Альтернативное решение эсхатологической проблемы

      1. Дрезден, Германия.       Этот жаркий июльский день отлично подходил для тайной встречи. Палило солнце, асфальт был раскаленным и он был повсюду, в воздухе над парковкой возникали миражи, поэтому в музее сегодня столпилось очень много посетителей – здесь были хорошо кондиционируемые залы, отдающие почти могильным холодом, и ледяная струя воздуха скользила по толстому металлу, по идеально прозрачным стеклам, которые отделяли экспонаты от любопытных потных ладоней, и по экранам на стенах – с кучей разрозненных слов, дат и событий.       В толпе некоторых выставок было легко затеряться, тут крутилось много иностранцев – юркие группки из Японии и Китая; отдельные персонажи из Америки, их можно было распознать по какой-то требовательной вальяжности, сквозившей в их жестах и движениях; были тут и французы, и восточноевропейцы, и прочие в таком же духе. Кроули и сам походил на иностранца; Германию он не понимал и никогда к ней особо не тянулся, его привлекали, разве что, немецкие ругательства – в его устах они приобретали особый шик. Но он все не мог определиться, гражданином какой страны ему притворяться. Слишком много лет он прожил в Англии, а потом и в Великобритании, но теперь ему опротивело то место, и он не хотел себя с ним связывать, даже и в случайно брошенной фантазии.       Кроули притворялся хитрым шпионом и секретным агентом ровно до тех пор, пока ему не надоело. Надоело ему довольно быстро – через пятнадцать минут. Он уже бегло изучил все экспонаты, полюбовался собой в отражении стекла, загадочно поправил очки и теперь, чтобы насолить всем и сразу, маячил перед витринами, мешая другим что-либо разглядеть. Люди либо молча раздражались, либо просили его отойти, на что он им гнусно ухмылялся и отходил, а затем вновь начинал маячить, пихаясь острыми локтями. В какой-то момент до него дошло, что он понял все превратно и никакой встречи вовсе не состоится. Что он не угадал с местом или со временем – или со всем и сразу. Шифры не были его сильной стороной. К тем, что касались Лондона, он уже привык, но те, которые относились ко всему остальному миру, оставались для него туманными. И почему он вообще решил, что встреча должна состояться сегодня?.. Или, если уж углубляться в вопрос: а был ли вообще какой-то шифр?..       Подведя неутешительный итог тяжелым вздохом, он вдруг расслабился и принялся с действительным интересом рассматривать все, что его окружало в этом спасительно прохладном музее. Он не был склонен к ностальгии, но воспоминания о некоторых эпохах странным образом вызывали у него благоговение.       Вокруг него было много оружия. Много, много, много всякого оружия, и оно ему нравилось, пусть он никогда им не пользовался. Он никогда в жизни всерьез не держал в руках меч. То есть, просто так, конечно, держал. Когда в моде было рыцарство, он носил на поясе меч. Размахивал им и мог даже приставить к чьему-нибудь горлу, угрожая. Но чтобы сражаться с кем-то на мечах? Парировать чужие удары и наносить свои? Нет, этого не было. В прошлом веке была одна сомнительная история, когда ему приходилось стрелять из ружья, и с тех пор он только закрепился во мнении, что оружие ему ни к чему. Но оружие ему нравилось. На протяжении всей его долгой жизни у него имелась одна престранная ассоциация – любая, даже самая замудренная финтифлюшка для убийства напоминала ему об Азирафаэле. Пушки, сабли, мушкеты, арбалеты – не важна ни форма, ни материал, ни смертоносность, связь все равно была самая прямая и отчетливая. Это как изображать одно и то же лицо разными способами: либо нарисовать как есть, один в один, либо добавить толику импрессионистского безумия, либо излиться в модернизме, либо же вообще... плеснуть на холст краски в виде огромного желтого треугольника – неправильного ответа не существует.       Неправильного ответа, конечно, не существует, но, на скромный взгляд Кроули, самый близкий портрет Азирафаэля выражался в дуэльном пистолете. Он, этот пистолет, лежит в деревянной шкатулке, на красной бархатной выделке, всегда такой аккуратный, начищенный, с гладкой округлой рукояткой, с позолоченной резьбой, громкий, непреодолимый и – главное – благородный. Им не всегда убивают, даже не всегда стремятся убить. И пользуются им только по особенному случаю. Такой пистолет никогда не бывает одинок – для дуэли, так уж сложилось, всегда нужно минимум двое – так что для этого пистолета всегда находится компания. Наличие этой компании добавляет ему некую лукавую, пикантную завершенность – это же чувствовалось и в Азирафаэле. Пусть Кроули и сам бы не смог этого объяснить. Это были слишком тяжелые мысли, чтобы думать их в жаркий июльский день, где все ленится и плавится в полуденной истоме.       Прогулявшись по выставке раритетов девятнадцатого века, Кроули спустился на первый этаж. Пока он там бродил, у каждого, кто ни пытался пройти через рамки металлодетектора, возникали проблемы. Рентгеновская установка находила подозрительные предметы в старушечьих сумочках и детских рюкзачках. Вошедшие чувствовали острую необходимость поспорить с охраной по малейшему поводу. Вспыхивали скандалы. Кроули, удостоверившись, что вся охрана занята задержанием милых и недоумевающих дам преклонного возраста, прошмыгнул в комнатку видеонаблюдения. В этой комнатке ожидал полицию эксгибиционист, пойманный двадцатью минутами ранее. С накинутым на него пледом он, конечно, потерял часть своего очарования, свою главную и выдающуюся особенность, отчего сидел, сгорбившись, с ужасно понурым и даже несколько философским видом.       Кроули бесшумно закрыл за собой дверь и уставился на мониторы, которые вдоль и поперек пересекали маленькие серые человечки, совершенно безликие, но хотя бы, стоит отметить, одетые.       Появление Кроули эксгибициониста не смутило.       – Может, сигарету? Или сэндвич какой? – спросил Кроули.       – Здесь нельзя курить, – мрачно заметил ему эксгибиционист.       – Оу, – отозвался Кроули с приятным изумлением. – Не подумал.       Его изумляло, что можно продолжать следовать мнимым человеческим законам после того, как ты зашел в мужской туалет, разделся и бережно сложил всю свою одежду на закрытую крышку унитаза, а затем отправился разгуливать по залу с боевыми машинами и танками даже без намека на фиговый лист.       Пришлось вежливо напомнить себе, что, когда они с Азирафаэлем «пылали намерением» спасти человечество от Армагеддона, они старались в том числе и для таких, как этот эксгибиционист.       Наверное, стоило послать все к чертям собачьим.       – Как ты считаешь... Грегори? тебя ведь так зовут? Как ты считаешь, что было бы веселее: если бы все люди в этом музее вдруг оказались голыми или если бы все оружие, которое тут выставляется, неожиданно... заработало?       Эксгибиционист Грегори серьезно задумался над этим вопросом.       – Наверное, второе, – ответил он, вздохнув. – Если все будут голыми, пропадет всякая изюминка.       – Ах, вот оно что. Да, да, ты прав. Так ты потеряешь свою самобытность. Я, на самом деле, другое хотел спросить... я хотел спросить другое, но при виде тебя это вылетело у меня из головы. И теперь я не могу вспомнить.       – Бывает, – рассудил Грегори.       Кроули щелкнул пальцами, и тут же все семь этажей музея содрогнулись от грохота, шума и свиста. Мониторы видеонаблюдения полыхнули чем-то ярким изнутри, потом зарябили, и изображение с них исчезло. Здание заволокло дымом, брызнули стекла, затрещали экраны интерактивных гидов, под ногами порох смешался с мелкой бетонной крошкой. Но удивительно – стены и потолки остались целы. Люди хлынули через главный и эвакуационные выходы, и все – без единой царапины, только обсыпанные серой взвесью.       – Если кто-то пострадает, будет уже не так весело, – заключил Кроули.       Он считал, что это вполне сносный девиз, чтобы придерживаться его и дальше.       – Хорошо тут ядерного оружия не держат, – проговорил Грегори, и Кроули вынужден был с ним согласиться.       2. Инчхон, Южная Корея.       Это было старое заведение, однако его историческая ценность ни для кого не представляла интереса. Оно смешивалось в рядах с другими подобными забегаловками и даже блекло на их фоне, не конкурируя с ними, а мирно уживаясь и точно зная, что корпорации фастфуда, экзотические кафе с иностранными деликатесами и строгие претенциозные рестораны будут приходить и уходить, а оно останется, непоколебимое во времени и насмешливое. Снаружи, на улице, всегда кипела жизнь, и даже если кто-нибудь из прохожих замечал это местечко и его узкую стеклянную дверь со странно оптимистической табличкой «Открыто», его, этого прохожего, тут же могло оттеснить чье-нибудь плечо или не в меру шустрый велосипед, и дверь тут же забывалась, вылетала из поля зрения и из памяти, если она вообще там когда-нибудь задерживалась.       Каждый день это заведение держало в своей душной утробе одних и тех же гостей – в основном, это были пожилые безработные мужчины неприятной наружности, толстые и в грязной одежде. Часть из них была дружна с владельцем заведения, Чо Иль-Соном, а остальные как-то, в свое время, зашли сюда по случайности, но прекрасно вписались и поэтому решили огнездиться. Они мало ели, заказывали по одной тарелке жареного мяса и тушеных овощей и растягивали ее до самого вечера. Они проводили все свое время за беседой, за обсуждением футбола и новостей и за играми, вроде шашек. Порой сюда забегала компания студентов, но они скромно садились в углу, поспешно расправлялись с едой и тут же выметались, стараясь ни привлекать к себе внимание старожил.       