. И окно тоже маленькое, через которое лился тот самый слепящий, ненавистный свет. Ничто не вызывало ни малейшей искры узнавания. Эта комната была для него чистым листом. Холодный ужас начал медленно подниматься по позвоночнику, сковывая грудь. — Кто я? — он зажмурился, впиваясь пальцами в простыни, пытаясь выудить из кромешной тьмы в памяти хоть что-то лицо, имя, место. Вместо образов пришло лишь смутное, неоформленное чувство, острый запах хвои, ощущение прохлады на коже, звук… чьего-то низкого, строгого голоса. Но слова растворились, не долетев до сознания. Осталось только эхо и щемящее чувство, что этот голос был важен. А потом, как будто пробиваясь сквозь толщу ваты, всплыло одно-единственное слово. Не образ, не воспоминание, а просто ярлык, висящий в пустоте. — Оти, — он повторил его про себя шёпотом, пробуя на вкус. — Оти. — звук отозвался смутной, глухой правдой где-то в глубине души. Да, это было его. Его имя. Окружающая пустота чуть-чуть отступила. У него есть имя, Оти, но что дальше? Откуда он? Что с ним случилось? Почему его голова раскалывается, а тело ноет, будто его протащили через каменную дробилку? Стиснув зубы от новой волны боли, он медленно, невероятно медленно спустил ноги с кровати. Босые ступни коснулись прохладных, шершавых досок пола. Он посидел, собираясь с силами, чувствуя, как каждая мышца протестует против движения. Затем встал, мир наклонился, ему пришлось ухватиться за спинку стула, чтобы не рухнуть. Перед глазами заплясали чёрные точки вперемешку с искрами. Когда пол наконец перестал ходить ходуном, он сделал первый шаг, потом второй. Дверь из комнаты была приоткрыта. За ней виднелся узкий коридор. Каждый шаг отзывался эхом в пустой голове. Он вышел в маленькую, скромно обставленную гостиную. Здесь было чуть уютнее: кирпичная печка, в которой потрескивали дрова, источая сухое тепло, старый, потертый диван, стол с парой стульев. На столе стояла кружка и лежала книга. Всё было безумно просто, чисто и… чуждо. Оти остановился посреди комнаты, поворачиваясь на месте, и чувство полной, абсолютной потерянности накрыло его с новой силой. Он был чужим в этих стенах. Он был чужим для самого себя. Его прошлое было похоже на книгу, все страницы которой кто-то вырвал, оставив только обложку с едва видным тиснением имени. Он был пустым сосудом, в который налили только страх, боль и беспомощность. Он подошёл к окну, смахнул ладонью слой пыли и прижался лбом к холодному стеклу. За окном открывался вид на заросший двор, огороженный покосившимся забором, и дальше на мрачные, безликие силуэты высотных зданий, упиравшихся в низкое свинцовое небо. От его вида стало ещё холоднее. Эти громады не сулили ничего хорошего. — Проснулся, парень? — Голос за спиной заставил его вздрогнуть и резко обернуться, забыв о головной боли. В проёме внутренней двери стоял старик. Низенький, сухощавый, с лицом, изрезанным глубокими морщинами, как руслами высохших рек. Аккуратно подстриженная борода были цвета стального пепла. Но глаза… глаза под мохнатыми бровями были не стариковскими ясными, спокойными и пронзительно внимательными. Он смотрел на Оти не с жалостью, а с тихим, оценивающим интересом, держа в руках деревянную миску, от которой валил лёгкий пар. Оти отступил на шаг, инстинктивно приняв оборонительную позу, которую он, наверное, знал когда-то, но сейчас это выглядело как неуверенная попытка. Он молчал, не в силах выдавить из себя ни слова, сжимая кулаки, чтобы они не дрожали. — Не бойся, — старик сказал мягко, но в его голосе была та же твёрдость, что и во взгляде. — Я не причиню тебе вреда. Зови меня просто дедушка. А тебя? — О-Оти… — с трудом выдавил парень. Старик кивнул, как будто подтвердил что-то для себя. —Оти. Хорошо. Садись, — он указал на стол. — Ты долго пролежал без сознания. Промок до костей и избит, но жив и это главное. Оти не двигался. Вопросы, десятки вопросов, роем поднимались в его пустом сознании, сталкивались друг с другом, не находя выхода. Он мог только смотреть на старика широко раскрытыми глазами, в которых плескалась целая буря непонимания и страха. — Я… я не помню, — наконец вырвалось у него, и голос его задрожал. — Я не помню ничего. Откуда я? Как я