Шаг за шагом

Неделя слилась в один бесконечный, монотонный день. Господин Ким исчезал рано утром, когда Хисын только просыпался, и появлялся поздно вечером, когда Сону уже был уложен. Короткий, усталый стук в дверь Хисына, стандартный вопрос: «Как прошёл день?», скупой кивок в ответ на неизменное «Нормально, господин Ким» — и тяжёлые шаги в сторону хозяйских покоев. Иногда Хисын думал, что этот дом — просто гостиница для трёх совершенно чужих друг другу людей, случайно оказавшихся под одной крышей. Сону продолжал войну. Но если в первые дни это была война с искрами, с попытками пробить броню, то теперь она превратилась в рутинную оккупацию. Каждый день был усеян минами мелких провокаций, и Хисын научился их обходить, но усталость копилась, как снежный ком. Понедельник. Утро началось с кнопки. Хисын прибежал — Сону «забыл», зачем вызывал. Через десять минут — снова. Потом ещё. К обеду счётчик в голове Хисына сбился. На обед Сону заказал рамен, а когда дымящаяся тарелка была поставлена перед ним, демонстративно смахнул её на пол. Керамика разбилась, бульон растёкся по идеальному паркету. — Ой, — сказал Сону с плоским лицом. — Рука дрогнула. Хисын молча убрал осколки, вытер бульон, принёс вторую порцию. На этот раз тарелка осталась целой. Он съел половину и отодвинул. Вторник. Новый уровень: мусор. Сону методично разворачивал конфеты (Хисын не знал, откуда они у него брались — возможно, тайные запасы) и бросал фантики на пол. Рядом с собой. На расстоянии вытянутой руки. А потом вызывал Хисына кнопкой. — Здесь упало. Убери. Хисын убирал. Через пять минут — новый фантик. Новый вызов. К вечеру он собрал двадцать семь фантиков. Каждый раз — молча, без комментариев. Сону, наблюдая за ним, начинал хмуриться. Эта игра его почему-то не веселила. Среда. Сону решил сменить тактику. Он потребовал, чтобы Хисын переставил мебель в его комнате. Все полки. Кресло. Стол. Хисын переставил. Через час Сону сказал, что ему так неудобно, и потребовал вернуть всё обратно. Хисын вернул. Сону смотрел на него, ожидая хоть тени раздражения. Но Хисын просто вытер пот со лба и спросил: — Воду принести? Сону промолчал, отвернувшись к окну. Впервые за день. Четверг. Вечером Сону захотел смотреть телевизор. Громко. Очень громко. На полную мощность. Хисын сидел в углу комнаты (он уже понял, что выходить — значит дать повод для нового вызова) и читал свою университетскую методичку при тусклом свете настольной лампы. Телевизор орал так, что вибрировали стёкла. Хисын не просил убавить. Он просто перевернул страницу и продолжил читать, шевеля губами. Через полчаса Сону выключил звук сам. И до вечера не проронил ни слова. Пятница. Сону объявил голодовку. Не демонстративно, а тихо: просто отказывался открывать рот, когда Хисын пытался его кормить. Хисын не настаивал. Он оставлял поднос, садился в свой угол и ждал. Через час Сону, убедившись, что на него не смотрят, начинал есть сам. Быстро, жадно, но делая вид, что это не он. Суббота. Сону позвонил по кнопке в три часа ночи. Хисын, спавший в одежде (он уже привык), влетел в комнату. Сону сидел в кровати, глядя в темноту. — Воды. Хисын принёс. Сону отпил глоток. — Выйди. Хисын вышел. Через час — снова вызов. — Плохо закрыл окно. Дует. Хисын закрыл плотнее. Окно и так было закрыто. Он не стал спорить. Наутро он заметил, что Сону смотрит на него немного иначе. Не с ненавистью. С недоумением. Воскресенье. День относительного затишья. Сону был тихим, почти отсутствующим. Он не вызывал, не мусорил, не капризничал. Он просто сидел у окна и смотрел на сад. Хисын, наученный опытом, не расслаблялся. Он сидел в своём углу и читал. Но в какой-то момент, подняв глаза, он поймал взгляд Сону. Тот смотрел не враждебно. Он смотрел изучающе, как будто видел Хисына впервые. Вопрос повис в воздухе, но так и не был задан. Вечером, когда Хисын укладывал его спать (процедура всё ещё была мучительно неловкой, но уже не такой взрывоопасной), Сону вдруг спросил: — Ты вообще когда-нибудь злишься? Хисын замер с подушкой в руках. — Злюсь, — ответил он честно. — Не заметно. — А какой смысл показывать? Сону замолчал. Он лёг, отвернувшись к стене, но перед этим бросил короткое: — Дурак. Это прозвучало не как оскорбление. Почти как... признание поражения. Хотя бы в этом раунде. Когда Хисын вышел из комнаты и прикрыл дверь, он наконец позволил себе выдохнуть. Неделя прошла. Он всё ещё был здесь. Сону всё ещё был жив. И в этой войне на истощение, кажется, наметилось крошечное, почти незаметное перемирие. Он не знал, сколько ещё протянет. Но знал одно: он не сдастся первым. Потому что за этой войной, в самой её глубине, ему начало казаться, что воюют они не друг с другом. А за что-то другое. За то, чтобы в этом мёртвом доме появился хоть один живой звук.