От валящего из кухни пара становилось жарко, во всем помещении стоял невыветриваемый запах острых специй; хилый вентилятор в углу только разгонял во все стороны горячие, как будто жирные потоки воздуха. На столах были наброшены липкие клеенки, по которым переползали мухи. Сегодня в этом заведении объявился новый персонаж – светловолосый мужчина, европеец, он расположился за стойкой, подальше от завсегдатаев, и ел лапшу с курицей. Также он взял себе стакан чхонджу, от которого на протяжении всей трапезы не отрывал левой руки. Его не трогали, и он слился с местной публикой с такой естественностью, точно с самого основания кафе тут сидел. Наверное, он не был туристом, а жил в этом городе уже давно; туристу ни за что не пришло бы в голову соваться в подобное место.       Чо Иль-Сон вышел из кухни, запер за собой дверь, отправляя свою посудомойщицу на верную гибель от перегрева, и громко, чтобы перебить все прочие разговоры, начал читать заметку из сегодняшней газеты.       Новость была очень необычной – из разряда анекдотов – что в канадском аэропорту неизвестный мужчина напал на гражданина Румынии, отрезал ему ступню садовым секатором и исчез вместе с ней да так стремительно, что охрана и полиция не сумели его отловить, и он до сих пор не найден. Далее шли ненужные несмешные подробности – о том, что румын оказался в этом аэропорту случайно, из-за неполадки в самолете, что он спешил на пересадку, когда на него напали, и что у нападавшего очевидцы отметили рыжие волосы и темные очки.       – Да как же можно отрезать ступню секатором? – спросил один из завсегдатаев, выступающий сегодня в качестве специалиста по садовым и бытовым принадлежностям. – Это невозможно!       – И что румын делал в Канаде?       – Да мало ли, может, по делам, по бизнесу! – крикнул выпускник Университета Международных отношений. – Интереснее, как это рыжий так убежал, что его не нашли? В аэропортах все строго! Мышь не проскочит.       Эта легкая газетная заметка развлекла завсегдатаев до той степени, что они могли бы и до вечера это обсуждать. Не каждый день творится что-то такое же мистическое и странное. Они спорили друг с другом наперебой, задавали вопросы и предлагали разные версии – обращаясь, как правило, к Чо Иль-Сону, чтобы тот, как хранитель мудрости данного заведения, рассудил их по честности и справедливости. Чо Иль-Сон слушал их всех с большой задумчивостью, но молчал – когда затихали остальные, он взмахивал рукой, чтобы они продолжали, и через силу, через мыслительную несостоятельность они выдавали одну версию за другой. Когда фонтан фантазии все-таки иссяк, все пожали плечами, готовые закончить мозговой штурм и вернуться к своим делам.       Тогда откликнулся европеец за стойкой. Говорил он на чистейшем корейском, на том строгом сеульском диалекте, который так любят чиновники из телевизора.       – А я бы подумал первым делом – почему именно во время пересадки.       На него воззрились с недоумением. Повисла тишина, было слышно только жужжание мух.       – Я к тому, – продолжал европеец, – что у того румына была вынужденная посадка при поломке – вряд ли о ней было известно кому-то раньше, чем за полчаса или за час, или не знаю... сколько времени нужно пилоту, чтобы договориться с базой? Словом, этот румын оказался в аэропорту ненамеренно, но его уже поджидал человек... в очках.       – Это могла быть случайная жертва, – сказал Чо Иль-Сон.       – В отсекании ступней секатором случайных жертв не бывает, – заметил европеец и затем ушел из забегаловки, оставив за еду плату и нескромные чаевые.       Более эту историю не вспоминали.       3. Порту-Алегри, Бразилия.       В дверь тихо и неуверенно постучали. Кроули распахнул ее так порывисто, что со стола взлетели листочки с конспектами, затем они плавно опустились на пол. В коридоре стоял юноша, его звали Роберто. Он был щуплый, сгорбленный и с большим носом – на носу покоились очки в тяжелой оправе, делавшие его глаза в три раза больше. Он был похож на поскучневшую стрекозу. Он как будто бы хотел что-то спросить, но не решался, и посматривал на Кроули исподлобья, засунув руки в карманы брюк и пришаркивая подошвой ботинка.       Не дождавшись никакой реплики, Кроули рявкнул на испанском:       – Никакой уборки номеров!       И захлопнул дверь. Он развернулся на каблуках и тут же поймал на себе укоризненный взгляд. От этого взгляда ему стало значительно легче.       – Ты забываешься, – проговорил Азирафаэль. – Ведь это же его комната! Он имеет право...       – Что?       – Ну, полюбопытствовать, не разнесли ли мы ее, – неуклюже закончил ангел. – Он несчастен, очень несчастен. Он вечно второй в своей студенческой группе и не знает, как это исправить. Что бы он не делал, как ни старался – он на шаг позади. А Клаудиа...       – Про Клаудию я прекрасно осведомлен, – безапелляционно заявил Кроули. – Она объективно лучше него! Пусть страдает. Она – Гагарин и Нил Армстронг, она – Луи Пастер, она – Шекспир, она, в конце концов... Его ждала стажировка в Португалии, но теперь, раз уж мы заняли его комнату, он не подготовится, не соберет все нужные документы и ни за что не сумеет обскакать Клаудию. Пусть.       Азирафаэль лениво полеживал на кровати соседа Роберто, подложив под спину подушку, вытянувшись и скрестив ноги в лодыжках. Верхние пуговицы его рубашки были расстегнуты, рукава закатаны до самого локтя, он обмахивался тонкой пачкой конспектов. Ему было жарко. Ужасно жарко и душно, и как-то по-неприятному влажно, и он страдал, потому что забыл, что человеческие тела могут так изнывать просто от того, что температура воздуха скакнула на десять градусов от привычных двадцати трех. Раньше ему не приходилось это переносить – легкий жест, и любой дискомфорт исчезал, если вообще когда-нибудь вынуждал себя прочувствовать. Теперь – нет, теперь по-другому. Нельзя было использовать чудеса – так его местоположение могли с легкостью вычислить. Кроули ему не помогал, потому что он сам сказал ему не помогать. «Надо привыкать» – вот так он обосновывал свое решение. Потом он начинал умолять и хныкать, а после, передумав, резко брал себя в руки. Кроули обещал не поддаваться ни на какие уговоры.       – Почему тебе обязательно устраивать весь этот бардак? – с жалобностью спросил Азирафаэль.       Спохватившись, Кроули опустился на колени и начал собирать раскиданные конспекты, а потом понял, что ангел говорит совсем о другом; подразумевался бардак во всем мире. Мелкие незначительные события, которые почему-то меняли судьбы многих людей в неожиданную сторону.       Пару дней назад он превратил всю воду в детском аквапарке в яблочное желе. Тем, кто в этот момент нырял с головой, повезло меньше остальных, но их, впрочем, быстро отковыряли родители и спасатели, обычно слоняющиеся возле бассейнов без дела.       – Ты знаешь, я не большой поклонник Великого Замысла, – с усмешкой сказал Кроули. – Чем больше несистематического безумия я произвожу, тем больше вероятность, что все рухнет. Перестанет действовать по своим нелепым правилам. Я придумал это, пока ты гулял по облачкам – прошло чудовищно много времени... Ты знаешь, зачем нужны теории и законы? Чтобы объяснять то, что происходит вокруг. Но также чтобы предсказывать, что еще произойдет в будущем. Если теории и законы перестанут работать, как нужно, вся твоя канцелярия ослепнет и не будет понимать, как действовать. Тогда и Второго Пришествия никакого не будет. Это план «А». Есть еще план «Б», но я искренне надеюсь, что мне не придется им воспользоваться. Но если мы говорим о бардаке... Хм. Я ведь всерьез не членовредительствую...       В дверь снова неуверенно поскреблись. Кроули побросал все конспекты на пол.       – Будь с ним вежлив, – пробормотал Азирафаэль. – И не говори с ним на испанском. Ты забываешь, что это была португальская колония.       Кроули с досадой отмахнулся от него и открыл дверь. Потом сказал на испанском:       – Знаешь ли ты, что такое «зубная паста»?       Роберто растерялся. Он не мог понять, правильно ли он расслышал или ему почудилось что-то не то.       – О, нет, я не про средство гигиены, – продолжал рассуждать Кроули. – Зубная паста, мой друг, это такая смесь зубной эмали вперемешку с кровью и слюной. Смесь эта густая и вязкая и пахнет просто ужасно. А знаешь, откуда мне это известно?       Роберто как ветром сдуло. Он передумал готовиться к переезду и решил искать убежища у друзей, так же обитающих в этом общежитии.       – Как это ты не членовредительствуешь, – подал голос Азирафаэль, когда Кроули вновь заперся. – А как же тот румын из канадского аэропорта?       – О нем не беспокойся. Он бы и так потерял свою ногу в аварии неделей позже. Но теперь все совсем по-другому, согласись?.. Судьба, фатум. Великий Замысел. Хочется думать, что я взломал всю эту систему.       Он плюхнулся на кровать Роберто, мечтательно заложив руки за голову. Теперь разглядывать его довольное лицо мешали край стола, стоящий между ними, и тюль, вздувающийся от теплого ветра с улицы.       – Куда ты дел ногу?       – Ну, теперь она находится в одном из пожарных отделений Йоханнесбурга, и все думают, что это ваза для цветов. Форма необычная, но это же типа такая фишка! Так что начальнику отделения стали дарить цветы – я считаю, это замечательно. Хотя этот начальник сам по себе – отвратительно самовлюбленный тип. Он родился в ЮАР, его отец родился в ЮАР и его дед тоже там родился, так что он думает, что у него все основания считать себя африканцем. И всегда всем непременно об этом говорит. Шутка в том, что его кожа белее, чем... – Кроули поднял голову над поверхностью стола и из-за напрягшейся шеи сказал немного глухим голосом: – чем твои прекрасные белые кудри.       Ему хотелось проверить, слушает Азирафаэль его разглагольствования или же притворяется, а сам мысленно придумывает какой-нибудь остроумный упрек. Азирафаэль, как оказалось, слушал. Он вздрогнул и машинально приправил пальцами волосы на затылке. Упрек застрял у него в горле.       