Шаг за шагом

Месяц пролетел. Не то чтобы быстро — каждый день был наполнен мелкими битвами, усталостью и бесконечным терпением. Но Хисын поймал себя на мысли, что почти не заметил, как пролетело время. Словно он всегда здесь жил. Словно этот дом с его тишиной, дорогими картинами и мальчиком в коляске стал его реальностью, вытеснив всё остальное. Было сложно. Очень сложно. Первые две недели Сону изводил его с какой-то отчаянной, методичной жестокостью. Фантики от конфет, рассыпанные по полу и требующие немедленной уборки. Косточки от крылышек, падающие мимо тарелки с невинным «ой, рука дрогнула». Бесконечные вызовы по кнопке — каждые пятнадцать минут, с пустыми просьбами, которые тут же забывались. «Не та еда», «в комнате грязно» (когда комната сияла стерильностью), «ты слишком громко дышишь», «почему телевизор не включён на нужном канале», «почему включён не на том канале». Истерики в ванной продолжались. Не такие острые, как в первый раз, но достаточно изматывающие. Сону мог замереть, сжаться, закричать «не трогай меня» в самый неожиданный момент. Мог разрыдаться без причины, а через пять минут швырнуть подушку в стену. Мог включить телевизор на полную мощность в час ночи и смотреть в пустоту, игнорируя просьбы сделать тише. Хисын терпел. Он уже знал, что за каждой провокацией стоит не желание навредить, а что-то другое. Страх. Боль. Отчаяние. Проверка: «Ты правда не уйдёшь? А если я сделаю вот так? А если вот так? А если сделаю совсем невыносимо — тогда уйдёшь?» Он не ушёл. И сегодня, спустя ровно месяц, господин Ким остановил его на кухне утром и протянул белый конверт. — Твоя зарплата, — коротко сказал он. — Полтора миллиона. Как договаривались. Хисын взял конверт. Он был тяжёлым. Не физически — морально. Первые заработанные деньги, за которые он не таскал плитку на стройке и не мёрз на улице с флаерами. Деньги, которые означали, что он справился. Выдержал. Остался. — И ещё, — добавил Инсок, пряча глаза. — Суббота твой выходной. Тебе нужен отдых. За Сону присмотрит Соён или я сам, если буду дома. Можешь делать что хочешь. В воскресенье вернёшься. Хисын кивнул, сжимая конверт. Выходной. Свободный день. Целые сутки, когда можно не ждать вызова по кнопке, не вздрагивать от каждого звука, не угадывать настроение мальчика по положению плеч. Но странное дело — радость не приходила. Он думал о том, как проведёт этот день. Нужно забежать в университет, узнать про сессию — она действительно не за горами, а он за этот месяц ни разу не открыл учебники. Нужно купить новые джинсы — старые, любимые, протёрлись на коленях до дыр, а скоро зима. И самое важное — заехать в детский дом. Привезти младшим сладостей, повидать воспитательницу, которая когда-то подсовывала ему лишнюю булочку. Он обещал себе, что, как только появятся деньги, сделает это. План был хороший. Правильный. Но на душе скребли кошки. Хисын поймал себя на мысли, что за этот месяц... привык. Привык к этой комнате с её тишиной, к этому коридору с бесшумным ковром, к распорядку дня, который вращался вокруг одного человека. Привык к Сону. К его молчанию, к его редким словам, к его взглядам — колючим, тяжёлым, но уже не таким пустым, как в первый день. Он боялся оставлять его одного. Тем более с отцом. Инсок, конечно, старался, но между ним и сыном стояла стена отчуждения, которую, кажется, никому не под силу разрушить. А теперь ещё и эта женщина... Хисын вздохнул. Не его дело. Не его семья. Он просто сиделка. Но сердце всё равно ныло. После завтрака он зашёл в комнату Сону. Мальчик сидел у окна — его обычное место. За этот месяц Хисын заметил перемены. Не глобальные, нет. Сону всё ещё мог быть колючим, мог огрызаться, мог устроить истерику из-за ерунды. Но появились мелочи, которые грели душу. Например, когда Хисын читал вслух книгу (свою, университетскую, по социальной работе), Сону не включал телевизор на полную громкость. Сидел тихо и, кажется, даже слушал. А потом спросил: «Зачем тебе эта скукотища?» Но в голосе не было насмешки — только любопытство. Или когда Хисын, убираясь, случайно задел полку с мангой. Сону вдруг сказал: «Можешь почитать, если хочешь. Всё равно пылится». Это было разрешение. Крошечное, но такое важное. Хисын тогда взял первый том и читал вечером, сидя в своём углу, а Сону краем глаза следил за