🌿🌿🌿

Понедельник выдался до странного тихим. Хисын проснулся с привычным чувством настороженности, готовый к новым провокациям, к новым вызовам по кнопке, к новым фантикам на полу. Но утро началось с молчания. Он вошёл в комнату Сону — тот уже сидел в кресле, одетый, умытый (сам? невероятно!), и смотрел в окно на серое, осеннее небо. — Доброе утро, — осторожно поздоровался Хисын. — Угу, — был единственный ответ. Завтрак прошёл в полной тишине. Сону ел то, что принёс Хисын — обычную овсянку с фруктами, которую мисс Чон готовила по диетическим рекомендациям. Никаких требований бургеров, никаких отказов. Он просто механически пережёвывал пищу, глядя в стену. День тянулся вязко, как мёд. Сону не нажимал на кнопку. Не просил воды, не требовал открыть или закрыть штору, не мусорил. Он просто сидел. Иногда его взгляд останавливался на Хисыне, но в нём не было ни ненависти, ни вызова — только пустота. Та самая пустота, о которой говорил отец в первый день. Живой мертвец. Даже вечерняя процедура — ванна, переодевание — прошла без обычного напряжения. Сону позволил помогать себе как тряпичная кукла. Он не сжимался от прикосновений, не сверлил Хисына взглядом хищника, готового наброситься. Он просто... подчинялся. Механически поднимал руки, когда нужно было снять одежду, поворачивался, когда просили, молча терпел все манипуляции. Это было хуже, чем сопротивление. Это было пугающе. Неужели сдался? — пронеслось в голове Хисына, когда он застёгивал последнюю пуговицу на пижаме Сону. Но радости от этой мысли не было. Только глухая тревога. Сопротивляющийся Сону был понятен. Этот — нет. — Лекарства, — напомнил Хисын, протягивая стакан воды и таблетки. Сону молча проглотил, даже не поморщившись. Лёг в постель, отвернулся к стене. — Спокойной ночи, — тихо сказал Хисын. Тишина. Ни «иди к чёрту», ни «не смей желать мне спокойной ночи». Ничего. Хисын выключил свет и вышел, чувствуя себя так, будто прошёл по минному полю, которое вдруг перестало быть минным, но опасность никуда не делась. Просто затаилась. На кухне он поставил чайник. Руки слегка дрожали — от непривычного напряжения этого «тихого» дня. Он заварил себе пакетированный чай, который нашел на кухне, и сел за большой деревянный стол, глядя в темноту за окном. Мысли ворочались тяжело, как камни. Что с ним? Это временно? Или это хуже, чем злость? Щелчок входной двери выдернул его из размышлений. Господин Ким, как всегда поздно, с тёмными кругами под глазами и ослабленным галстуком, зашёл на кухню за стаканом воды. Увидев Хисына, он на секунду замер, потом кивнул и налил себе воды из фильтра. — Как прошёл день? — спросил он, устало массируя переносицу. — Тихий, — честно ответил Хисын. — Очень тихий. Инсок поднял на него взгляд, в котором мелькнуло что-то похожее на тревогу. — Это... плохо? — Не знаю, господин Ким. Я ещё не понял. Инсок тяжело вздохнул, сделал глоток воды и вдруг, будто вспомнив что-то неприятное, поморщился. — Хисын. Завтра важный вечер. У меня ужин с коллегами по бизнесу. Партнёры из Японии, важные люди. — Он говорил отрывисто, как всегда, когда дело касалось неприятных обязанностей. — Сону должен быть за столом. Это... ожидается. В прошлый раз его отсутствие вызвало вопросы, не хочу новых сплетен. Хисын поставил кружку. — Вы хотите, чтобы он спустился вниз? К гостям? — Да. — Инсок избегал его взгляда. — Его нужно красиво одеть. Причесать. И спустить к ужину. Семейный ужин, понимаешь? Должен быть показательный... образец нормальности. Последние слова он выдавил с такой горечью, что Хисыну стало почти физически больно. Показательный образец. Сону — экспонат на витрине благополучной семьи. — Он... — Хисын осторожно подбирал слова, — сегодня был как тряпичная кукла. Не сопротивлялся, но и не жил. Я не