здесь оказался? Что… что со мной случилось? Дедушка поставил миску на стол и тяжело вздохнул. Его взгляд стал чуть мягче, но проницательность никуда не делась. — Я нашёл тебя на окраине, у старого дренажного коллектора. Река выбросила тебя на берег, как полено. Ты был без сознания, едва дышал. Большего увы ничего не знаю. А то, что ты ничего не помнишь… — он покачал головой, — это, видимо, от удара. Оти медленно подошёл к столу и опустился на стул, будто все силы разом его покинули. Он уставился на пар, поднимающийся из миски. В ней была простая похлёбка, но её запах вдруг вызвал в нём приступ дикого, животного голода. Он сглотнул, но даже эта банальная физиологическая потребность казалась сейчас чем-то чужим, не его. — Что же мне делать? — прошептал он, больше самому себе, чем старику, голосом полной такой бездонной потерянности. — Сначала, поесть и окрепнуть, — твёрдо сказал старик, пододвигая миску. — Потом думать, попытаться вспомнить. Память… она иногда возвращается не сразу, но возвращается. А пока… пока ты здесь в безопасности, тебе обязательно нужно отдохнуть. Оти взял ложку дрожащей рукой. Он ел механически, почти не чувствуя вкуса. Каждый глоток давался с трудом. Мысли метались, как птицы в запертой клетке. Кто я на самом деле? Был ли у меня дом? Семья? Мысль о том, что где-то там, в этом огромном, незнакомом мире, возможно, есть люди, которые его ищут, которые волнуются, причиняла не утешение, а новую, острую боль. Потому что он не мог их вспомнить. Он не мог даже вспомнить, любили ли они его. Или он вообще одинокий волк, без всякого груза на сердце. Закончив есть, он отставил пустую миску и снова уставился в окно, на мрачный силуэт мегаполиса. Почему-то у него в голове была навязчивая мысль о нем. Он должен туда попасть? Может быть, там найдутся ответы, кто он такой? — Оставайся, малец, у меня, пока не станет лучше, — как будто прочитав его мысли, сказал старик. Дни потянулись, сплетаясь в однообразное, но спасительное кружево. Головная боль понемногу отступала, оставляя после себя лишь глухую пустоту вместо воспоминаний. Тело заживало, синяки желтели и сходили, сменяясь силой, которая возвращалась удивительно быстро. Оти ловил себя на мысли, что его руки и ноги будто знают движения, которых не помнил его разум. Он молча, не спрашивая, в благодарность старику взялся за работу. Сначала просто убрался в доме. Подметал полы жесткой метлой, вытирал пыль с полок, аккуратно расставляя непонятные ему безделушки и старые книги. Потом присмотрелся к печи, к котелку, в котором дед варил похлебку. На следующее утро, пока дедушка возился в сарайчике, Оти разжег огонь, нашел в погребке картофель, морковь и странные, сухие брикеты, похожие на мясо. Когда дед вернулся, его встретил стойкий, аппетитный запах. На столе дымилась миска простой, но на удивление сбалансированной похлёбки. Старичок молча попробовал, хмыкнул и одобрительно кивнул. — Руки помнят, — только и сказал он, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на грусть. — Только вот воспоминаний все ещё нет. Самым неожиданным оказался огород за домом. Небольшой участок земли, огороженный от дикой поросли. Когда Оти вышел туда впервые, его охватило странное чувство. Он стоял, глядя на грядки с зелёными всходами, на аккуратные ряды картофеля, и внутри все сжалось от щемящего, необъяснимого узнавания. Он знал эти растения. Знаком был запах влажной земли после прополки. Взяв тяпку, лежавшую у забора, и его руки сами понесли ее к месту, где тонкие ниточки сорниковой травы только начинали пробиваться между рядами моркови. Он работал молча, часами, под палящим солнцем, и в этом монотонном труде был странный, почти медитативный покой. Он не вспоминал, кто его этому учил, но само знание жило в его мышцах, в наклоне спины, в хватке пальцев. Дедушка наблюдал за ним со стороны, прищурившись. Он видел, как парень без единой подсказки находит колодезный журавль и чинит ослабший шпагат. Как ловко поправляет покосившуюся калитку. Как, найдя в сарае старую, затупившуюся косу, часами точит ее на бруске, пока лезвие не начинает звонко звенеть при щелчке по ногтю. — Да у тебя, парень, золотые руки, — как-то вечером произнес дед, с