4. Маршрут Рио-де-Жанейро – Рабат (с пересадкой в Мадриде).       Была ночь, так что свет в салоне приглушили. Возле кабины пилота и возле выхода что-то мигало, но это было не раздражающее мигание. Полумрак делал тишину гуще и многозначительнее. За белесым полотном облаков пробивались огни какого-то большого европейского города. Кроули не знал, что это был за город. Он бы хотел разглядеть его повнимательнее, но место возле иллюминатора занял Азирафаэль. Ангел привалился в стенке, подложив под щеку маленькую подушку и ладонь, и производил настолько сильное впечатление спящего, что Кроули почти не двигался, чтобы случайно не зацепить его и не разбудить. Но ангел не спал. Его беспокоил хаос, поэтому он не мог уснуть. Его беспокоило и то обстоятельство, что, даже сам того не ведая, он сумел вступить на эту скользкую дорожку.       Речь шла, конечно, об убийстве Метатрона, Гласа Божьего.       На Небесах это чрезвычайно всех переполошило.       А вот Кроули был доволен. Стоило ему даже мельком это припомнить, и его губы вырисовывали тонкую восторженную линию. Он хоть и не видел этого воочию, но хорошо себе представлял – красочно, чуть ли не с элементами нашумевшего американского блокбастера. Фильм, где главным антигероем был Азирафаэль.       Но существовало и кое-что еще.       – Я потерял тень, – испуганно прошептал Азирафаэль в темноте салона.       Кроули от неожиданности едва не подпрыгнул на месте.       – Что ты сказал?       – Потерял тень. Ну, знаешь... когда на меня светит солнце, позади меня ничего нет. В таком духе.       Неожиданное участие Кроули в этом вопросе еще пуще перепугало Азирафаэля. Демон нахмурился и сдвинул темные очки, устраивая их посреди рыжих волос. Потом он включил свет над ними – тусклую желтую лампочку – схватил Азирафаэля за плечи и начал его крутить под разными углами, пристально на него щурясь, словно он был книгой, слова которой невозможно разобрать. Действительно, ничего. Кроули помахал перед лампочкой. Тень его руки погладила Азирафаэля по лицу, мимолетно коснулась его губ и дразняще щелкнула по носу, прежде чем упорхнуть обратно, в бесконечный мрак. Значит, с лампочкой никаких проблем не было. Проблемы были только с Азирафаэлем.       – Как это случилось? – спросил Кроули.       Он перестал держать Азирафаэля, и тот, уже зардевшийся, смог расслабиться, опустить плечи и отдернуть на себе пиджак.       – Я не знаю, – признал Азирафаэль. – На Небесах никогда не бывает никаких теней – тогда меня это не смутило. Но вот я вернулся на Землю, а тени все нет. Я чувствую себя нормально, – добавил он, пресекая попытку Кроули снова схватить его и изучить. – Просто... это так странно... И последствия...       – А до Небес была? Возле лифта? В книжном?       – Как-то не обратил внимание, – с кривой слабой улыбкой ответил Азирафаэль.       Он покосился на Кроули.       – Как только покончим с делами, отправимся в Хиросиму. Там есть тень. Она никому не нужна, так что, наверное, никто не будет возражать, если ты ее возьмешь, – Кроули задумался, постучал пальцами по подлокотнику. – Но, если вдруг возникнет острая необходимость, я могу стать твоей тенью.       – Правда? – радостно спросил Азирафаэль, забоявшийся было, что Кроули уже никогда этого не предложит. – И ты знаешь, как это делается?       – Конечно, знаю, – огрызнулся демон.       Он искренне злился на Азирафаэля, что тот опять влип в неприятности. Конечно, потерять тень – это высшая степень хаоса, но даже Кроули до такого никогда не додумался бы. Он отвернулся и закрыл глаза.       Лампочка над ними так и не была погашена. Азирафаэлю подумалось, что лучше он будет рисовать в блокноте, чем мучить себя бесплодными попытками уснуть.       5. Дикий Запад, 1870-е годы.       Конечно, Америка была страной свободы. Но стоило признать, что, когда свободы становится слишком много, начинаются неприятности. Хотелось бы думать, что вся преступность держалась на загорелых жилистых плечах мексиканцев, но это было не правдой. Приезжающие сюда с Севера и с востока, оставшиеся тут ветераны войны, ушлые ребята с жаждой наживы и золотой лихорадкой (это был, скорее, легкий насморк, чем действительная лихорадка) тоже безо всякого обременения переступали черту закона и беззакония, потому что в сути своей законы, так уж вышло, придумывались людьми – а люди порой выдают очень глупые идеи. Если стадо коров мирно пасется, а их хозяина нету поблизости, почему нельзя угнать это стадо за собой? Почему здесь стоят банки, чьи деньги там хранятся и почему у него могут быть эти деньги, а у меня нет? Почему нельзя убить человека, который косо на меня посмотрел?.. И так далее, и тому подобное. Да, жизнь на Западе заставляла задуматься над многими аспектами американского общества.       (За много лет практики Азирафаэль приноровился набрасывать скетчи так быстро, что они буквально состояли из пары линий и нескольких небрежных штрихов, и, тем не менее, основная мысль считывалась совершенно ясно).       Он нарисовал голую скалу вдалеке и высокий разветвленный кактус. Черные комочки перекати-поля. Слева была железнодорожная станция и рядом с ней – участок шерифа. Следующий скетч, на другой странице – доска с объявлениями; бандиты, которых нужно изловить «живыми или мертвыми» за определенную награду. Награды были разными – от тысячи до десятка тысяч. Конечно, те, кто только начинал пыльную работенку охотника за головами, выбирали рыбу помельче. Потом, если все получалось, шли по пути увеличения вознаграждения. Если не получалось, скорее всего, этот горе-охотник уже подкармливал собой койотов где-нибудь в далекой пустыне. Были и профессионалы...       Азирафаэль азартно перевернул страницу, очертил ту же доску, в меньшем масштабе, а перед нею, на первом плане – спину в кожаной жилетке, требовательно приставленные к бокам руки, спутавшиеся, чуть длинные волосы над воротником рубашки и широкополую шляпу. Потом показался профиль этого персонажа – впалые щеки, крупный нос (Азирафаэль покосился на спящего на соседнем сиденье Кроули) и соломинка в зубах. Дерзкий прищур. Вертикальные зрачки.       Персонаж мнительно огляделся и сорвал одно из объявлений. Он зашел внутрь, к шерифу.       – Давно тебя не было, – сказал шериф.       У него было мощное, фактурное лицо, пусть и со слегка простоватым выражением, немного щетины. Азирафаэль понял, что против воли рисует Джима, но исправить уже ничего не мог – только обвел пожирнее пятиконечный значок, приколотый к дубленой накидке.       – Дела, – коротко ответил ему Кроули. Он положил сорванное объявление перед шерифом. – Я беру вот эту. Что о ней известно?       – А, Вельзевул. Ты не размениваешься по мелочам, – заметил ему Джим. – Ее банда свирепствовала в нескольких штатах – грабежи, убийства, взрывы. Контрабанда. Список очень длинный. Честно признаться, даже жаль, что нельзя повесить одного человека несколько раз. Похоже, она идет с севера и планирует перебраться в Мексику, через наш Техас. За нее дают десятку. За членов ее банды – от двух до шести тысяч. Можешь сначала приняться за них, тоже отъявленные негодяи. Насколько мне известно, там человек пять, не меньше. Их фотографий нет, но говорят, что рожи у них довольно примечательные.       – Я смогу привести всех, ты же знаешь.       – Знаю, но... – Джим побегал глазами, – на самом деле, ты не первый, кто интересуется этой бандой.       – Даже так?       – Да, приходил до тебя... один приезжий. Полковник. Хм... На самом деле, очень любопытный человек, я много о нем слышал. Заинтриговал меня тем, что никогда никого не убивает.       Одна из темных мохнатых бровей Кроули с интересом взметнулась наверх. Языком он переложил соломинку с одного угла рта в другой и оскалился. (Это было два разных рисунка).       – То есть, каким бы ни был преступник, сколько бы за него ни давали – он всегда притаскивает подонка живым, – продолжал Джим. – И это, согласись, впечатляет. На объявлении «или мертвым» написано с полным пониманием, что поимка бандита – это всегда очень опасное дело. Если выбирать между ублюдком и человеком, который рискует своей жизнью, чтобы законы нашей дорогой страны соблюдались как надо, я, конечно, выберу второго. Ты постоянно убиваешь. И большинство моих ребят тоже. Стреляете, не размениваясь на разговорчики. И я не против! Но этот полковник... Явно отчаянный малый. Это впечатляет.       – Я доберусь до Вельзевул быстрее, – заявил Кроули.       – Славно.       Кроули сложил объявление, отправил его в нагрудный карман рубашки и, коротко коснувшись шляпы, попрощался с шерифом. На улице он сразу же понял, как будет действовать – если банда Вельзевул объявилась в этом штате, то, скорее всего, нацелится на какой-нибудь местный банк, в том же Эль-Пасо – лакомый кусок. Возможно, полковник об этом тоже уже догадался и, скорее всего, там Кроули его и встретит. Что ж, он будет с нетерпением ждать этой встречи.       На последнем кадре был вид со спины – патронташ, не туго опоясывающий худую фигуру, сапоги со шпорами и рука, поправляющая шляпу. Неподалеку от Кроули стояла, устало склонив голову, лошадь.       6. Имст, Австрия.       В Марокко они задержались не больше, чем на пару дней. Так вышло, что в Рабате было очень солнечно, ярко, и наличие в таком месте существа без тени вызывало у местных некоторые вопросы. Не всегда становилось ясно, в чем суть – просто, глядя на Азирафаэля, люди начинали чувствовать подвох. Неприятный, жуткий подвох, которой усиливал необъяснимую тревогу. Его одежда тоже не отбрасывала тени, а вот предметы, которые он держал в руках – еще как. Было странно наблюдать за тенью кувшина, беспечно плывущей по асфальту. Как только это было замечено, Азирафаэль заложил руки за спину и бродил с мученическим выражением лица. Что причиняло ему большую боль – то, что солнечные лучи проходили сквозь него и он потерял весомую часть своей сущности, или невозможность потрогать понравившуюся посудину или книжицу, или фрукт – было не совсем понятно. Кроули не планировал в этом разбираться.       