знаю, как он отреагирует на такое. Инсок наконец посмотрел на него прямо. В его глазах была усталость, вина и отчаяние. — Я знаю. Но выбора нет. Если он не появится, пойдут слухи. А слухи вредят бизнесу. Бизнес — это всё, что у нас осталось, чтобы оплачивать его лечение и... этот дом. — Он махнул рукой вокруг. — Сделай, что сможешь. Уговори. Заставь. Мне всё равно, как. Но завтра в семь вечера он должен сидеть за столом в столовой. Одень его во что-то приличное. В шкафу есть костюмы, купленные... раньше. Он допил воду, поставил стакан в раковину и, не прощаясь, вышел из кухни, оставив Хисына одного с недопитым чаем и новой, почти невыполнимой задачей. Хисын смотрел в свою кружку, где остывал черный чай. Завтра. Красиво одеть. Причесать. Спустить. Заставить. Он представил себе Сону — с его пустыми глазами, с его молчаливым подчинением сегодня, — сидящего за длинным столом перед чужими людьми, которые будут смотреть на него с фальшивым сочувствием или любопытством. Представил, как это сломает ту крошечную, хрупкую конструкцию, которую они выстраивали всю неделю. Или, может быть, наоборот — выведет из ступора? Но вряд ли. Он допил чай, уже холодный. Завтра будет новый день. И новая битва. Только теперь на кону было нечто большее, чем фантики на полу и пустые вызовы по кнопке. Теперь нужно было заставить живой труп играть роль живого мальчика. И цена провала была неизвестна, но явно высока.

🌿🌿🌿

Утро наступило слишком быстро. Хисын почти не спал — ворочался, думая о сегодняшнем ужине, о том, как уговорить Сону спуститься вниз, как не сломать то хрупкое перемирие, что установилось вчера. Он перебирал в голове слова, аргументы, даже возможные уступки. Но реальность, как всегда, оказалась сложнее любых планов. Он подошёл к двери комнаты Сону с тяжёлым сердцем. Постучал, как обычно, не ожидая ответа. Толкнул дверь. И замер на пороге. Сону сидел в своём кресле, но не у окна, а ближе к кровати, сжавшись в комок. Его плечи мелко дрожали. А когда он повернул голову на звук открывающейся двери, Хисын увидел то, что, казалось, было невозможным. Слёзы. Глаза Сону, всегда пустые или горящие ненавистью, сейчас были красными, опухшими, полными влаги. По бледным щекам текли дорожки, которые он даже не пытался вытереть. Его красивое, острое лицо было искажено гримасой такой глубокой, такой детской боли, что у Хисына перехватило дыхание. Руки Сону тряслись. Мелко, неконтролируемо. Они лежали на коленях, и эта дрожь была видна даже с порога. Хисын почувствовал, как собственное сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле. Он забыл обо всех планах, обо всех уговорах. Инстинкт, старый, выстраданный в детдоме инстинкт — видеть чужую боль и реагировать — сработал мгновенно. Он подошёл ближе. Не как сиделка, не как наёмный работник. Как человек. — Сону-сси... — голос его был тихим, осторожным. — Что случилось? Вам больно? Где болит? Вызывать врача? Он готов был уже хвататься за телефон, но Сону вдруг поднял на него глаза. И в них, впервые, не было ненависти. Только бесконечная, всепоглощающая усталость и боль. И — что поразило Хисына больше всего — ни капли грубости. — Не надо врача, — голос Сону был хриплым, сломанным, едва слышным. — Ничего не болит. Кроме... — он коснулся пальцами груди, там, где сердце, и горько усмехнулся сквозь слёзы. — Кроме этого. Хисын опустился на корточки рядом с креслом, оказавшись на одном уровне с заплаканным лицом. Он не знал, можно ли прикасаться, не знал, разрешено ли вообще быть так близко. Но сейчас было не до правил. — Сону-сси, что случилось? — повторил он мягко. Сону шмыгнул носом, отвернулся, пытаясь справиться с собой, но слёзы текли сами, неподконтрольные. Его голос, когда он заговорил, был полон такой горечи, что Хисыну