его реакцией. Когда Хисын хмыкнул над смешным моментом, в углу губ мальчика мелькнуло что-то похожее на удовлетворение. И самое главное — Сону перестал требовать убирать несуществующую пыль. Совсем. Как будто этот ритуал потерял смысл. Как будто он понял, что Хисын не сломается, не уйдёт, не начнёт оправдываться. И война... война постепенно превращалась во что-то другое. Хисын не знал, как это назвать. Перемирие? Привычка? Доверие? — Я завтра уйду, — сказал Хисын, стоя у окна (своей стороны, не мешая Сону смотреть на улицу). — На целый день. Выходной. Сону дёрнулся. Едва заметно, но Хисын увидел, как напряглись его плечи. — Надолго? — спросил он, не оборачиваясь. Голос был ровным, но в нём почудилась какая-то нотка... Хисын не понял какая. — На день. Вернусь вечером. Или в воскресенье утром. — Он помолчал. — Соён присмотрит за тобой. Или господин Ким. — Соён — дура, — буркнул Сону. — Она боится меня. Трясётся как осиновый лист и тарелки роняет. — Тогда господин Ким. — Он занят. Всегда занят. — Сону наконец повернул голову. Его глаза, такие красивые и такие колючие, смотрели на Хисына с непонятным выражением. — Ладно. Иди. Отдыхай. Ты заслужил. Это было так неожиданно — почти человеческое понимание, — что Хисын растерялся. — Спасибо, — сказал он просто. Сону фыркнул и отвернулся обратно к окну. — Не спасибо. Просто... — он замолчал, подбирая слова. — Не задерживайся. Тут с этими... — он не договорил, но Хисын понял. Тут с этими, которые не ты, будет невыносимо. Хисын улыбнулся, глядя на его затылок. — Постараюсь быстро. Выходной был нужен. Но часть его уже хотела вернуться. В эту странную комнату. К этому странному мальчику. К их войне, которая потихоньку превращалась в нечто большее.

🌿🌿🌿

Приехав в свой старый район, Хисын почувствовал странное чувство — смесь узнавания и отчуждения. Всё было таким знакомым: обшарпанные стены общежития, вечно сломанный домофон, запах выхлопных газов от проезжающих машин. Но сам он чувствовал себя здесь чужим. Словно тот Хисын, который жил здесь месяц назад, остался в прошлом. Теперь он был другим. Он быстро нашёл завкафедрой — женщину с вечно озабоченным лицом и горой бумаг на столе. Она узнала его, удивилась, что он ещё учится («А я думала, вы бросили, многие бросают»), и продиктовала даты консультаций и экзаменов. Хисын старательно записал всё в потрёпанный блокнот, поблагодарил и вышел. На улице его встретил ноябрь. Холод был адским. Пронизывающий ветер забирался под тонкую куртку, которая и в октябре-то не грела, а сейчас и вовсе стала насмешкой. Хисын втянул голову в плечи, сунул озябшие руки в карманы и быстро зашагал в сторону рынка. Джинсы протёрлись, куртка не грела — вариантов не оставалось. Деньги тратить не хотелось до ужаса, он привык экономить каждую копейку, но замёрзнуть насмерть тоже не входило в планы. Рынок встретил его шумом, запахами жареной еды и дешёвой одежды, разложенной на прилавках. Хисын быстро нашёл нужный отдел — «эконом-вариант», как значилось на кривой табличке. Здесь продавали вещи, которые носили такие же, как он — те, кому не нужен бренд, а нужно просто не замёрзнуть. Через полчаса у него в руках был пакет с тёплой чёрной курткой (простой, но тёплой, и хотя бы с капюшоном) и новыми джинсами — чуть мешковатыми, но целыми. Хисын уже собрался идти в продуктовый отдел за сладостями для детдомовских ребят, когда его взгляд упал на один из прилавков. Игрушки. Он хотел пройти мимо, но что-то заставило его замедлить шаг. На самом краю прилавка, почти незаметная среди ярких, кричащих кукол и машинок, стояла она. Маленький плюшевый лис. Чёрный. С мягкой, гладкой шёрсткой, которая так и манила прикоснуться. Острые ушки, пушистый хвост и... глаза. Большие, чёрные, блестящие, но такие грустные. В них было что-то такое, от чего у Хисына сжалось сердце. Сону. Мысль пришла внезапно, острая и ясная. Этот взгляд — отстранённый, тоскливый, словно лисёнок потерял что-то важное и не может найти. Точно такие глаза были у Сону в первый день. И после того ужина. И когда он думал, что Хисын не видит. Хисын замер, не в силах отвести взгляд. В голове пронеслось: Он же мальчик. Ему всего семнадцать. Он, наверное, тоже когда-то любил игрушки. До аварии. До всего. А теперь у него в комнате только эти холодные, дорогие фигурки в