На второй день Рабат остался таким же солнечным, как и прежде, но гравитация в нем немного изменилась: половина города обнаружила себя подпрыгивающими при каждом шаге примерно на два метра, а вторая половина – прижатой к земле непреодолимой тяжестью и унынием, сопутствующим данному обстоятельству. Как только Кроули с Азирафаэлем вылетели из Рабата, все вернулось к норме.       Почему-то именно в Имсте Азирафаэль почувствовал гнетущее желание высказаться. Он считал, что молчал уже достаточно долго. Зачем в чем-либо объясняться, если все было и так понятно? Они прекрасно умели общаться шифром, и Азирафаэль прекрасно этот шифр понял – ну, какая тогда разница, что он понял не сразу? Что нафантазировал? Посчитал, что их беседа идет о другом? Он же быстро сориентировался, и в итоге они пришли к благополучному исходу. Зачем в чем-либо объясняться?       Он считал, что молчал уже достаточно долго. Если Кроули так любит несистематическое безумие, то почему бы не подкинуть ему еще один случай? Безнадежный, почти клинический.       В Имсте моросил мелкий дождь. Он начался после неприятной духоты, принес немного прохлады и горного ветра и, в целом, очень шел облику города. Серое небо контрастировало с насыщенно-зеленой листвой деревьев – она была пышной, подобно кучевым облакам, – мокрая брусчатка улиц потемнела, напоминая беззвездную ночь, она стала скользкой. Дорога, по которой шли Кроули и Азирафаэль, заворачивала между строгими двухэтажными домами и высокими деревьями довольно круто, лихим серпантином. Нужно было спуститься, а там, внизу, был бар. Азирафаэль шагал осторожно, поскольку ему казалось, что с его тонкой плоской подошвой есть все шансы упасть. Иногда он поднимал голову и видел под собой океан взволнованной ветром зелени и тонущие в нем крыши домов, остроконечные башенки собора. Откуда-то доносился шум взбудораженной дождем горной реки.       Он шагал так медленно, что картинка окружающего их города стала статичной. Она прилипла к его глазам, как если бы была на отвороте его век. Околонемецкий стиль архитектуры маячил строгими белыми кубами с коричневыми пересечениями. Людей вокруг не было. И почему-то именно в этот момент ему подумалось, что объясниться – это хорошая идея.       – Я сделал все, как нужно, – начал он немного запыхавшимся голосом.       На то, чтобы спускаться, у него уходило много физических сил. Да и моральных тоже.       Шедший впереди – ниже – Кроули обернулся к нему.       – Да, я сделал все, как нужно, – подтвердил Азирафаэль. – Ты передал мне пулю, я понял, что от меня требуется, и все сделал. Все прошло как по маслу. Ты это знаешь. Поэтому мы здесь.       – Ну, очевидно, – пожал плечами Кроули.       – Не перебивай меня... Пожалуйста. Хм. Я хочу сказать... Хм. Тот наш разговор... перед тем, как я ушел с Метатроном. Было необходимо такое понимание, которое между нами никогда прежде не достигалось. Я говорил. Я думал, я говорю в пустоту. Или с каменной стеной, и ничто не пробило бы эту стену. У тебя было такое выражение лица...       – Ангел, не важно, что ты говорил. Важно, как ты это говорил, – Кроули коснулся виска. – Язык тела и все такое. Я прекрасно понял, что происходит.       – Язык тела, да, кгхм. Ну, я не был уверен. Я знал, что ты не можешь не понять, но я не был уверен. Это было тяжело. А потом, когда ты заговорил... Тогда уже я не мог понять: понял ли ты?.. Ох, это так тяжело.       – Да нет, я прекрасно все понял еще до того, как ты вернулся от Метатрона. Когда Нина и Мэгги зашли, чтобы «поболтать по душам». – Демон презрительно усмехнулся. – Метатрон специально подослал их ко мне. Небось, совсем нас за идиотов держит. Держал, – поправился он не без удовольствия.       – Может быть, он и не далек от истины, – пробормотал Азирафаэль. – Нет, мой дорогой, к тебе нет никаких претензий, но я... Когда ты передал мне пулю, до меня дошло, что ты говорил. Все, что ты говорил. А до этого... Хм. Я воспринимал твои слова буквально и...       – Че-го? – с насмешкой протянул Кроули. Он как будто услышал лучший в жизни анекдот. Азирафаэль густо покраснел. – Ну, да, я опять вроде как упрашивал тебя уйти со мной... Я уже и не помню, что я там плел. Но контекст был немного другой, уж по этому гротеску ты должен был увидеть, что я разыгрываю спектакль. Ты же увидел?       – Конечно, хм, да. Когда ты передал мне пулю.       – Чего? – снова спросил Кроули, но уже с совершенно другим выражением.       Он застыл посреди улицы и уставился на Азирафаэля. Наверное, шокировано – за очками было не разобрать.       – Это как-то совсем поздно. Я тебе такую речь толкнул, на десять минут точно, а ты... ты поверил? Ты все то время верил?       Было трудно произнести то, что Азирафаэль собирался, глядя Кроули прямо в лицо.       – Даже когда ты поцеловал меня, я воспринял это буквально. Ну, через пару секунд до меня все дошло, но...       Тут уже Кроули смутился, отвернулся, вжав голову в плечи, спасая горячую шею от мелких капель.       – Поцелуй, да уж... Моя ошибка. Не сочинил ничего умнее на тот момент. К тому же, мне показалось, это отлично завершит мой спектакль... А-аах вот почему ты заговорил о прощении! – вдруг озарило его. – А я-то думаю... Это немного не вписывалось в сценарий. Там действительно было, что прощать... Тебе, как ангелу, это было, наверное, вдвойне противно. Я мог бы ограничиться объятием, подбросить эту чертову пулю в карман или... А я все думал про твой рот и ничего не мог с собой поделать – удачней места не нашлось. Но я решил, что если перемещу пулю сразу тебе в рот, то это станет для тебя очень неприятным сюрпризом… И это могло бы нас выдать. В стрессовых ситуациях я плохо соображаю. Ладно, Азирафаэль, ты не виноват. Главное, что все закончилось хорошо, верно?       Азирафаэль почувствовал, что что-то ледяное зашевелилось в его груди. У него свело мышцы горла, и он не смог ничего ответить.       Преодолев скользкий серпантин, они спустились к главной улице. До бара оставалось рукой подать, всего пару домов. Азирафаэль внезапно осознал, что не хочет туда идти – сейчас. Если сейчас они туда зайдут, этот разговор прервется и никогда больше не возобновится. Недосказанность его измучит.       Он огляделся по сторонам – почти никого и не было, только велосипедист позвякивал колокольчиком вдали, – схватил Кроули за рукав и втянул его в пространство между домами. Это был мрачный переулок – на возвышающихся над ними стенах не было окон, только гладкая кирпичная кладка. Посвистывал сквозняк.       Кроули не сопротивлялся и позволил прижать себя к одной из этих стен. Или, вернее, «позволил поставить себя возле», потому что Азирафаэлю не хотелось делать резких движений. Ничего грубого. Его руки, когда он касался Кроули, странным образом горели и покрывались мурашками одновременно. Он не подходил ближе, чем на шаг, но мысль о том, как носки его ботинок будут касаться стены, была очень навязчивой. Он представлял, что Кроули очень острый сам по себе и не смягчит твердость стены. Если он отогнет плечи, его лопатки просверлят кирпич насквозь.       – Ангел, – только и сказал Кроули.       По его интонации было трудно понять, что он имеет в виду.       – Я не к тому это все начал... – снова сбивчиво проговорил Азирафаэль. – Дескать, это какая-то нелепая ошибка, чтобы ты посмеялся и... Смешно, не спорю. Смешно. Как ты подумал, что я буду ждать тебя в Германии? Я ждал тебя в Корее. Смешно, что мы подумали о разном. Но такое часто происходит. До меня дошло, что ты говорил, только когда ты передал мне пулю. Она металлическая на вкус – конечно. От нее вяжет язык. А до этого... Хм. Ты был так убедителен.       – Это было шоу для Метатрона. Он ведь подслушивал. Поэтому мы говорили шифром, – напомнил Кроули.       – Ты был так хорош, – вдруг горячо выдохнул Азирафаэль. – Конечно, ты же демон. Но как же ты хорош... Наверное, на твоем фоне я казался нервным и дерганным.       – Нет, ты тоже был очень хорош, – ответил Кроули, откинув голову и заерзав по стене. – Принял все за чистую монету, но все равно поддерживал иллюзию нашей ссоры. Ты отлично справился. Мне понравилось, как ты сказал: «Ничто не длится вечно». Я чуть не поверил. Потом я вспомнил – ты не любишь свой книжный. – Азирафаэль потупился, и Кроули продолжил: – Старый книжный сгорел. Адам вроде как вернул его, но чувство фальши осталось. Да, знаю. У меня было так же с машиной. Но мне понравилось, как ты это сказал. Так что ты отлично справился. Разумеется, ты был дерганным – но в меру. Это была естественная дерганность.       – Спасибо, но я... Речь не об этом. Я хотел сказать совсем о другом.       – Так говори! – нетерпеливо бросил Кроули. – Ты все вспоминаешь тот разговор... Все прошло отлично! Забудь об этом! Если ты чувствуешь себя идиотом, потому что что-то не так понял – какая разница? Все уже позади! Единственный свидетель этого разговора мертв. Но даже он ничего не заподозрил, раз все-таки позвал тебя в лифт.       Азирафаэль вздохнул, а потом прямо посмотрел в глаза Кроули. Он надеялся, что тот тоже смотрит на него, не отводя взгляда в сторону.       – Я не просто чувствую себя идиотом, Кроули... Я как будто застрял в этом. Застрял в твоих словах. Про то, что Гавриил и Вельзевул смогли и мы сможем. Про то, что ты бы хотел провести остаток вечности вместе. Про то, что мы можем быть «нами».       Кроули приоткрыл рот, чтобы что-то вставить, но отдернул себя.       – Да, ты и прежде так говорил, – сказал Азирафаэль.       