захотелось закрыть глаза. — Ты знаешь, что сегодня вечером? Хисын замер. — Знаю. Ужин. Господин Ким просил... — Просил? — Сону горько рассмеялся, и этот смех был страшнее слёз. — Он приказал. Как всегда. Нужен клоун. Нужен показательный ребёнок-инвалид, который будет улыбаться гостям, показывая, какая у нас прекрасная, дружная, счастливая... — он не договорил, голос сорвался. Хисын молчал, давая ему выговориться. — Соён сказала. Горничная. Сказала, что велено меня вырядить и спустить вниз. Что гости важные. Что нельзя ударить в грязь лицом. — Он вытер слёзы рукавом, но они всё равно текли. — Всё как всегда. Я — кукла. Выставляют напоказ. В комнате повисла тишина, нарушаемая только всхлипами Сону. Хисын смотрел на его сгорбленную спину, на трясущиеся руки, на мокрые от слёз колени, и внутри него что-то переворачивалось. Он вдруг увидел не злого, ядовитого подростка, который мучил его целую неделю. Он увидел ребёнка. Сломанного, потерянного, до смерти напуганного и одинокого. Он медленно, очень медленно, протянул руку и положил ладонь на плечо Сону. Не сильно, не навязчиво. Просто чтобы тот знал: он здесь. Он не ушёл. Он не бросил. Сону дёрнулся сначала, но не отстранился. Замер. А потом, спустя долгую минуту, из-под ладони, всё ещё закрывающей лицо, донёсся сдавленный шёпот: — Я не хочу туда идти. Я не могу на неё смотреть. Каждый раз, когда я её вижу, мне кажется, что мама... что мама умерла зря. Что её можно было... заменить. Как старую вещь. Он замолчал, глядя в одну точку. В его глазах, всё ещё влажных, отражался серый свет осеннего утра — пустой, безжизненный, как и он сам. Казалось, он смотрит сквозь стену, сквозь этот дом, сквозь время — туда, где всё было иначе. Где была мама. Где были танцы. Где был он сам — настоящий. А потом его лицо дрогнуло. Судорога боли, которую невозможно сдержать, прокатилась по его чертам, стирая маску безразличия. Он заговорил снова, и голос его стал тише, страшнее — не крик, а предсмертный шёпот души: — Там будет... она. Хисын замер. В этом коротком слове «она» было столько ужаса, сколько не вместила бы ни одна война. — Кто? — спросил он осторожно, боясь спугнуть эту внезапную, страшную исповедь. Сону не ответил сразу. Его губы дрожали, пальцы вцепились в плед на коленях, сминая ткань. — Эта женщина, — выдохнул он. И это слово — «женщина» — прозвучало как ругательство. Как плевок. — Личная помощница отца. Та, кто... — Он зажмурился так сильно, будто хотел выдавить из себя не только слёзы, но и саму память. Но слёзы всё равно прорвались, горячие, бессильные, ненавистные. — Та, кто... заменила мою маму. Последние слова он не выкрикнул. Он их выплюнул — с такой надрывной, детской, несправедливой болью, что у Хисына перехватило дыхание. Это был крик брошенного ребёнка, которого предали дважды: сначала смертью, потом — забвением. — Я понимаю, — начал Хисын, но Сону распахнул глаза, и в них полыхнуло такое отчаяние, что слова застыли на языке. — Ты не понимаешь! — голос его сорвался на хрип, но он продолжал, захлёбываясь, торопясь выговорить всё, что копилось год. — Ничего ты не понимаешь! Мамы не стало — и всё! Пустота! А он... он через полгода привёл её! Эту... эту чужую тётку с её духами и фальшивыми улыбками! Она теперь везде! На ужинах, на встречах, в этом доме! — Он задыхался, слова падали, спотыкались друг о друга. — Сидит за столом на МАМИНОМ МЕСТЕ! Понимаешь?! На том самом стуле, где мама всегда сидела! Смотрит на меня своей жалостливой улыбочкой, говорит, что понимает, что я чувствую, каково это — терять близких... Он сжал кулаки так, что побелели костяшки. Его голос упал до шёпота, но этот шёпот был страшнее крика: — Она не понимает! Она никто! Она просто... просто... Он закрыл лицо руками, и плечи его