коробках. Ничего тёплого. Ничего живого. Он представил, как этот лисёнок будет сидеть на тумбочке рядом с неоткрытым ананасовым соком. Как Сону, может быть, хоть краем глаза взглянет на него. Как, может быть, даже прикоснётся к этой мягкой шёрстке в минуты, когда никто не видит. — Сколько? — спросил он, не успев подумать. Продавщица, пожилая женщина с добрыми глазами, назвала цену. Для Хисына — ощутимая, но не катастрофичная. Он мог купить этот маленький кусочек тепла. Он должен был. — Заверните, пожалуйста, — попросил он, и в его голосе прозвучало что-то, отчего женщина улыбнулась. — Для девушки? — спросила она, заворачивая лисёнка в подарочный пакет. — Для... — Хисын запнулся. — Для друга. Она понимающе кивнула, протягивая ему свёрток. Хисын прижал пакет с игрушкой к груди, прямо поверх пакета с курткой и джинсами. И странное дело — ему стало теплее. Не физически. Внутри. Он пошёл в продуктовый отдел, выбрал сладости — печенье, конфеты, зефир, всё то, что сам любил в детстве и что всегда быстро разбирали в детдоме. Но мысли его были не там. Они были в комнате на втором этаже, где сидел мальчик с глазами, как у этого лисёнка. Мальчик, который остался один на целый день. Мальчик, который, кажется, начинал ему доверять. Хисын улыбнулся собственным мыслям. Глупо, наверное. Покупать игрушку семнадцатилетнему парню, который ненавидит весь мир. Но что-то подсказывало ему: это правильно. Он расплатился, забрал пакеты и вышел с рынка, вдыхая холодный воздух. День ещё не закончился. Нужно было заехать в детдом, отдать сладости, увидеть знакомые лица. Но краем сознания он уже спешил обратно. К Сону.

🌿🌿🌿

Детдом встретил его знакомым запахом — казённой еды, хлорки и тоски. Хисын вдыхал его и чувствовал, как внутри поднимается что-то тяжёлое, давно забытое. Сколько лет он здесь не был? Полгода? Год? Казалось, вечность. А запах всё тот же. Ничего не меняется. В холле было шумно — малышня носилась с криками, кто-то смотрел телевизор в общей комнате, кто-то ревел в спальне. Хисын прошёл к знакомой двери, постучал и вошёл без приглашения — здесь так было принято. Она сидела за своим старым столом, заполняя какие-то бумаги. И когда подняла голову, Хисын почувствовал, как внутри всё оборвалось. Госпожа Кан. Она улыбнулась — той самой тёплой улыбкой, которая согревала его всё детство, — но Хисын видел другое. Седые волосы, которых раньше почти не было, теперь густо покрывали голову. Морщины — глубокие, как трещины на сухой земле, — прорезали лицо. И движения... она вставала так медленно, будто каждое движение причиняло боль. Слишком медленно для той энергичной женщины, которая когда-то гонялась за ним по коридорам. — Хисын! — Голос её был всё таким же тёплым, но в нём слышалась усталость. — Приехал! А я уж думала, забыл нас. Он подошёл и обнял её. Крепко, как в детстве, когда она была единственным островком тепла в этом казённом море. И почувствовал, какая она стала хрупкая. Какие тонкие плечи под тёплой кофтой. — Не забыл, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Как я могу забыть? Они присели на диван в комнате для гостей. Хисын знал эту комнату — здесь встречались с потенциальными родителями, здесь говорили важные слова, здесь решались судьбы. Сколько раз он сидел на этом самом диване, замирая от надежды, когда приходила очередная пара? Сколько раз смотрел на дверь, ожидая, что вот сейчас войдут ОНИ — те, кто заберёт его домой? Никто не вошёл. — Сладости привёз, — сказал он, ставя пакет на низкий столик. — Ребятам. Печенье, конфеты, зефир. Помню, мы любили зефир. Госпожа Кан улыбнулась, но в её глазах стояла грусть. — Ты всегда был заботливым, Хисын. Даже когда самому было плохо, о других думал. — Она помолчала. — Как ты там? Работу нашёл? — Нашёл, — кивнул он. — Сиделкой устроился. Парень один, после аварии. Сложный, но... справляюсь. Она смотрела на него с той особенной гордостью, с какой смотрят на выросших детей. — Ты всегда умел с трудными. Сам знаешь, каково это. — Она вздохнула, и этот вздох сказал больше любых слов. — Ты прости, Хисын. Что так вышло. Что никто... — Тётя Кан, — перебил он мягко. — Не надо. Всё хорошо. Но она продолжила, будто не слыша: — Я помню каждую пару, что приходила на тебя смотреть. Их было... не так мало, знаешь. Ты был хорошеньким ребёнком. Большие