Ноги его уже не держали. От волнения потряхивало, и ему показалось, что, если он немедленно не найдет точку опоры, его ослабевшие колени подогнутся сами собой и он просто рухнет на землю. Он поставил ладони по обе стороны от головы Кроули, замыкая демона в этой ловушке.       – Ты и прежде так говорил. Но потом ты поцеловал меня, и все приобрело другой смысл. И я подумал: так вот что ты имел в виду! Прошла всего секунда. После этой секунды я почувствовал металлический привкус пули и понял, что ты имел в виду совсем не это, что это было только игрой на публику. Да, это было хорошо – у нас был план. Не просто глупые эмоции и ссора. Но теперь я постоянно об этом думаю – о другом смысле. О поцелуе. Это не выходит у меня из головы. Я застрял.       Он оторвал одну руку от стены и бережно коснулся внешней стороной пальцев щеки Кроули.       – Я бы хотел, чтобы ты сделал это снова, – сказал он очень тихо, он не был уверен, что Кроули его услышал. – Или позволь мне самому... Я так сильно люблю тебя. Так сильно и так давно.       Он и сам не заметил, как начал медленно подаваться вперед – его мысли были такими навязчивыми и яркими, как будто все уже произошло.       Но ничего не произошло. Кроули снова заерзал и сказал:       – Ну, да. Ладно. И я тебя тоже. Очевидно. Но. – Он перехватил руку ангела у своего лица и мягко отвел ее в сторону. – Это не входило в мои планы. То есть… – Он прочистил горло и немного отодвинулся. Азирафаэль стоял все еще слишком близко. – То есть, конечно, суть моего плана состоит в отсутствии всякого плана, и я горжусь тобой, что ты... способен на такой хаос, но это, – он оттолкнулся от стены и выпрямился, вынуждая Азирафаэля сделать шаг назад. – Это уже слишком. Я понимаю, что ты... Но тот поцелуй... Откровенно говоря, это же был не поцелуй. Это была просто передача пули.       Азирафаэль поник и посерел. Из-за дождя некоторые пряди его волос намокли и прилипли к лицу, это зрелище было жалким.       – Я думаю, нам нужно хорошенько выпить, – проговорил Кроули заискивающе. – Мы же шли выпивать... Нужно надраться до беспамятства, и тогда вся эта дурь сама выветрится. М? Как тебе идея?       – Пошли, – ответил Азирафаэль, еле ворочая языком от обиды.       Но сам он словно вплавился ногами к земле.       7. Загреб, Хорватия.       Признаться честно, никакого Загреба больше не существовало. Вместо города с практически девятисотлетней историей было поле растительности – множество ярких цветов и непроходимые заросли, издали они напоминали колючки, застрявшие в длинной собачьей шерсти. Шрам пересохшей реки делил это поле на две части, и во второй части, там, где прежде находился центр хорватской столицы – лес. Деревья в нем были изумительно тонкие и вытянутые, с красноватой корой.       Ответственность за исчезновение Загреба нес только Азирафаэль.       После Имста Кроули долго не мог оправиться от впечатления. Он был удивлен потенциалу Азирафаэля – потенциалу создавать хаос из ничего. Его собственная фантазия иссякла еще в Бразилии, но он и прежде обращался к случайным людям за помощью. Мечтания людей неизменно приводили мир к беспорядку, а вот теперь еще – Азирафаэль. Как оказалось, ангел в этом нехитром ремесле обладал истинным талантом. Но сам он был как неограненный алмаз. Хаос выходил у него совсем нечаянно – потерять тень целенаправленно было невозможно, так же, как и влюбиться в лучшего друга, демона. А когда Кроули принимался выспрашивать у него детали их следующего дельца, он лишь отмахивался и говорил что-нибудь скучное.       В последние дни Азирафаэль стал чрезвычайно угрюмым и расстроенным – по всей видимости, дурь, засевшая в его голове после их наигранной ссоры, упорно не выветривалась. Заметив его настроение, Кроули, шутки ради, посоветовал ему принять буддизм и отказаться от всяческих желаний – достичь нирваны. Он сказал это посреди площади Бана Елачича, по дороге в Горный Град. С Илицы доносился автомобильный шум, а заходящее солнце ослепительно отражалось в окнах домов. Вокруг кучковалось много туристов, то и дело приходилось огибать истового любителя резко замереть, чтобы сфотографировать какую-нибудь достопримечательность, уже категорически уставшую от такого внимания. После столкновения с одним таким фотографом – пожилым немцем в панамке и с массивной камерой – Азирафаэль раздраженно фыркнул:       – Желания... Все, чего я сейчас хочу, это побыть в тишине и покое.       Пока он это выговаривал, челюсть у него была очень напряжена, а щеки немного тряслись.       Кроули понял все по-своему – он с нетерпением вцеплялся в каждое слово Азирафаэля, чтобы высечь из него новую безумную искру, так что, изловив это слово, поторопился все исполнить. Загреб исчез за секунду. Все его жители могли теперь обнаружиться раскиданными по разным городам мира и по космическим станциям, а его мэр – следящим за скоростным режимом на главном шоссе возле новозеландского Окленда. Последнему, впрочем, было не на что жаловаться.       Когда исчез памятник и фонтан и когда привычные городские желтизна и бежевость зданий сменились буйной растительностью, Азирафаэль встал, как вкопанный, и несколько раз проморгался, не веря своим глазам.       Тем временем Кроули, отдуваясь, привалился к ближайшему валуну.       – Малость не рассчитал силы, – объявил он.       – Зачем ты?.. – начал Азирафаэль и вдруг осекся.       Тишина этого места обступила его и проникла внутрь – он в ней затонул. Потом стало очевидно, что эта тишина не абсолютна – изредка в нее пробивались птичье пение и шорох ветра. Азирафаэль рассудил, что даже ангельский голос не смеет прерывать это безмолвие, не имеющее ничего общего с безмолвием природы, сотворенной Богиней. Это была крошечная часть того мира, который создавал Кроули – в нем, конечно, не оставалось места для порядка, но это еще не значило, что в нем не найдется места красоте и умиротворению.       «Нирвана, значит», – подумалось Азирафаэлю мельком. Он молча опустился на камень рядом с Кроули; камень, пусть и находился тут всего минуту, был уже изрядно прогрет солнечными лучами.       Кроули снял очки, смахнул с них городскую пыль и после нескольких секунд размышлений разрешил положить голову ему на плечо.       8. Дикий Запад, 1870-е годы.       Жители Эль-Пасо были уже прекрасно осведомлены о прибытии банды Вельзевул – шестеро неотесанных бандитов, оккупировавших салун и бродивших по улицам с видом, словно они все держат под своим тотальным контролем, не смогли остаться незамеченными. Брать их, впрочем, никто не решался. Попался один бедолага, который прельстился на вознаграждение, но он был пристрелен ровно через две секунды после того, как появился в поле зрения Вельзевул.       Вельзевул не походила на главу банды – это была маленькая женщина с поскучневшим взглядом и дряблым ртом, с одеревеневшей спиной и отсутствием всякой любви к гигиеническим процедурам, так что неподалеку от нее обязательно парила парочка мух. (Азирафаэль, прыснув, изобразил жирненьких мушек рядом с ее головой). Однако своей свирепостью и саркастической вкрадчивостью она умудрялась держать всех в страхе; шваброобразный бледный Хастур, приземистый Лигур, горбатая, мерзко скалящаяся Дагон, несколько утонченная Шакс и задумчивый, явно чего-то вечно замышляющий Фурфур – все беспрекословно ей подчинялись и вверяли себя под ее командование, и, пожалуй, поступали совершенно правильно, ведь с ней они сумели удачно пересечь Северную Дакоту, затем Южную Дакоту, Вайоминг, Небраску, Оклахому и оказаться в Техасе, в пути преобразовавшись в огромное многорукое, многоголовое колесо, давящее всех на своем пути (этот абстрактный рисунок получился похожим на индийского бога, и Азирафаэль оторвался от своего блокнота и спросил у Кроули, нет ли у них в планах посещения Индии; Кроули пообещал над этим подумать).       Прибыв в город, банда облюбовала один из заброшенных домов – его владелец словил шальную пулю в прошлом месяце, – и Вельзевул предпочитала отсиживаться там, а остальные ее подельники свободно бродили, где им вздумается, и неизменно заканчивали свой день в салуне – там Кроули их и нашел.       Кроули не стал лезть на рожон и решил проследить. Он встал у входа, возле одной из деревянных подпорок, лениво облокотившись на нее, и для верности надвинул шляпу на глаза (после рисования преступной своры было приятно вернуться к чему-то настолько подробно знакомому. Азирафаэль легко очертил фигуру, свисавший с патронташа кольт и торчащий из-под полей шляпы острый подбородок). Наблюдая за бандой, Кроули заметил еще одного человека, тоже немного отличающегося от местной публики. Это полковник – понял он. Тот самый, который никого никогда не убивает. (Азирафаэлю и прежде приходилось себя рисовать, но здесь, рисуя себя от лица Кроули, он сделал это небрежнее обычного. В этой небрежности – как он надеялся – таилась некоторая привлекательность).       Безо всякого опасения полковник приблизился к расположенной у стойки банде. Кроули наблюдал за развернувшейся сценой с любопытством.       Полковник достал из своего пиджака трубку и попросил у банды огонька. Повернувшийся к нему Лигур дерзко ответил, что у них ничего такого не водится. Это было ложью, поскольку сейчас они дымили не хуже мчащего через всю Америку паровоза.       – Хм, – только и сказал полковник.       Он достал спичку и чиркнул ею о плечо Лигура. Вспыхнул огонек, полковник устремил его в свою трубку. Банда, несколько изумленная подобной наглостью, тут же вскочила из-за стойки и сгрудилась вокруг полковника. Полковник ухмыльнулся им одной половиной рта и отогнул полу пиджака, демонстрируя свой кольт. Вряд ли одна такая пушка стала бы настоящей угрозой для пятерых отъявленных мерзавцев, однако – Кроули это понял – полковник все замечательно рассчитал: банда готовится к крупному делу и не станет нападать на него сейчас, потому что одно маленькое убийство обернется огромной проблемой для всей их операции. Они лишь надменно вздернули подбородки и отправились прочь из салуна; когда они проходили мимо Кроули, тот опустил голову, коснувшись шляпы.       