затряслись. Беззвучно. Страшно. Как у ребёнка, который давно разучился плакать вслух, потому что никто не приходил на звук. А потом, сквозь пальцы, сквозь сдавленные всхлипы, прорвалось то, от чего у Хисына внутри всё оборвалось: — Это была её идея... отправить меня в дурку на месяц. Она сказала отцу, что я опасен. Что мне нужны «специалисты». Что я порчу имидж семьи. — Он засмеялся — страшным, надтреснутым смехом. — И он послушал. Он всегда её слушает. А я там... я там чуть не сдох. Они меня... — Он не договорил, только сильнее сжался, будто пытаясь защититься от тех воспоминаний. Хисын сидел рядом на корточках, не двигаясь. Слова застряли в горле комом, который невозможно было ни проглотить, ни выплюнуть. Что тут скажешь? Какие слова могут исцелить такую рану? Мальчик, который потерял мать. Мальчик, который потерял ноги, мечту, будущее. Мальчик, которого предал собственный отец, поставив на пустое место чужую женщину. Мальчик, которого заперли в аду психушки по совету этой женщины — и он выжил там, но вышел пустым, мёртвым внутри. А теперь его хотят нарядить и выставить напоказ перед ней. Перед той, кто разрушил последнее, что у него оставалось. Хисын смотрел на сгорбленную спину, на трясущиеся плечи, на тонкие пальцы, вцепившиеся в собственное лицо, и чувствовал, как внутри закипает что-то новое. Не жалость. Не сострадание. Ярость. Тихая, холодная, взрослая ярость на этот мир, который ломает детей, а потом удивляется, почему они вырастают сломанными. Он протянул руку — медленно, давая возможность отстраниться — и положил ладонь на плечо Сону. Не сильно. Просто чтобы тот знал: он здесь. Он не ушёл. Не отвернулся. — Сону-сси, — сказал он тихо, но твёрдо. — Я не знал. Я не знал всего этого. Но теперь знаю. Сону замер под его ладонью. Не отстранился. — Сегодня вечером, — продолжил Хисын, — ты не будешь один. Я буду рядом. Весь вечер. И если эта женщина... если она... хоть слово скажет, хоть посмотрит не так... — Он сделал паузу. — Я буду рядом. Ты меня слышишь? Сону медленно убрал руки от лица. Его глаза, красные, опухшие, смотрели на Хисына с таким выражением, которого тот никогда раньше не видел. Не ненависть. Не пустота. Растерянность. И, кажется, впервые — слабая, крошечная искра доверия. — Зачем тебе это? — прошептал он. — Ты же просто... — Я просто здесь, — перебил Хисын. — И я не уйду. Давай договоримся: сегодня вечером ты смотришь на меня. Только на меня. Если станет невыносимо — смотри на меня. Я выдержу. А они... — он кивнул куда-то вниз, в сторону столовой, — пусть смотрят на нас. Им же нужно зрелище? Получат. Сону смотрел на него долго, очень долго. А потом, впервые за всё время, кивнул. Чуть заметно, но кивнул. И в его глазах, в самой глубине, мелькнуло что-то, чего Хисын не мог назвать. Может быть, надежда. Может быть, просто усталость от одиночества. Но это было начало. Это был не конец войны. Но это было, возможно, самое важное перемирие. Начало чего-то, что оба они пока не могли назвать, но уже чувствовали. Час икс настал. Гости собрались в большой столовой, сияющей хрусталём люстр и белизной скатертей. Смех, звон бокалов, деловой шум — всё это доносилось даже на кухню, где Хисын в последний раз проверял, всё ли готово. Он сам оделся просто — единственная белая рубашка, которую удалось отыскать в его скудном гардеробе, и чёрные брюки. Дешёвые, неидеально сидящие, но чистые и выглаженные. Волосы, каштановые, слегка отросшие, он зачесал назад, пытаясь придать себе более собранный вид. В отражении кухонного ножа он поймал своё лицо — бледное, напряжённое. Просто работа, — сказал он себе. Просто вывести его и уйти. Поднявшись наверх, он застал Сону уже одетым. Видимо, Соён или мисс Чон помогли. На нём была белая рубашка, классические брюки, всё идеально сидело