глаза, тихий такой, вежливый. — Она покачала головой. — Но они почему-то уходили. Смотрели на других детей, выбирали их. А ты оставался. Хисын молчал. Внутри шевелилась старая, давно зарубцевавшаяся боль. Он и сам не знал, почему его не выбирали. Может, был слишком тихим? Слишком замкнутым? Может, чувствовали, что он не будет удобным, благодарным, будет помнить? А может, просто не везло. — Я думаю, — тихо сказала госпожа Кан, — они боялись. Ты был слишком... настоящим. Не таким, как другие дети, которые улыбались и старались понравиться. Ты просто был собой. И это их пугало. Им нужен был ребёнок-картинка, а ты — живой. Хисын усмехнулся. — Значит, не очень хорошенький был. Или слишком худой. — Не говори глупостей, — строго сказала она, но в голосе звучала любовь. — Ты был самым красивым мальчиком в нашем детдоме. И самым добрым. Просто... мир иногда слеп. Они посидели молча. Хисын смотрел на её руки, покрытые морщинами и пигментными пятнами, и думал о том, как быстро летит время. Когда-то эти руки гладили его по голове, когда он плакал по ночам. Когда-то она сидела с ним, больным, и читала сказки. Когда-то она была его мамой. Единственной, какая у него была. — Я приеду ещё, — пообещал он, вставая. — Обязательно. И не только с гостинцами. Помогу чем-нибудь. Она тоже встала, медленно, держась за поясницу. — Ты главное себя береги, Хисын. Ты теперь один. За себя отвечаешь. — Она посмотрела ему в глаза, и в её взгляде была вся та любовь, которую она не могла дать своим кровным детям, потому что их у неё не было. — Ты заслуживаешь счастья. Помни это. Он обнял её ещё раз, чувствуя, как к горлу подступает ком. И вышел, оставив пакет со сладостями на столике. На улице морозный воздух обжёг лицо, приводя в чувство. Хисын глубоко вздохнул, прогоняя набежавшую влагу. Некогда плакать. Нужно возвращаться. К мальчику с грустными глазами. К мальчику, которого тоже, кажется, никто никогда не выбирал. Он прижал к груди пакет с чёрным лисёнком и зашагал к автобусной остановке. Внутри было тепло. Странное, непривычное тепло.

🌿🌿🌿

Выйдя за ворота детдома, Хисын глубоко вздохнул, прогоняя тяжесть, осевшую на сердце после разговора с госпожой Кан. Морозный воздух обжёг лёгкие, приводя в чувство. Он уже подходил к автобусной остановке, как вдруг резко остановился. Джейк. Стыд горячей волной обдал изнутри. Он обещал. Ещё месяц назад, когда только устроился к Сону, обещал, что сразу даст знать, как только появится время и силы. А время и силы... их не было. Джейк писал. Несколько раз. Сначала коротко: «Ты как?», потом длиннее: «Ты чего молчишь, серость?», потом снова коротко, но с обидой: «Жив хоть?» Хисын читал эти сообщения поздно ночью, когда Сону наконец засыпал, а у самого не оставалось сил даже на то, чтобы раздеться. Он открывал чат, печатал «прости, я потом» — и откладывал телефон. А «потом» не наступало. Он достал из кармана старенький телефон, нашёл в контактах знакомое имя. Контактов в телефоне было мало — господин Ким, мисс Чон, Соён, поликлиника, университет... И Джейк. Единственный друг. Единственный человек в этом городе, которому он был не безразличен просто так, без денег и обязательств. Хисын нажал вызов. Трубку взяли не сразу. Сначала долгие гудки, потом шорох, потом недовольное мычание, и наконец — заспанный, хриплый голос: — Алле... Кто это в такую рань... спать же... Хисын невольно усмехнулся, глянув на часы. Три часа дня. — Джейк, это я. Ты спишь, что ли? На том конце повисла пауза, потом шум, возня, и голос стал бодрее, хотя всё ещё сонный: — Серость?! Ты, блин, жив?! — В голосе прорезалась искренняя радость, перемешанная с возмущением. — Я уж думал, тебя похитили инопланетяне или ты в рабство попал! Месяц молчать! — Рабство — близко к правде, — хмыкнул Хисын. — Прости, Джейк. Реально запарка была. Работа такая... — Да знаю я, знаю, — перебил Джейк, и в его голосе обида сменилась привычной лёгкостью. — Ты ж у нас ответственный, просто так не пропадёшь. Ну чё, серость, как сам? Живой? — Живой. — Хисын улыбнулся, чувствуя, как от этого дурацкого прозвища на душе становится теплее. — У меня сегодня выходной. Один день. — Один день?! — Джейк аж поперхнулся. — Капец, ну и график у тебя! Ладно, давай, заезжай ко мне! Хоть поговорим нормально, а не по телефону. Я, может, даже встану