Но затем, после их ухода, он поднял блестящий змеиный взгляд на полковника. Первым его порывом было подойти и узнать полковника поближе, но он сдержал себя – им следует держаться порознь, ведь их цели совпадают, и будет совсем досадно, если они начнут сражаться друг с другом вместо того, чтобы охотиться на преступников...       9. Хиросима, Япония.       Когда Кроули впервые это упомянул, Азирафаэль не воспринял серьезно. По большей части он думал о словах «я могу стать твоей тенью». Прокручивал их снова и снова, представлял, как это будет и как это может чувствоваться, все озирался на землю вокруг себя, примеряясь, и от этих мыслей его переполняло восторженное предвкушение. В его воображении это выглядело гораздо весомее, чем «И я тебя тоже. Очевидно», сказанное в Имсте, но, наверное, потому, что все, что было произнесено в Имсте, теперь вспоминалось ему с привкусом горечи и досады, с ощущением безвозвратности момента.       В таких условиях он даже порой радовался, что потерял тень.       Но его радость быстро подугасла в аэропорте Дубровника – Кроули покупал билеты в Токио. Ничего не объясняя, просто ставя перед фактом. Азирафаэль надеялся, что одним Токио все и ограничится, но он старался не тешить себя иллюзиями.       За весь путь они не поднимали эту тему даже вскользь, не спорили, не обсуждали, даже не касались назревшей проблемы с тенью, хотя Азирафаэль часто порывался начать. В самолете он ерзал на сиденье так, что вызывал беспокойство у стюардессы, и она часто подходила к нему с вопросом, все ли в порядке. У Азирафаэля от страха неприятно колотилось сердце, потели ладони, и все, что он мог из себя выдавить – это жалкая улыбка и заверения, что да, он просто боится летать. Он просил прохладной воды, но не мог сделать ни глотка. Кроули косился на него с недоумением и ничего не говорил: наверное, решил, что это нормальное состояние для существа, которое утратило собственную тень и разгуливает без нее черт знает сколько времени. Но сейчас они все исправят, и Азирафаэлю станет лучше.       Пейзажи, открывшиеся по маршруту Токио-Хиросима, были очень красочными и живописными, но Азирафаэль ничего из этого не запомнил. Он был охвачен каким-то необъяснимым животным ужасом, но он так и не смог выразить его словами, объяснить тот инстинкт, что горел у него в голове – инстинкт, который говорил ему, что нельзя делать то, что они собираются. Это уже не хаос, а издевка над миром, над самой сутью мира. Не может же Кроули этого не понимать?       Завидев издали белые ступени, Азирафаэль вцепился в руку Кроули, останавливая его.       – Нельзя, – просто сказал ангел.       – Что? Почему? Что еще за суеверия?       – Это не суеверия. Лучше пошли отсюда. Просто забудем об этом. Со мной все будет нормально.       Кроули накрыл его нервно сцепленные пальцы своей ладонью.       – Я не знаю, что ты там себе успел навоображать, но это совсем не так страшно, как ты думаешь. Это только кажется страшным, но посмотри вокруг – какой прекрасный цветущий город. Он переродился. А это, – он кивнул на ступени, – это только отпечаток старой жизни. А если Он вернется, даже это перестанет иметь значение.       – Есть масса других способов... – пробормотал Азирафаэль.       Спорить было бесполезно. Большая часть его разума уже поддалась словам Кроули, и он подумал – действительно. Ему самому ничего про это неизвестно, а Кроули должен знать больше, это по его части.       Но когда Кроули осторожно взял тень со ступеней и когда он поднес ее к Азирафаэлю, и когда он обрушил ее на Азирафаэля, стало вдруг совершенно ясно – в этот раз прав был ангел.       Кроули полагал, что должен быть какой-то период привыкания, адаптации... кажется, существовали вещи, к которым невозможно привыкнуть.       Пора было отправляться в Америку, но состояние Азирафаэля не располагало к перелету. Вообще ни к чему не располагало – он побледнел, под глазами у него залегли синие круги, лицо приобрело отрешенное выражение. Он цеплялся за Кроули, и тот даже сквозь одежду чувствовал, какие у него ледяные пальцы. Тень надежно и покорно приросла к ангелу – скользила следом, пока Кроули отводил его в отель. Приходилось держать его, он еле поднимал ноги и ему постоянно требовался отдых, он приваливался ко всему, что попадалось под руку, и прятал виноватые глаза.       – Нужно просто подождать, – сказал Кроули.       На ресепшене отеля он даже задерживаться не стал. Просто щелкнул пальцами и повел Азирафаэля к лифту, а сзади них по воздуху плыл электронный ключ-пропуск. В номере он бережно усадил Азирафаэля на двуспальную кровать, снял с него пиджак и ботинки – ангела болтало в его руках, как тряпичную куклу, – и отдернул одеяло. Он засуетился, делая все возможное для удобства. В номере было темно, пробивался только свет из зданий напротив. Кроули решил, что одной ночи хватит, чтобы восстановиться.       Но прошла ночь. И следующий день прошел, и где-то ближе к сумеркам Кроули ощутил первый укол сомнения – Азирафаэль спал без перерыва, почти не двигаясь, только вымученно стонал во сне. Даже когда тени не было, она все равно каким-то образом на него воздействовала.       Ближе к полуночи Кроули мягко разбудил его, тронув за плечо. Азирафаэль медленно поднял веки. Его ресницы вздрогнули, когда он увидел склонившегося над собой демона.       – Как ты?       – Избавь меня от этого, – ответил Азирафаэль. – Если можешь.       – Ты уверен? Может быть, потерпишь еще немного? И привыкнешь. И она будет частью тебя.       – Нет, я не хочу. И она не хочет, – тихо произнес ангел. – Это такой инфернальный ужас, ты себе даже представить не можешь.       – Прости меня, – вдруг сказал Кроули. – Я не знал. Я думал, все уже изменилось и давно забыто.       – Ничего, мой дорогой.       Кроули забрал у него тень и тут же покинул отель, отправившись к белым ступеням. Он старался держаться освещенных улиц. Тень спокойно и мирно лежала у него на руках, дожидаясь, пока ее вернут, и от ее присутствия Кроули ничего не ощущал, абсолютно ничего, никакого инфернального ужаса. Он не донес ее до ступеней, потому что на половине пути ему попалась Смерть, и он безропотно передал тень ей. Смерть ему сказала, чтобы он больше не баловался с такими вещами.       К утру самочувствие Азирафаэля улучшилось, но первыми его словами все равно были: «Конечно, Кроули, я тебя прощаю».       10. Аэропорт Нарита, Токио.       – Дьявол, что же я наделал.       Несмотря на поток людей, упорно утягивающий их к выходу на посадку, Кроули вдруг замер и словно на ослабевших ногах поплелся к подоконнику – в зале ожидания все места были заняты, но он в любом случае предпочел отсесть подальше от толпы. Охранник, который вздумал предостеречь его от этого, неожиданно свернул и пошел по совершенно другому направлению.       – Что ты наделал? – спросил Азирафаэль.       Он думал, они говорят об одном и том же.       Кроули сгорбился. На фоне окна, за которым аккуратно разворачивались гигантские авиалайнеры, он казался маленьким и слабым, и Азирафаэлю на мгновение захотелось погладить его по плечу и по спине, ласково взъерошить волосы, но он сдержался.       – Я предотвратил цунами, – сказал Кроули. – Знаешь, на островах Рюкю. Должно было погибнуть человек двадцать. А я его предотвратил. Было что-то вроде подводного толчка, поднялась волна, а потом она просто... угасла, не добравшись до берега. Я и не думал, что у меня получится.       Глаза Азирафаэля расширились от изумления.       – Как ты это?.. Зачем?..       – Разрушаю Божественный план. Что теперь сделают эти двадцать человек – одному... хм... Никому не известно. Я Её опережаю. Пока Она пытается залатать те дыры, что я сделал в Марокко и Хорватии, без Её надсмотра остается весь остальной мир. Я помешал убить двадцать человек. Ну, надо же.       – Ты становишься сильнее, – сказал Азирафаэль.       – Нет... Нет, я так не думаю. Здесь нужно грамотно распределять события – начинать с малого. Представь себе, что ты сидишь в лодке посреди озера – мелкое неосторожное движение раскачивает эту лодку. И вот ты пытаешься удержать равновесие. Некоторые твои действия действительно приводят к уменьшению колебаний, а некоторые... Настолько хаотичные, резкие и испуганные, что по итогу ты просто переворачиваешься в воду.       – То есть в конечном счете ты просто пойдешь ко дну?       – С чего бы? Я умею плавать, – отмахнулся Кроули, и по его выражению было не ясно, отвечал он на аналогию, на буквальный смысл или же просто шутил.       Азирафаэль промолчал, разглядывая его. Раньше, когда Кроули совершал что-нибудь хорошее, в нем разгоралась искра восторга и гордости – к сожалению, теперь он лучше знал, как это называется.       – Надо как-нибудь порыбачить вместе, – заключил Кроули. – Вернемся сюда, возьмем лодочку и наловим радиоактивной рыбы. Вот смеху-то будет.       11. Маршрут Токио – Абуджа (с пересадками в Ханой, Мумбаи, Дубае и Дохе).       После Хиросимы Азирафаэль по-прежнему выглядел нездоровым и уставшим, слегка нервозным, поэтому Кроули, видя его состояние и остро ощущая свое участие в этом, вызвался исполнить любой его каприз. Даже когда Азирафаэль отказался лететь в Америку, чтобы решить некоторые проблемы в Нигерии – случалось там нечто такое, что всегда его сильно смущало, – Кроули без промедления согласился. Теперь, когда Кроули мог совершать добрые дела на глобальном уровне, его хаос грозился приобрести неожиданные масштабы. В конце концов, это был обреченный мир. Неприятностями и дурными поступками его уже не удивишь, а вот чем-то хорошим...       