довольным видом уплетая лепешки, которые Оти, к собственному удивлению, сумел испечь на раскаленных камнях печи. — И голова на плечах, видать, была. Жаль, что ее теперь промыло как следует. Оти только пожал плечами, смущенно отводя взгляд. Он и сам чувствовал эту странную компетентность, этот набор навыков без контекста. Это не приносило радости, лишь подчёркивало пропасть, где должна была быть его жизнь. Он был функцией без истории. Инструментом, забывшим своего хозяина. Но дед явно радовался. Дом, долгое время бывший просто убежищем для одного старика, наполнился тихим, деловитым присутствием. И в один из солнечных, тихих дней, когда Оти заканчивал полив грядок, дед вышел к нему, уже одетый для выхода, с старым лукошком за спиной и палкой-посохом в руке. — Ну, Оти, раз уж ты меня так хорошо кормишь, да дом, содержешь, надо и старому хозяину гостинец добыть, — сказал он, и в его глазах играли искорки. — Пойду в лес, по грибы. Дожди были хорошие, боровики, гляди, уже вылезли. Сварю нам рагу грибное, настоящее. Ты такого, поди, и не пробовал никогда. Оти насторожился. Лес за забором виделся ему не дружелюбной чащей, а темной, безмолвной стеной. В ней таилось что-то… неправильное. Он не помнил что, но животный страх, холодный и острый, скользнул по спине. — Я… я пойду с вами, — неуверенно предложил он. — Не-не, малец, — дед решительно покачал головой. — Твое дело, на данный момент, дом стеречь. Ты еще слабоват для дальних вылазок, да и… — он запнулся, — да и в лесу сейчас неспокойно. Лучше мне одному, я знаю множество троп. — Но… — Никаких но, — голос деда стал мягким, но непреклонным. В нем звучала та самая забота, которая не терпит возражений. — Ты дожидайся меня дома. Запри калитку, не выходи. Я к вечеру вернусь, не переживай малец. Оти хотел возразить, сказать, что он не слаб, что готов нести корзину, что страх его иррационален, но слова застряли в горле. Он лишь кивнул, сжав губы. Дедушка похлопал его по плечу, словно улавливая его тревогу. — Не кисни. Все будет в порядке. Присмотри за огнем в печи, картошку в золе поковыряй к моему возвращению. И помни, никуда не ходи. Особенно туда, — он кивнул в сторону далеких, мрачных силуэтов мегаполиса, черневших на горизонте. Потом он развернулся и зашагал прочь, его низкая, чуть сутулая фигура быстро скрылась в зеленой мгле подлеска. Калитка захлопнулась с негромким, но окончательным щелчком. Тишина, внезапно обрушившаяся на дом и огород, оказалась громкой и давящей. Оти медленно вернулся в дом, механически выполняя поручения, проверил тлеющие в печи угли, перевернул картофелины, закопанные в горячей золе. Потом сел на ступеньку крыльца и уставился в сторону леса. Навязчивая, сверлящая мысль, та самая, что не давала покоя с первого дня, снова полезла в голову, обрастая мнимыми доводами. Большой город, там, наверное, есть люди… Он встал и начал метаться по дому, как загнанный зверь. Руки сами искали дела, он снова подмёл и без того чистый пол, переставил кружки на полке, полил цветок на подоконнике. Но тревога не уходила, а лишь росла, подпитываясь тиканьем старых часов на стене. Солнце поползло к западу, отбрасывая длинные, уродливые тени. Дедушка все ещё не вернулся. Первые сумерки начали сгущаться, окрашивая лес в сизые, недобрые тона. Оти вышел на крыльцо, вцепившись в косяк двери, вслушиваясь в каждый шорох. Только шелест листьев на ветру, да отдаленный, леденящий душу вой, который мог принадлежать волку… или чему-то похуже. — Никуда не ходи, — звучал в голове наказ. Но из леса, того самого, куда ушел старик, донесся новый звук. Короткий, отрывистый, похожий не на крик, а на сдавленный хрип. Потом, треск сучьев и снова тишина. Густая, зловещая, таившее в себе неизвестность Сердце Оти упало, а потом забилось с такой силой, что стало трудно дышать. Инстинкт, древний и беспощадный, завопил внутри него. Что-то плохо может случиться в любой миг. Он оглянулся на уютный, безопасный дом, на теплый свет из печки. Здесь было спокойно и можно было запереться и ждать до утра. Но перед его внутренним взором вдруг всплыл образ не четкий, а чувственный. Образ седой головы, склонившейся над ним, когда он бредил в лихорадке. Грубые, но осторожные