ради такого дела. Хисын замялся. В голове сразу включился привычный счётчик: дорога туда-обратно, время, которое можно потратить на другие дела... Но Джейк — это Джейк. Единственный друг, который не бросил, не отвернулся, не посмотрел сверху вниз. — Я не надолго, — предупредил он. — Мне ещё обратно ехать. — Да хоть на час заскочи! — Джейк уже явно выполз из кровати, судя по шумам на заднем плане. — Давай, я жду, приезжай, серость. Сто лет не виделись. Я соскучился. Хисын сказал, что приедет и нажал отбой. Внутри странно ёкнуло — он так привык быть в четырёх стенах с Сону, что мысль о нормальном человеческом общении казалась почти пугающей. Но и желанной. Он зашагал к автобусной остановке, думая о Джейке. О том, как они вообще стали друзьями. Два совершенно разных человека, небо и земля. Джейк — душа компании, бас-гитарист в рок-группе, любитель ночных клубов, пива и девчонок. Сам из нормальной, обеспеченной семьи, но без звёздной болезни. А Хисын — серая мышь, детдомовский парень, который на первом курсе боялся лишний раз рот открыть. Как их свела судьба? Хисын до сих пор не понимал. Просто в один день, в университетской столовой, когда он сидел один со своим дешёвым обедом, рядом плюхнулся яркий, шумный парень с разноцветными прядями в волосах и спросил: «Серость, место не занято?» Хисын мотнул головой, и с того дня они были неразлучны. Джейк, кстати, учился на том же факультете — социальная работа. Как он туда попал? По глупости, поспорил с ребятами из группы, что поступит куда угодно, лишь бы не работать. Вот и поступил. А теперь учился кое-как, но не отчислялся, потому что было лень переводиться. Но главное — Джейк никогда не смотрел на Хисына как на «бедного мальчика из детдома». Ни разу не спросил, где его родители, почему он один, откуда у него старые вещи. Для Джейка Хисын был просто Хисыном — другом, с которым можно потусить, поговорить, послушать музыку. И даже когда Хисын оказался на грани того, что негде жить, Джейк не раздумывая предложил: «Переезжай ко мне, чё ты, моя берлога большая, поместимся». Хисын отказался. Не мог. С детства привык не быть обузой. Даже другу. Даже такому, как Джейк. Автобус подъехал, Хисын запрыгнул внутрь, прижимая к себе пакеты с покупками и лисёнком. Мысли метались между Джейком и Сону. Интересно, как там мальчик? Не замучил ли Соён? Не включил ли телевизор на полную? Не... Он тряхнул головой, отгоняя тревогу. Выходной есть выходной. Нужно уметь отдыхать. Хотя бы несколько часов. Автобус вёз его к единственному другу, и на душе становилось чуть светлее.

🌿🌿🌿

Джейк открыл дверь почти сразу — будто стоял за ней и ждал. И предстал перед Хисыном во всей своей красе: домашние штаны в крупную клетку, белая футболка, щедро украшенная пятнами кетчупа (следы недавней битвы с пиццей), волосы торчат в разные стороны, вид — будто его час назад вытащили из мусорного бака и слегка отряхнули. Типичный Джейк. — Серость! — заорал он так, что, наверное, соседи вздрогнули. — Живой, чёрт возьми! Он вцепился в руку Хисына и затащил его внутрь, даже не дав нормально переступить порог. Хисын едва успел разуться и скинуть новую куртку на вешалку, как оказался в медвежьих объятиях. Джейк сжал его так крепко, будто собирался задушить — по-дружески, со всей душой. — Пусти, задохнусь, — прохрипел Хисын, но в голосе слышалась улыбка. — Ничего, не помрёшь! — Джейк хлопнул его по спине и наконец отпустил, окидывая изучающим взглядом. — Худой какой-то... Недокармливают там, что ли? — Нормально кормят, — Хисын зашёл в знакомую гостиную, плюхнулся на диван (вечно заваленный подушками и пледом) и выдохнул. — Привыкаю просто. Джейк уже нырнул в холодильник, роясь в его недрах. — Пиво будешь? У меня есть светлое, тёмное, ещё какое-то крафтовое, мне девчонка подарила, но оно, кажется, с вкусом соплей... — Не буду, — Хисын помотал головой. — Мне ещё к Сону возвращаться. Если можно, просто чай. Замёрз сильно. Джейк высунулся из холодильника, глянул на него с лёгким удивлением, но спорить не стал. Только усмехнулся, пожал плечами и щёлкнул кнопкой чайника. — Чай так чай. У тебя теперь режим, я смотрю. Прямо как у космонавта. Он сгрёб с дивана какие-то вещи, освобождая место, плюхнулся рядом и уставился на Хисына с неподдельным интересом. — Ну давай, рассказывай, серость. Что