Было около десяти утра, когда самолет набрал высоту и выровнял свой полет. В бизнес-классе все было спокойно. Азирафаэль мечтательно любовался облаками, упиваясь пустотой в своей голове, легкой и долгожданной, потому как последние пару дней его мысли с болезненной навязчивостью возвращались к белым ступеням. Он проживал последнюю секунду бывшего обладателя той тени снова и снова, и снова. Оказалось, что секунда может быть бесконечно длинной.       Но вот, секунда наконец прошла, Азирафаэль запрятал ее глубоко в свою память и уже думал о том, что его ждет в будущем, о Нигерии и об Америке. В этот момент его ладонь, лежащую на подлокотнике, накрыла горячая рука Кроули. Он тихо вздохнул и не стал оборачиваться, представляя, что это прикосновение – вполне обыденная вещь. Кроули погладил его большим пальцем по костяшкам, медленно, словно раздумывая, а потом стиснул чуть крепче и потянул к себе.       – Пошли.       – Куда? – растерялся Азирафаэль.       Кроули молча поднял его и быстро повел по проходу. На них никто не обратил внимание, и, когда Азирафаэль споткнулся о чью-то выставленную ногу и громко ойкнул, никто даже не поднял глаз.       К концу пути в действиях Кроули проскальзывала уже маниакальная решимость. Или – что тоже вероятно – он просто храбрился, будучи совсем не уверенным в том, что делает. Он втащил Азирафаэля в туалет, запер за ними дверь.       Несмотря на то, что это был туалет бизнес-класса, для двоих тут было тесновато. Играла легкая музыка, и от этой музыки вся обстановка вокруг выглядела нереалистичной.       – Времени нет, поэтому слушай меня внимательно, – зашептал Кроули. – В Нигерии, так и быть, делай, что хочешь, но не задерживайся там слишком долго. На все тебе максимум два дня. Потом все-таки отправляйся в Америку, в Лас-Вегас, и встреться там с Ним. Возможно, там будут твои бывшие коллеги, но тебе их нечего бояться. Главное, поговори с Ним. Убеди его как-нибудь не совершать... не устраивать Суд. Может быть, тебя он послушает. Если нет, то приступаем к плану Б.       – Подожди, – испуганно перебил его Азирафаэль. – Почему я? А ты куда?..       Кроули опустил голову и выпятил челюсть, все еще раздумывая.       – Твоя взяла, – сказал он наконец. – Я стану твоей тенью. Лучше, если ты будешь с тенью в Лас-Вегасе.       – Что, сейчас? Правда? – воскликнул Азирафаэль, даже не пытаясь сдерживать радость.       После того, что он пережил, это была действительно хорошая новость. Он даже подался чуть вперед, чтобы прикоснуться к Кроули.       – Сейчас, – раздраженно ответил демон. – Так что меня какое-то время не будет. Не натвори глупостей.       Резким движением он вжал Азирафаэля к запертой двери и вдруг материализовал свои черные крылья. Они были огромные, и, когда Кроули рефлекторно попытался их расправить, маховые перья зацепили пару флаконов с мылом – послышался грохот.       Задержав дыхание, Азирафаэль бегал глазами по нему и по его восхитительным крыльям и старался подробно запомнить это мгновение – он не знал, когда в следующий раз увидит Кроули, но от происходящего его охватывал восторг, глубокий, почти экстатичный, и он перестал о чем-либо задумываться. Сейчас Кроули исчезнет... Прежде, чем это произошло, Азирафаэль обхватил ладонями его лицо, затем снял с него очки и отложил их, не глядя, куда-то, наверное, в раковину. Кроули нахмурился.       – Что ты делаешь? – спросил он.       – Облегчаю тебе задачу.       Азирафаэль крепко обнял его, повиснув у него на шее, потом переместил одну руку на спину, под крылья, а потом понял, что просто беспорядочно трогает его и не может остановиться. Его обычно мягкие, деликатные прикосновения становились сильными и жадными по мере того, как много он успевал ощутить – тепло от тела Кроули и запах его кожи. Он был одурманен всем, что чувствовал, и ему хотелось еще больше. Он зарылся пальцами в короткие волосы на затылке, погладил между лопаток, откуда росли крылья, и заметил, как Кроули выгнулся ему навстречу. Восторг приобрел почти хищную форму.       – Это ни черта не облегчает мне задачу, – выдохнув сквозь сжатые зубы, проговорил Кроули.       Он немного отстранился, посмотрел Азирафаэлю в глаза и вдруг действительно исчез.       Через тело Азирафаэля прошла горячая волна, он содрогнулся и спустя какое-то время обнаружил себя вцепившимся в раковину и хватающим ртом воздух. Короткий миг смущения сменился беспокойством, и ангел огляделся вокруг себя.       Тень была. Она теперь повсюду была рядом с ним.       12. Абуджа, Нигерия.       От Кроули остались только его очки и одно небольшое, с указательный палец, перо. Азирафаэль взял их с собой; перо он аккуратно, чтобы не помять, вставил в нагрудный карман пиджака.       В аэропорту в Дубае, во время третьей пересадки, к нему подошла молодая девушка – наверное, лет шестнадцати, ее родители ждали ее неподалеку – и спросила, чье перо он с собой носит. У себя дома, в Сербии, она ухаживала за соколом по имени Кинжал, и ее в целом интересовала орнитология.       – Это ворон? – предположила она по-английски.       – Да, – ответил ей Азирафаэль, решив не уточнять, что перо на самом деле принадлежит змее.       Это было бы очень странно.       В Абудже он надел кроулевские очки – солнце здесь не грело, а обжигало, и глаза от него резало болью. В висках ныло. Очки поначалу были ему малы, но быстро стали впору; иногда приходилось их сдвигать, чтобы в очередной раз удостовериться, что тень по-прежнему плывет за ним. Тень была неестественно черной.       На одной из главных улиц он завернул в магазин турецких сладостей и встал под хиленьким вентилятором. С потолка свисали липкие ленты, на которых вяло шевелили лапами умирающие мухи. Запах тут держался насыщенный, приторный. Азирафаэль с интересом разглядывал витрину – рахат-лукум с различными вкусами, баклаву, пишмание, кадаиф – выбор был большой. В такую жару не хотелось есть, но вид ему нравился. Парадоксальным образом эта маленькая турецкая лавочка напоминала ему его старый книжный; не тот, в котором сейчас хозяйничала Мюриэль, а именно старый, до пожара. Сам пожар он, конечно, не застал, но, судя по реакции Кроули, это была вещь более, чем ужасная. Наверное, все книги сгорели, а обложки поплавились. Мир в тот день тоже чуть не сгорел, поэтому и его восстановленная версия казалась лишь жалкой копией. Только одна эта турецкая лавочка была неплохой, настоящей. Пусть порой тут хитрили с покупателями.       Размышляя обо всем этом, Азирафаэль решил: что бы ни задумал Кроули, как бы он ни решил проблему со Вторым Пришествием, Земля все равно останется странной и несуразной.       Но Азирафаэль предпочитал хотя бы такую Землю, чем вовсе никакой.       Как единственный оставшийся в материальном мире амбассадор беспорядка и хаоса, Азирафаэль сделал следующее – он уничтожил традицию детских браков в стране. Теперь никому и в голову не придет брать замуж девушку младше восемнадцати лет и без ее согласия. Вот настолько Кроули сумел раскачать лодку – это стало возможным. Стало возможным избавляться от ужасов, о которых Азирафаэль читал в газетах, читал с толикой недоумения и злости – как можно позволять людям творить такое? Как это вообще может быть частью Божественного плана? Все, больше не существовало никакого Божественного плана – как и в Загребе, он весь был зарыт в землю, и из этой земли вырастала, выбивалась целая куча цветов – ярких и самых разнообразных.       13. Лас-Вегас, США. (Фрагмент 1)       У этого странного магического трюка с зарождением новой тени тоже были свои побочные эффекты.       Азирафаэль добрался до Невады ближе к вечеру, когда небо постепенно потеряло ярко-синий оттенок и, переборов бледность, стало черным и беззвездным – в Лас-Вегасе звезд не было видно за кучей прожекторов, неоновых и голографических вывесок. Все было цветным, брызжущим, аляповатым и надоедало уже через минуту. Азирафаэль выбрал самый отдаленный от центра города отель, и окна его номера выходили на пустыню.       Он не включал верхний свет, предпочитая небольшой оранжевый ночник на прикроватной тумбочке. Так он лучше видел тень. Оказавшись в тишине и вязкой медлительности, бесконечно далекой от постоянных перелетов и блужданий по аэропортам, Азирафаэль лег на постель и с шумным выдохом закрыл глаза. После небольшой медитации ощущение присутствия тени снова прошлось по его телу теплой волной. Его восхищало понимание, что Кроули сейчас рядом с ним – и внутри него, и вокруг, и вообще повсюду – что Кроули присутствует, как должен присутствовать Бог, если бы только Азирафаэль не был в Ней разочарован. Это была любовь, чистая и кристальная, схожая с той, что накрыла его, когда Кроули его поцеловал – или, вернее, когда передавал ему пулю, а он наивно думал, что его целуют. Он и не надеялся, что когда-нибудь испытает это снова.       Выйти из этого состояния было тяжело, но Азирафаэль решил, что если не сделает этого сейчас, то не сделает уже никогда. Он очнулся и пробежался глазами по своему номеру.       Потом он начал дурачиться, он подставлял руки под лампочку и изображал что-нибудь – на стене рядом появлялись собаки и волки, и беседующие люди со странными головами. В основном они цитировали Шекспира. На короткий миг появилась вдруг змея, она напряженно выпрямилась и словно приготовилась к атаке, и Азирафаэль с удовлетворением кивнул ей, поприветствовав.       Около полуночи он заказал себе ужин и десерт – маленький кусок торта. Когда он добрался до торта, в комнате что-то неуловимо изменилось. Он поддел ложечкой маленькую часть, в которой помещался и крем, и бисквит, и зеленоватый лепесток из фасолевой пасты, и тут, повинуясь интуиции, он поднял глаза и увидел силуэт возле окна. В темноте белело длинное одеяние.       – Не стоит это есть, – сказал незнакомец.       