на его худом, но красивом теле. Хисын помог уложить его волосы — угольные, отросшие за это время, мягкими прядями ложившиеся на лоб. Сону молчал. Глаза его всё ещё были красными после утренних слёз, но взгляд стал собранным, отстранённым. Он надел маску. — Готов? — тихо спросил Хисын. — Нет, — так же тихо ответил Сону. — Но выбора нет. Ты же знаешь. Хисын кивнул. Он знал. Спуск на первый этаж был сложной операцией. Лестница широкая, но лифта в этом старом особняке не было. Охранник господина Кима — молчаливый мужчина с крепкими руками — бережно подхватил Сону на руки. Тот замер, напрягшись, но не издал ни звука. Хисын нёс следом коляску, тяжёлую и громоздкую. Они спустились синхронно, бесшумно. Когда они вошли в столовую, шум на миг стих. Гости обернулись. Их взгляды — два мужчины в дорогих костюмах, одна элегантная женщина — устремились на мальчика в коляске. И на их лицах появилось то самое выражение, которое Хисын ненавидел больше всего: жалостливые улыбки. Фальшивые, приторные, унизительные. Улыбки людей, которые смотрят на чужую трагедию как на неловкость, которую нужно вежливо обойти. — Ах, господин Ким младший, как вы сегодня выглядите! — пропела женщина, сверкая зубами. — Молодой человек, рады вас видеть, — поддакнул один из мужчин. Сону не ответил. Его лицо было каменным. А потом Хисын увидел её. Женщина, сидящая рядом с отцом, на самом деле рядом, почти вплотную. Молодая, ухоженная, с идеальным макияжем и той самой жалостливой улыбкой, намертво приклеенной к губам. Она смотрела на Сону с особым, "понимающим" выражением, от которого у Хисына самого свело скулы. Инсок поднялся, изображая радушного хозяина. — Сону, сынок, присоединяйся к нам. Мы как раз обсуждали... Он не договорил. Хисын подкатил коляску к столу, к специально оставленному месту. Охранник уже удалился. Хисын выпрямился, готовый уйти на своё место — на кухню, в тень, откуда ему и положено наблюдать. — Спасибо, Хисын-сан, — коротко кивнул Инсок, всем своим видом показывая: ты свободен. Иди. Хисын сделал шаг назад. Но не успел он развернуться, как почувствовал хватку на своей руке. Тонкие, холодные пальцы вцепились в его запястье с неожиданной силой. Он опустил взгляд. Сону смотрел на него снизу вверх. В его глазах не было просьбы. Был приказ. И что-то ещё. Что-то, чему Хисын не сразу нашёл название. Страх. И мольба, спрятанная за сталью. — Он мой помощник, — громко, чётко, на весь стол произнёс Сону. Его голос, обычно хриплый или безжизненный, сейчас звучал твёрдо, как никогда. — И останется рядом. За столом повисла тишина. Гости переглянулись. Инсок замер с недопитым бокалом в руке. Женщина-помощница чуть заметно побледнела, её жалостливая улыбка на миг дрогнула. Сону не отпускал руку Хисына. Он смотрел на отца. И в этом взгляде было всё: вызов, боль, и — отчаянная потребность в том, чтобы рядом был кто-то свой. Хоть кто-то в этом зале, полном чужих, фальшивых людей. Хисын не стал вырываться. Не стал задавать вопросов. Он просто остался стоять там, где стоял, — рядом с коляской, рядом с Сону. Его рука, сжатая тонкими пальцами, вдруг перестала быть просто рукой сиделки. Она стала якорем. Точкой опоры для мальчика, который тонул в море фальшивых улыбок. Инсок, переварив ситуацию, медленно кивнул. — Конечно. Хисын-сан, присядьте. Соён принесёт ещё один прибор. Гости, почувствовав неловкость, загудели, возвращаясь к своим разговорам. Женщина-помощница снова улыбнулась, но теперь в её глазах мелькнуло что-то острое, изучающее. Она смотрела на Хисына. И Хисын вдруг понял, что приобрёл врага. Но сейчас это было неважно. Важно было только то, что пальцы Сону на его запястье чуть расслабились. И мальчик, наконец, позволил себе сделать маленький, едва заметный вдох. Они справятся. Вместе.