там за работа такая, из-за которой ты на месяц пропал? И кто такой этот... Сону? — Он выделил имя, будто пробуя на вкус. — Имя красивое. Парень, да? Сколько лет? Хисын вздохнул, собираясь с мыслями. Чайник закипал на кухне, создавая уютный фон. — Семнадцать. Парень. После аварии, прикован к коляске. Ноги не работают, мать погибла в той же аварии. — Он помолчал. — Сложный. Очень. — В каком смысле сложный? — Джейк подпер голову рукой, готовый слушать. — Буйный? Или просто вредный? — Всякое, — Хисын усмехнулся. — Сначала вообще зверь был. Фантики на пол бросал специально, вызывал по кнопке каждые пять минут с пустыми просьбами, в ванной истерики закатывал, чтобы я не прикасался. Еду швырял. Телевизор на полную включал по ночам. — Ни хрена себе, — присвистнул Джейк. — И ты это терпел? Месяц? Ты вообще человек или свято место? — Терпел, — Хисын пожал плечами. — А что делать? Мне нужна была работа. И крыша. Чайник щёлкнул, Джейк вскочил, налил две кружки — себе с пакетиком какого-то фруктового, Хисыну с чёрным, покрепче. Поставил на столик и снова плюхнулся на диван. — И чё, прям месяц его терпел? Ни разу не сорвался? — Срывался, — признался Хисын, грея руки о кружку. — Внутри. Но виду не показывал. Я ж понимал... он не просто так. Он мать потерял, сам покалечился, мечту потерял — он танцевал, хотел айдолом стать. А ещё отец... ну, это отдельная история. — О-о-о, — протянул Джейк, делая глоток. — Тут попахивает семейной драмой. Давай, колись. Хисын рассказал. Коротко, без лишних деталей, но достаточно, чтобы Джейк понял. Про ужин с гостями, про ту женщину, про слезы Сону утром, про то, как мальчик держался за его руку под столом, будто за спасательный круг. Джейк слушал молча, что было на него непохоже. А когда Хисын закончил, присвистнул снова. — Ну ни хрена себе у тебя работёнка. Не сиделка, а психолог, нянька и телохранитель в одном флаконе. — Он почесал затылок. — И ты реально проникся, да? Я слышу по голосу. Хисын замялся. — Не знаю. Просто... он не плохой, Джейк. Он сломанный. Я таких знаешь... в детдоме много было. Которые злые, потому что больно. Если к ним по-другому, они оттаивают. Понемногу. — Оттаял уже? — Немного. — Хисын улыбнулся, вспоминая. — Мангу разрешил почитать. Телевизор не орёт, когда я читаю. Сказал «спасибо» один раз. По-настоящему. Джейк смотрел на него с каким-то новым выражением. Не насмешливым, а тёплым. — Слушай, серость. Ты удивительный человек. Реально. Другой бы послал этого мажора куда подальше, а ты... — Он махнул рукой. — Ладно, давай хоть закусим чем-то. У меня пицца вчерашняя есть, холодная, но съедобная. Он убежал на кухню, а Хисын остался сидеть, грея руки о кружку и думая о том, что, кажется, единственный друг его понимает. И это дорогого стоило. Они проболтали часа два, не заметив, как пролетело время. С Джейком всегда так — он умел затягивать в свою орбиту, рассказывать истории так, что час пролетал как пять минут. Хисын сидел, откинувшись на спинку дивана, и просто слушал, позволяя себе расслабиться. Джейк рассказывал о новой девушке — красивая, зовут Сора, работает в кофейне, и у неё татуировка дракона на всю спину. О новой гитаре, на которую копил полгода и наконец-то купил, чёрную, блестящую, зверь, а не инструмент. О двух новых песнях, которые они с группой записали в гараже — одну про несчастную любовь, вторую про то, как надоела учёба. Даже включил демку на телефоне, и Хисын слушал, покачивая головой в такт, и улыбался. Он скучал. По этой квартире, вечно заваленной вещами, по запаху пиццы и кофе, по громкому голосу друга, по его дурацким шуткам и бесконечной энергии. Джейк был единственным человеком, рядом с которым Хисын чувствовал себя не чужим. Не сиротой. Не обузой. Просто... собой. Когда разговор ненадолго стих, Джейк вдруг посмотрел на него как-то странно. С прищуром, с хитринкой, но и с осторожностью. — Слушай, серость. Тут такое дело... — Он почесал затылок, явно подбирая слова. — Помнишь Пак Еджи? Хисын замер. Имя упало в тишину, как камень в стоячую воду. Он помнил. Конечно, помнил. Как забыть? — Помню, — ответил он ровно, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Джейк вздохнул, отставил кружку. — Она спрашивала про тебя. Недавно, в клубе. Подошла, такая вся... ну, ты знаешь. Спросила, как ты, где ты, дай