Азирафаэль вздрогнул и уронил ложечку – она сначала звякнула о блюдце, а затем вывалилась на кровать, пачкая покрывало кремом.       – Почему? – спросил Азирафаэль.       Незнакомец подошел к кровати, неловко улыбаясь. Его карие глаза блестели сочувствием и лаской. Красные кудри слегка покачивались на сквозняке от кондиционера.       – Нет, в целом, есть можно, – сказал Ангел. – Я просто хотел... заострить твое внимание на таком факте, что... хм... Там тот же самый электрон. Тот же самый электрон, что был в Восточной стене Эдема, когда мы встретились. Представляешь, какой путь он преодолел от Эдема до этого кусочка торта?       Азирафаэль ощущал себя глупо, держа в руках маленькое блюдце, то ли предлагая содержимое, то ли, наоборот, прося милостыню. Его горло сжало настолько неприятное чувство, что он едва не заплакал.       – Тебя там не было, – сказал он тем не менее. – На стене.       Когда Ангел сел на краешке его постели, он поджал ноги, чтобы избежать прикосновения.       – Тебя уже давно нет, – сказал Азирафаэль.       – Не знаю, не знаю, – вздохнул Ангел. Он улыбнулся. – Кто-то обо мне все же помнит, раз я по-прежнему существую.       – Может быть, Кроули? – малодушно предположил Азирафаэль.       – Может быть.       Наступила тишина, и Азирафаэль все думал, когда же эта галлюцинация пропадет, а она все сидела у его ног, отрешенно глядя куда-то в сторону. Сильнее, чем когда-либо в жизни, ему хотелось, чтобы Кроули был здесь и спас его. Но, наверное, были такие ситуации, когда Кроули и сам нуждался в спасении.       – Неужели Эдем тоже состоял из электронов? – спросил вдруг Азирафаэль. – То есть... из ядер и электронов. Из атомов.       – Да, – ответил ему Ангел. – Только кварков тогда не было. Она создала их чуть позже, чтобы было интереснее.       Больше Азирафаэль ничего не спрашивал. К рассвету морок развеялся.       14. Дикий Запад, 1870-е годы.       Банда Вельзевул надежно обосновалась в Эль-Пасо...       (Азирафаэль в точности не знал, может ли Кроули видеть, чем он занимается, но ничего не мог с собой поделать – нужно было чем-то занять утро перед встречей с Иисусом, – и вот он уже набрасывал пыльную улицу, деревянные домики по бокам и небольшую каретку с двумя лошадьми).       Они по очереди появлялись на улицах и с подозрительным видом прохаживались возле банка, не решаясь зайти. Вот Хастур, с пятнами грязи и копоти на лице, позвякивает шпорами и следит за охраной банка, считает, сколько времени они тратят на обход. Он стоит, опустив голову, но губы его беззвучно шевелятся; Кроули наблюдал за ним через подзорную трубу. Эти приготовления длились уже три дня; Вельзевул по-прежнему нигде не появлялась – должно быть, пряталась, забившись в какую-нибудь нору, убаюкивала чужое внимание к своей персоне. Кроули был начеку.       Но ожидание его выматывало. Он сложил подзорную трубу и уселся на подоконнике (Это был на удивление подробный рисунок с тем, как Кроули привалился спиной к стенке, как одна его нога была согнута в колене, а другая – свешивалась из окна, как острый носок сапога разрезал воздух. Нарисовав это, Азирафаэль долго не мог оторваться и продолжить повествование). Он задумался, чем можно скоротать это ожидание – чем заняться в Эль-Пасо? Он провел рукой по лицу, щека царапалась щетиной, и он решил, пока ничего не происходит, сходить к цирюльнику.       Там его, однако, ждал сюрприз.       Цирюльник – тощий суетливый старичок – усадил его у зеркала, накрыл какой-то грязной тряпкой, распределил мыло по щекам и подбородку и начал искать бритву с подходящим лезвием. Бритва упорно не находилась. Кроули, слегка раздраженный его нерасторопностью, прикрыл веки. Потом он почувствовал прикосновение бритвы к своему горлу, но что-то было не так – холодный металл заставил его вздернуть подбородок выше. Совсем рядом с ухом его обдало горячее дыхание:       – Энтони Кроули, верно? – спросил бархатный баритон.       Кроули приоткрыл глаза и скосил взгляд вправо – мелькнули белые пряди, и он сразу же их узнал. Таких светлых волос не было ни у кого в округе.       – Полковник, – сквозь зубы поприветствовал он. – Чем обязан?       – Думаю, тебе хорошо известно, – сказал полковник. Он навис над креслом Кроули, поставив свободную руку на подлокотник. – Вельзевул. Она не может достаться нам обоим. Я предпочитаю доставлять преступников живыми, а ты, похоже, только и знаешь, что стрелять без разбора.       – Не вижу смысла с ними возиться, если вознаграждения за живого и мертвого одинаковые, – усмехнулся Кроули.       Полковник поменял положение руки так, что лезвие встало прямо у его сонной артерии, но усмешка не сошла с лица и даже не дрогнула.       – А что, если я смогу убедить тебя в обратном? Что в этом есть смысл? – вдруг сказал полковник.       Кроули вздернул одну бровь. Нет, он не верил во всю эту чепуху про справедливость суда и про то, как необходимо держаться буквы закона. Но поведение полковника его изумляло. Весь этот ореол загадочности, окружавший его, и то, что он никогда никого не убивал... Как же он это делает?       – Можешь попытаться, – снисходительно сказал Кроули так, словно не находился сейчас в одном движении от погибели.       – Если тебе интересно, приходи ночью сюда же, к цирюльне. И, да... Я неплохо заплатил нашему старичку, чтобы он дал поддержать нож у твоего горла. Но не злись на него и позволь доделать свою работу. В конце концов, кто-то должен избавить тебя от этой жуткой бороды, – проговорил полковник, и лезвие перестало касаться кожи Кроули.       Тот выпрямился, огляделся – полковника уже и след остыл.       (Азирафаэль сумел нарисовать и заинтригованный блеск в змеиных глазах, и тонкую ухмылку. Он перевернул страницу, а потом посмотрел на часы и спохватился – пора было выдвигаться).       15. Лас-Вегас, США. (Фрагмент 2)       – Азирафаэль, – сказал Иисус. У него был удивительный акцент. – Полагаю, прежде нам не приходилось встречаться.       Действительно, как и предсказывал Кроули, рядом с ним стояли Михаил и Уриил. Обе смотрели на Азирафаэля с неприкрытой мнительностью и недоброжелательностью. Еще бы – их последняя встреча прошла на редкость ужасно.       Днем в Лас-Вегасе было довольно тихо, все вокруг тонуло в похмелье, казалось серым и сонным, хотя солнце жгло нещадно. На каждом окне каждого отеля – плотные шторы. Изредка по широкой улице, обставленной небоскребами, проезжал кабриолет с откидной крышей. Азирафаэль отлично представлял себя на месте водителей этих кабриолетов. Отлично представлял, как он уезжает отсюда далеко-далеко и не возвращается. Конечно, от Иисуса не хотелось уезжать, по крайней мере, не поговорив с ним и не заглянув в его светлые глаза. Но безапелляционность его аргументов печалила и обезоруживала. Похоже, одному только Азирафаэлю импонировала человеческая несовершенность. Остальные находили ее совершенно жестокой и безобразной, и незаслуживающей снисхождения. Наверное, они смотрели на проблему с разных точек зрения.       В этих разных точках зрения заключалось очень много противоречий, да таких, что они могли бы спорить об этом до вечера, до того самого момента, пока город вновь не зажжется разноцветными огнями. И после этого они отложили бы свою полемику до завтрашнего дня. И так повторялось бы до бесконечности.       Но время для рассуждений прошло. Мир существовал больше шести тысяч лет и все слова, и большая часть причудливых сочетаний этих слов уже были произнесены и обдуманы. Уже был вынесен вердикт.       – Я понимаю твои доводы, – сказал Иисус. – Но на меня рассчитывает так много людей.       Азирафаэль замешкался. Он не мог возразить и чувствовал, что ничего не может, только сложить руки на животе и кивать в ритм беседы, со всем соглашаясь, словно загипнотизированный.       Наверное, его неуверенность стала физически ощутимой, потому что в следующий момент его сердце ухнуло куда-то вниз, точно он стремительно летел на американских горках к земле, а все трое его собеседников с изумлением разной степени озабоченности посмотрели ему за спину.       – Демон! – воскликнула Михаил. – Я так и знала! Этот предатель не мог не привести своего змееглазого парня.       – Старый друг! – с радостью проговорил Иисус.       Он обхватил руками ладонь Кроули и мягко, с доброжелательностью сжал ее. Кроули, несколько растерянный своим выходом в мир живых, лишь кивнул ему, взял темные очки, которые протягивал Азирафаэль, надел их и прочистил горло.       – Итак, – начал он как ни в чем не бывало. – А что насчет...       И пошел новый раунд переговоров. Помимо всего прочего, Кроули спросил, честная ли вообще политика воздавать по намерениям? Достаточно ли этого? Человек оступился и раскаялся – ладно. Хорошо, вопросов никаких нет. А что насчет тех, у кого намерения всегда были злые и отвратительные, но кто всю жизнь себя сдерживал? Так сказать, хе-хе, боролся со своими демонами? (Тут Кроули сдвинул очки, демонстрируя, что с ним, безусловно, боролись и он тут главный потерпевший).       – Это уже частности, – ответила Уриил.       – Жизнь – это череда частностей. Мелких и неприятных, – сказал Кроули. – Это сплошная антиномия, которую вы не решите одним разящим ударом. Вы заварили эту кашу, но не вам ее... хм... скармливать бездомным собакам. Прошу прощения, после пребывания в мире теней я еще не способен на хорошие метафоры. – Он рассеянно потер лоб. – Я к тому, что эксперимент с людьми зашел слишком далеко...       Но время для рассуждений уже прошло. Кроули мог продолжать говорить, и однажды в его предположениях даже нашлось бы здравое зерно, но его слушали, скорее, из вежливости. Он это быстро понял.       Когда Иисус и архангелы исчезли, он сказал:       – Ладно, ангел. Мне правда этого не хотелось. Но, похоже, пора приступать к плану Б.