🌿🌿🌿

Ужин тянулся бесконечно. Хисын сидел на краю стула, почти не касаясь спиной спинки, — привычка человека, который всегда готов вскочить и бежать. Перед ним стояла тарелка с идеально приготовленным стейком, но он почти не притронулся к еде. Вкус застревал где-то в горле, не в силах пробиться сквозь комок напряжения. Говорили в основном мужчины. Деловые темы: инвестиции, контракты, какие-то цифры и проценты, которые Хисыну были совершенно чужды. Он не вникал. Его внимание было полностью поглощено мальчиком справа от него. Сону сидел, выпрямившись, как струна. Его красивое лицо было застывшей маской вежливости — уголки губ чуть приподняты в натянутой улыбке, взгляд устремлён куда-то в район скатерти. Он уже пятнадцать минут пережёвывал один и тот же кусок стейка. Не глотал, просто механически двигал челюстями, делая вид, что ест. Каждый раз, когда кто-то из гостей обращал на него внимание, улыбка становилась шире, но в глазах не отражалось ничего. Хисын видел, как мальчику неловко. Видел, как его пальцы, лежащие на коленях под столом, сжимаются в кулаки до белых костяшек, когда взгляд падал на женщину рядом с отцом. Видел, как он замирает, когда та начинает говорить. Это было мучительно — наблюдать за этой пыткой со стороны и ничего не мочь изменить. Чужая семья — потёмки, — подумал Хисын, отводя взгляд. Какая у них вообще семья? Отец, который покупает сыну всё, кроме себя. Сын, который ненавидит отца за это. И женщина, которая пытается занять место, которое ей не принадлежит. Он поймал себя на этой мысли и тут же одёрнул. Не его дело. Он здесь не для того, чтобы судить. У него самого никогда не было семьи — ни такой, ни какой-либо другой. Детдомовское «мы» не в счёт. Там были такие же, как он, брошенные. Но это не семья. Это выживание. — Хисын, верно? Голос ворвался в его мысли, сладкий, с приторными нотками. Хисын поднял глаза. На него смотрела Джису. Та самая помощница. Её улыбка была безупречной — ни дать ни взять, заботливая старшая сестра. Но глаза смотрели остро, цепко, изучающе. — Ким Джису, — представилась она, хотя он не спрашивал. — Я много слышала о вас от господина Кима. Сону рядом дёрнулся, но не подал виду. Только его рука под столом метнулась к руке Хисына и сжала запястье. Сильно. Предупреждающе. — Приятно познакомиться, — ровно ответил Хисын, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. Джису наклонила голову, рассматривая его с нескрываемым любопытством. — Простите моё любопытство, но... вы такой молодой. — Она сделала ударение на слове «молодой», и в этом прозвучало что-то нелестное. — Как вы оказались здесь? В качестве сиделки? Обычно на такую работу берут людей с опытом, с образованием... — Она изящно повела рукой. — А вы, кажется, ещё учитесь? За столом повисла лёгкая пауза. Гости, почувствовав неформальный разговор, навострили уши. Инсок нахмурился, но не вмешался. Хисын почувствовал, как пальцы Сону на его запястье сжались ещё сильнее. Под столом мальчик буквально впивался в него, требуя осторожности. Или, наоборот, защиты? Он медленно выдохнул. Джису явно не просто так спросила. Это был не светский интерес. Это была проверка. Женщина хотела понять, кто он такой, откуда взялся, и, возможно, насколько опасен для её позиций в этой семье. — Всё верно, — спокойно ответил Хисын, глядя ей прямо в глаза. — Я учусь заочно. На социального работника. Опыта у меня немного, но господин Ким, — он кивнул в сторону отца, — дал мне шанс. Я благодарен за это. — И как вам? — Джису подалась чуть вперёд, её улыбка стала шире. — Не тяжело? Сону-сси, говорят, непростой молодой человек. Это был прямой удар. Она говорила о Сону в третьем лице, будто его здесь не было. Будто он — предмет обсуждения, а не человек. Хисын почувствовал, как внутри закипает глухое раздражение. Рядом с ним мальчик превратился в камень. Но пальцы на его запястье дрожали. — Сону-сси, — сказал Хисын, намеренно выделяя имя, — замечательный молодой человек. — Он говорил так, будто Сону был главным экспертом в этой теме. — Мы отлично ладим. Он очень умный и чуткий. Мне повезло с ним работать. Он не смотрел на Джису, когда говорил это. Он смотрел на Сону. И впервые за весь вечер в глазах мальчика мелькнуло что-то живое. Не боль. Не ненависть. Удивление. За столом повисла тишина. Джису замерла с открытым ртом, не зная, как реагировать на такой неожиданный, тёплый отзыв. Гости переглянулись. Инсок смотрел на Хисына с новым, странным выражением — смесь благодарности и вины. — Что ж, — наконец выдавила Джису, её улыбка стала натянутой, — это прекрасно. Очень... профессионально. Она отвернулась к соседу, делая вид, что разговор окончен. Но Хисын видел, как её пальцы сжали салфетку чуть сильнее, чем нужно. Он