номер новый. — Он скривился, будто лимон разжевал. — Я не дал. Хисын молчал. Внутри что-то дёрнулось, старая боль отозвалась тупым ноющим эхом. — Сказал ей в лицо всё, что думаю, — продолжил Джейк, и в его голосе зазвенела злость. — Что таким, как она, ты не нужен. Что она разбила тебе сердце и теперь пусть катится к своим богатеньким мальчикам. Она, конечно, обиделась, ушла, нос задрала. Но я не жалею. — Джейк... — начал Хисын. — Не, ты не думай, я не лезу, — перебил друг. — Просто знай. И если вдруг она сама найдёт тебя, ты держись. Она не изменилась. Такие не меняются. Хисын кивнул, глядя в кружку с остывшим чаем. В памяти всплыло то время. Полтора года назад. Он был другим. Глупым. Влюблённым. Верящим, что счастье возможно. Они познакомились на концерте Джейка в клубе. Тесное помещение, громкая музыка, синие и красные огни. Бывшая девушка Джейка привела подругу — «Познакомься, это Еджи». И Хисын, увидев её, почувствовал, как сердце замерло, а потом забилось где-то в горле. Она была красивой. Очень. Милая, хрупкая, с большими глазами и нежной улыбкой. Она казалась такой беззащитной, такой правильной. Хисын ухаживал за ней, как умел — скромно, но искренне. Работал на стройке, таскал плитку, чтобы купить цветы. Водил в дешёвые кафе, потому что на дорогие не хватало. Они сидели на лавочках допоздна, говорили обо всём на свете, держались за руки. Первый поцелуй. Первые робкие объятия. Хисын, романтик и идиот, думал, что это навсегда. Что, может быть, впервые в жизни у него будет своя семья. Свой человек. А потом она узнала про детдом. Он не скрывал, но и не рассказывал сразу. Как-то само выплыло. И он увидел, как её лицо... изменилось. Скривилось. Не брезгливость даже, а что-то другое — разочарование? Сожаление, что связалась не с тем? Она начала отдаляться. Сначала незаметно, потом всё явственнее. Перестала отвечать на сообщения, находила отговорки, чтобы не встречаться. А потом пришла эсэмэска. Короткая, холодная, как приговор: «Прости, Хисын. Мы слишком разные. Я не готова к таким отношениям. Не ищи меня». Он не искал. Стоял посреди комнаты в общежитии, перечитывал эти строчки и чувствовал, как внутри что-то умирает. Опять. Снова. Как тогда, когда в детдом приходили люди и уходили без него. От Джейка он потом узнал, что Еджи почти сразу начала встречаться с каким-то богатым парнем, студентом из хорошей семьи. И Хисын впервые в жизни напился до состояния, когда пол плывёт под ногами, а стены кружатся. Джейк откачивал его, поил рассолом и молчал, только сжимал плечо. А наутро Хисын сменил номер телефона и сказал себе: хватит. Он привык. Его бросали родители, его бросила она. Он выживет. Он всегда выживал. — Эй, серость, — голос Джейка вырвал его из воспоминаний. Друг смотрел обеспокоенно. — Ты где? Улетел? — Нет, всё нормально, — Хисын заставил себя улыбнуться. — Просто вспомнил. Давно было. — Давно, но не забылось, я знаю. — Джейк вздохнул. — Ты слишком хороший для таких, как она. Запомни это. — Запомнил, — кивнул Хисын. — Уже давно. Он посмотрел на часы и вздохнул. Время летело. — Мне пора, Джейк. Правда. Ещё ехать долго. — Да ладно, ещё посиди! — Джейк сделал жалостливое лицо. — Мы ж сто лет не виделись! — Я ещё вернусь, обещаю. Как будет следующий выходной, сразу к тебе. — Хисын поднялся, надевая куртку. — А сейчас надо ехать. Сону там один. — Один? А отец? — Отец постоянно занят, приходит вечером, а днём служанка. Но она его боится. Он же... ну, ты понял. Джейк закатил глаза, но встал, чтобы проводить. — Ладно, серость. Но ты это... звони. Не пропадай. А если тот малой тебя достанет — приезжай, переночуешь, диван помнишь где стоит? — Помню. — Хисын улыбнулся и обнял друга на прощание. — Спасибо, Джейк. За всё. — Иди уже, — буркнул друг, но в голосе слышалась теплота. — И того... лисёнка своего не забудь. Для малого, да? Хисын посмотрел на пакет, где мирно лежал чёрный лисёнок, и улыбнулся. — Для него. Он вышел в холодный ноябрьский вечер, прижимая к себе игрушку, и зашагал к остановке. На душе было странно — и грустно от старых воспоминаний, и тепло от встречи с другом, и тревожно от мысли, что там, в большом доме, его ждёт мальчик с глазами, полными боли. Автобус подъехал, и Хисын запрыгнул внутрь, унося с собой маленький кусочек тепла в чёрной плюшевой шёрстке.