руки, поправлявшие одеяло. Тихий голос, бормочущий. — Держись, парень, держись. Оти не помнил своего прошлого. Не помнил, кто он и откуда. Но одно он понимал с абсолютной, кристальной ясностью здесь и сейчас, он не мог сидеть сложа руки. Не мог позволить единственному человеку в этом пустом мире, кто проявил к нему доброту, пропасть в темноте из-за какой-то глупой, грибной прихоти. Страх был огромным, леденящим. Но под ним, как стальной стержень, проступало нечто иное, решимость. Та самая решимость, которая жила в его умелых руках и прямой спине. Оти резко развернулся и зашёл в дом. На кухне, на гвозде у печи, висел длинный, хорошо знакомый нож. Он снял его, проверил лезвие пальцем, острое. Этого хватит. В сенях нашел свой старый, почти засохший от грязи рюкзак, бросил туда моток крепкой бечёвки, коробок спичек, завёрнутых в тряпочку, и пустую флягу, которую тут же наполнил водой из ведра. Действовал быстро, почти не задумываясь. Туго затянул шнурки на своих крепких, поношенных ботинках, уже протёртых до дыр, но все еще надёжных. Но едва он встал перед входной дверью, необъяснимый страх сковал его ноги. В последний миг он услышал за дверью ровное, глубокое дыхание. Не дедушка, тот вошёл бы без стука. И стоило Оти подумать об этом, как раздался тяжелый удар в дерево. Оти сглотнул, медленно потянул дверь на себя. В проёме показалось тело, неужели человек? Слишком высокий, его головы за верхним косяком не было видно. Мышцы под натянутой футболкой переливались буграми, и было ясно, тот, кто стоит на пороге, невероятно силен. — Ты не старик, — низкий, хриплый голос прозвучал прямо над ним. Голова существа резко опустилась на уровень Оти. Тот замер, увидев лицо. Красные глаза с черными белками, серая, словно каменная, кожа, два коротких закрученных рога, похожих на козлиные, и ряд тонких, игольчатых зубов, сверкнувших в полумраке. Оти, не раздумывая, ударил, со всей дури, в живот. Удар был отчаянным, но бесполезным. Кулак Оти встретил не мягкую плоть, а что-то невероятно плотное и упругое, будто резиновый матрас, набитый камнями. Боль резко пронзила костяшки. Существо даже не пошатнулось, лишь его красные глаза сузились от… интереса? — Ого, — прохрипело оно, и огромная, серая лапа двинулась не для контратаки, а чтобы поймать руку Оти. Парень рванулся назад, вывернулся, ощущая, как по спине пробегает ледяная волна омерзения. — Силенок маловато, зато нрав… мне нравится. — Отвали! — выдохнул Оти, отскакивая к столу, хватая со стола тяжелую деревянную кружку и швыряя ее в тупую, ухмыляющуюся морду. Тварь ловко смахнуло кружку, и та разбилась о стену. Оно сделало шаг вперед, заполняя собой пространство кухни. Его движения были удивительно плавными для таких размеров. — Не волнуйся, я с тобой поиграю… аккуратно. Оти молчал, игнорируя слова. Его глаза метались, ища оружие, уязвимое место, путь к отступлению. Этот… тролль, гоблин, или козел, не пойми что… говорил с ним, как с дичью, которую забавляет перед тем, как съесть. И эта слащавая, похотливая интонация вызывала тошноту сильнее, чем страх. Он заметил кочергу, прислоненную к печи. В два прыжка он был там, выхватывая железный прут. Существо лишь усмехнулся, широко, демонстрируя все свои игольчатые зубы. — О, теперь с палкой! Ну давай, покажи, на что способен, зверёк. Оти не стал ждать. Он сделал выпад, целясь кочергой не в корпус, а в ближайшую, согнутую в колене ногу чудища, в боковую связку. Удар был точным, жестоким, вложенным всей силой отчаяния. Его ухмылка сменилась гримасой ярости. — Ах ты, маленькая… — рыкнуло существо, и его терпение лопнуло. Он рванулся вперед, невзирая на хромающую ногу, с пугающей скоростью. Оти попытался отскочить, занести кочергу для нового удара, но не успел. Огромная лапа вцепилась в железный прут, вырвала его с такой легкостью, будто это была тростинка, и швырнула в угол. Вторая рука, быстрая, как кнут, обвилась вокруг шеи Оти. В следующее мгновение его с силой прижали к стене. Деревянные доски затрещали под его спиной. Голова закружилась от удара. Он завис в воздухе, его ноги беспомощно болтались, не доставая до пола. Ладонь существа, шершавая и горячая, сжимала его шею. — Вот так-то лучше, — прошипел он.