приобрёл врага. Но, кажется, приобрёл и кое-что более ценное. Пальцы Сону на его запястье наконец расслабились. И мальчик, впервые за вечер, откусил нормальный кусок стейка и начал жевать. По-настоящему. Не спектакль. Под столом, скрытое от всех чужих глаз, случилось то, что нельзя было объяснить словами. Маленькая победа. Первая в этом доме, где Хисын, сам того не ожидая, перестал быть просто сиделкой. Он стал своим. Когда ужин наконец подошёл к той стадии, когда гости начинают потягивать виски и переходить к неформальным разговорам, господин Ким поднялся, приглашая коллег в свой кабинет — показать какую-то редкую коллекцию или обсудить дела без лишних ушей. — Господин Ким, — тихо, почти шёпотом, произнёс Сону, когда отец проходил мимо. Голос его звучал устало, но вежливо — идеальная маска для посторонних. — Можно мне подняться? Я... немного устал. Инсок на мгновение замер, бросив взгляд на гостей. Те уже обсуждали что-то своё, не обращая внимания. Он коротко кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на благодарность — за то, что сын выдержал этот вечер, не устроил скандала, не сорвался. — Конечно. Отдыхай. — Он наклонился, формально, почти по-деловому, коснулся плеча сына. — Ты сегодня хорошо держался. Спасибо. Сону ничего не ответил. Только отвернулся. Охранник снова появился бесшумно, как тень. Он подхватил Сону на руки, а Хисын — коляску. Процесс подъёма по лестнице был уже привычным, отлаженным механизмом. Гости проводили их любопытными взглядами, но никто не посмел ничего сказать. В комнате Сону охранник аккуратно опустил мальчика в кресло и мгновенно исчез, прикрыв дверь. Хисын поставил коляску на место и выдохнул. Вечер закончился. Можно расслабиться. И тут Сону взорвался. — Ненавижу! — выпалил он, и в его голосе не было той ледяной злости, что раньше, а скорее детское, почти комичное возмущение. — Ты видел её? Видел эту... эту... — Он задохнулся от негодования. — КУРИЦУ?! Хисын, не ожидавший такого поворота, замер. А потом, против воли, уголок его губ дрогнул. — Курицу? — переспросил он осторожно. — Да! — Сону активно жестикулировал, что было редкостью — обычно он старался быть неподвижным. — Сидит там, улыбается, глазами хлопает, «ой, Сону-сси, как вы себя чувствуете», а сама на отца смотрит, как... как... — Он зарычал от бессилия подобрать слова. — Курица! Глупая, накрашенная, самодовольная курица! Он перекривил кого-то, изображая, видимо, Джису: сложил губки бантиком, захлопал ресницами и проворковал фальцетом: — «Ах, Сону-сси, вы такой смелый!» Смелый?! Я просто сижу в коляске, идиотка! — Он снова перешёл на свой нормальный голос. — И этот её взгляд... будто я экспонат в зоопарке! «Бедненький мальчик, какой герой»! Хисын слушал эту тираду, и внутри него разливалось странное тепло. Он никогда не видел Сону таким. Живым. Эмоциональным. Почти нормальным подростком, который просто выговаривается после тяжёлого дня. Когда поток негодования иссяк, Сону вдруг замолчал. Посмотрел на Хисына. И его лицо изменилось. Исчезла маска, исчезла злость. Осталась только усталость и что-то очень искреннее. — Спасибо, — сказал он. Просто. Тихо. По-настоящему по-доброму. Хисын моргнул, не ожидая. — За что? — За то, что сказал за столом. — Сону отвёл взгляд, словно ему было неловко говорить такое. — Что я... умный и чуткий. И что тебе повезло со мной работать. — Он усмехнулся, но в этой усмешке не было горечи. — Ты, конечно, врёшь, но... приятно. Хисын улыбнулся. Легко, открыто, впервые за долгое время. — Пожалуйста, — ответил он. — И я не врал. Ты действительно умный. Просто... сложный. Сону фыркнул, но в его глазах мелькнуло что-то тёплое. — Сложный — это мягко сказано. — Он помолчал, а потом добавил, возвращаясь к своему обычному тону, но теперь в нём не было яда, только предупреждение: — Но наша война не закончена, знаешь. Это сегодня перемирие. На время. Я просто устал, вот и всё. Завтра снова буду тебя доставать. Хисын не обиделся. Он просто кивнул, всё ещё улыбаясь. — Я понял. Спокойной ночи, Сону. — Ага, — буркнул Сону, отворачиваясь к стене, но перед этим Хисын успел заметить, как уголок его губ дёрнулся в ответной, почти незаметной улыбке. — Иди уже. Завтра на ноги не встанешь. Хисын вышел, прикрыв дверь, и прислонился к стене в коридоре. Усталость накрыла его с головой, но вместе с ней пришло странное, непривычное чувство. Он сделал шаг. Не к победе в войне, а к чему-то более важному. К человеку за маской монстра. Война не закончена. Но сегодня они заключили перемирие. И, возможно, завтрашняя битва будет чуть менее жестокой. Или нет. Но теперь у Хисына было то, чего не было раньше, — надежда. И благодарность в глазах мальчика, который ненавидел весь мир. Это того стоило.