Наследники короны

***

Дворец неизменно жил в двух временных измерениях, которые никогда не пересекались между собой.  В светлое время суток здесь безраздельно властвовали строгий протокол и холодная государственная власть. Но с приходом темноты на смену им являлись страсть и пугающая неизбежность. Совет собирался все чаще. Болезнь короля больше не называли временной, о ней говорили осторожно, приглушенно, как о погоде, которая не подвластна человеческому контролю. Карты границ то и дело раскладывались на длинном дубовом столе, пока пальцы советников и министров сосредоточенно скользили по размеченным линиям и спорным территориям. Обсуждения с каждым днем становились жестче, а принимаемые решения — все более холодными и расчетливыми. Холландер всегда говорил спокойно и точно, не допуская ни одного лишнего жеста. Он умел слушать, тщательно взвешивать аргументы, вовремя соглашаться или твердо возражать. Его голос звучал уверенно, выдавая в нем истинного наследника короны и будущего правителя, который являлся для всех образцом безупречной выдержки. Илья обычно стоял чуть поодаль, слегка опираясь на спинку бархатного кресла. Он выглядел так, словно вовсе не принадлежал этому пространству, но каждый раз его внимательный взгляд находил Шейна. И принц неизменно чувствовал этот взгляд кожей гораздо раньше, чем решался поднять глаза.  Между ними ничего не происходило. Ничего — на глазах у других. Ночью все становилось проще. Иногда Шейн возвращался в свои покои и заставал Розанова уже там. Илья ждал его в полутьме у окна, в глубоком кресле или прямо на постели, и казалось, что он всегда принадлежал этому месту. Он не вставал при появлении, нарушая все мыслимые правила приличия, и в этом жесте было столько же дерзости, сколько и скрытого приглашения. Иногда же случалось наоборот: Шейн сам, почти не отдавая себе отчета, оказывался у дверей Ильи, ведомый какой-то темной, неуправляемой силой. Они почти не говорили. Сначала между ними звучали лишь редкие слова, сухие и полные осторожности. Позже в дело вступали прикосновения, в которых не было привычной нежности, зато ощущалась жадная, почти осязаемая уверенность.  Они узнавали друг друга на ощупь быстрее, чем понимали произнесенные ими слова. В каждом движении сквозила отчаянная попытка заглушить страх быть пойманными, превращая их близость в своего рода поединок, где поражение означало бы гибель для обоих. И каждый раз после близости наступала одинаковая, тяжелая тишина. Они расходились без лишних обещаний и вопросов. Но на следующий вечер все повторялось.

***

Дворец гудел от тревожных новостей.  Вестники один за другим приносили дурные вести с границ, а иностранные послы настойчиво требовали срочных аудиенций. В длинных коридорах шептались о неизбежной войне и опасной слабости трона, гадая, кто из наследников действительно сумеет удержать страну от неминуемой беды. Холландер внимательно выслушивал доклады и чувствовал, как внутри него копится напряжение, вызванное далеко не только большой политикой. Он с тревогой начал замечать, что думает об Илье в самые неподходящие моменты: посреди подписания важных указов, в разгаре напряженных переговоров и даже во время торжественной молитвы за здоровье отца. Это не было простым воспоминанием. Это было наваждением, которое заставляло ладони сжиматься в кулаки под тяжелым шелком камзола.

***

Ночью они встретились в кабинете наследного принца. Тяжелые портьеры были плотно задвинуты, и лампа освещала лишь рабочий стол и лицо Шейна, скрывая остальное пространство в полутьме. Холландер сидел, низко склонившись над ворохом бумаг. Он начал говорить о делах Совета, о текущем положении дел и возможных рисках. Его голос звучал собранно и почти официально, как будто затянувшееся заседание не закончилось пару часов назад. Розанов слушал его молча, не перебивая, а затем просто сделал шаг вперед. Он положил ладонь прямо на важный указ, сминая гербовую бумагу, и наклонился так близко, что Шейн почувствовал запах табака и холода. Когда Холландер поднял на него усталый взгляд, Илья прервал его речь поцелуем — без лишних раздумий, с той грубой страстью, которая не терпела возражений. — Ты знал, что ты безумный зануда? — негромко спросил он, отстранившись всего на дюйм, так что их губы все еще почти соприкасались. Шейн не нашел, что ответить. Он просто подался вперед, перехватывая инициативу. И этого оказалось достаточно.

***

Неделя сменялась неделей. Их тайные встречи постепенно становились привычными, как само дыхание, о котором человек не задумывается, пока оно вдруг не сбивается. Привычными. И с каждым разом все более необходимыми. Они никогда не обсуждали это вслух, но каждый из них уже твердо знал, что отсутствие другого теперь ощущается слишком остро. В ту ночь огни города под стенами дворца сияли особенно ярко. Шейн стоял у самого окна — совершенно обнаженный и неподвижный, освещенный холодным светом уличных фонарей. В его пальцах медленно тлела трубка, и тонкая струйка сизого дыма поднималась вверх, бесследно растворяясь в темноте потолка. Он смотрел на раскинувшийся внизу город долго и пристально, будто пытался разглядеть не просто улицы, а судьбы людей в этих крошечных светящихся окнах. Его мысли были предельно ясными и от того особенно тяжелыми. Он — признанный наследник. Он — живое олицетворение государственной власти. Его жизнь больше не принадлежит ему самому. И все же каждую ночь он по собственной воле нарушает тот порядок, который обязан защищать ценой своей жизни. Если их страшный секрет когда-нибудь станет известен общественности, это будет не просто громкий скандал. Это станет смертоносным оружием, направленным против него, против Ильи, против самого трона и всей страны. Они ходили по самому краю пропасти, и с каждым разом этот край становился все более зыбким. Шейн сделал медленную, глубокую затяжку. Он не чувствовал ни капли сожаления, и именно это пугало его сильнее всего остального. Он внезапно осознал, что «они» окончательно перестали быть случайностью, игрой или просто дерзкой выходкой Розанова. Это была трясина, из которой он, к своему ужасу, даже не пытался выбраться. За его спиной раздался едва слышный, тихий шаг. Илья подошел бесшумно, как делал это всегда. Его рука уверенно коснулась пальцев Холландера, мягко забрала трубку, и Розанов глубоко затянулся. На мгновение они замерли рядом, глядя в одну точку — далеко вниз, на мерцающие огни спящего города. Потом Розанов вернул трубку владельцу и обнял его со спины, плотно прижимаясь к нему всем телом, словно заявляя свои права на то, что ему никогда не могло принадлежать. Это было простое движение, лишенное привычной шутки и намеков. Его подбородок тяжело лег на плечо Шейна, а горячее дыхание коснулось открытой кожи. Никто из них не проронил ни слова. В этой густой тишине впервые появилось нечто совершенно новое — что-то гораздо более сильное, чем то, что они были способны контролировать.