🌿🌿🌿

Хисын вбежал в особняк, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. С порога его встретила госпожа Чон — повариха, обычно такая спокойная и невозмутимая, сейчас выглядела по-настоящему испуганной. Её руки дрожали, прижимая к груди полотенце. — Хисын-сси! Слава богу, вы приехали! — выдохнула она, бросаясь к нему. — Там такое... Сону-сси закрылся! Никого не впускает! Они с отцом... они так кричали! А потом господин Ким уехал по делам, а мальчик заперся и молчит! Я стучала, Соён стучала — ноль реакции! Хисын не дослушал. Он уже рванул по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки. В голове билась одна мысль: он один, он плачет, он думает, что я его бросил. Сначала забежал в свою комнату — скинуть куртку, освободить руки от пакетов. Но пакет с чёрным лисёнком задержал. Прижал к груди на секунду, словно ища в игрушке поддержки, и пошёл к двери Сону. Коридор казался бесконечным. Каждый шаг отдавался эхом в тишине. Он постучал. Тихо, осторожно. — Сону, это я. Хисын. Открой мне, пожалуйста. Тишина. Такая плотная, что, казалось, её можно резать ножом. — Сону, открой дверь. — Голос чуть твёрже, но всё ещё мягкий. И вдруг — крик. Глухой, сдавленный, полный боли и обиды: — Уйди! Уйди туда, где гулял! Предатель! Хисын замер. В этом крике было столько детской, несправедливой обиды, что у него сжалось сердце. А потом он услышал... всхлипы. Тихие, сдавленные, которые Сону пытался подавить, но не мог. Плач раненого зверька. Плач брошенного ребёнка. Как это ему знакомо. — Ты сам меня отпустил, — сказал Хисын, прижимаясь лбом к двери. Голос его звучал глухо, но искренне. — Ты сказал: «Иди, отдыхай, заслужил». Я мог остаться у друга до утра. Мог вообще не возвращаться сегодня. Но я вернулся. Ради тебя. Тишина. Долгая, тягучая. А потом — звук. Колёса коляски, медленно приближающиеся к двери. Щелчок замка. Дверь приоткрылась. Хисын вошёл внутрь и замер. Сону сидел в коляске, вжавшись спиной в спинку, будто пытаясь стать маленьким, незаметным. Его красивое лицо было мокрым от слёз, глаза красные, опухшие, губы дрожали. Взгляд — не злой, не колючий. Это был взгляд брошенного ребёнка. Тот самый, который Хисын видел в детдоме сотни раз. В зеркале — тоже. Он знал этот взгляд. Когда тебя оставляют, а ты не понимаешь, вернутся ли. Когда кажется, что ты никому не нужен. Когда единственная защита — захлопнуть дверь и никого не пускать. Хисын медленно, очень медленно, подошёл ближе. В одной руке он всё ещё сжимал пакет с лисёнком. — Я вернулся, — тихо сказал он. — Слышишь? Я здесь. Я не ушёл насовсем. Я просто... мне нужен был день. Всего один день. Чтобы помнить, что я тоже человек. — Он помолчал. — Но я вернулся. К тебе. Сону смотрел на него, и слёзы текли сами, неподконтрольные. Он шмыгнул носом, отвёл взгляд, уставился в пол. — Ты долго, — прошептал он так тихо, что Хисын едва расслышал. — Я думал... ты не вернёшься. Как все. В этих словах было столько боли, что Хисын почувствовал, как у самого защипало в глазах. Он опустился на корточки рядом с коляской, оказываясь на одном уровне с заплаканным лицом. — Я вернулся, — повторил он твёрдо. — Смотри. Я здесь. И я принёс тебе кое-что. Он достал из пакета лисёнка. Чёрного, мягкого, с грустными глазами. Протянул Сону, держа игрушку на раскрытых ладонях, как самое ценное сокровище. — Я сегодня на рынке увидел. У него глаза... как у тебя. Такие же грустные. Я подумал... может, ему будет хорошо с тобой. Чтобы ты знал: кто-то всегда рядом. Даже если я ухожу, я возвращаюсь. Сону смотрел на лисёнка. Потом на Хисына. Потом снова на лисёнка. Его рука дрогнула, потянулась — и замерла в сантиметре от мягкой шёрстки. — Ты купил... мне? — голос сорвался. — Зачем? — Затем, что ты заслуживаешь чего-то тёплого, — просто ответил Хисын. — В этой комнате всё холодное. А ты... ты не холодный. Ты просто боишься. Сону всхлипнул, схватил лисёнка и прижал к груди, спрятав в нём лицо. Плечи его затряслись. Он плакал — громко, не сдерживаясь, по-детски. Плакал обо всём сразу: о маме, о потерянных ногах, о предательстве отца, о месяце ада в психушке, о том, что его снова оставили — пусть всего на день, но для него это была вечность. Хисын не двигался. Просто сидел рядом на полу, положив руку на подлокотник коляски — близко, но не касаясь. Он был здесь. Он не ушёл. Он вернулся. — Прости, — выдохнул он в пустоту. — Прости, что не предупредил, что вернусь поздно. Прости, что ты испугался. Я больше не буду. Сону поднял на него заплаканные глаза, всё ещё прижимая лисёнка. — Врёшь, — прошептал он. — Будешь. У тебя своя жизнь. — Моя жизнь, — тихо ответил Хисын, — теперь здесь. Ты ещё не понял? Я не уйду. Даже если я поеду сдавать сессию или у меня будет выходной и я встречусь с другом, я всё равно вернусь сюда. К тебе. Пока я тебе нужен, я буду рядом. Сону всхлипнул, и вдруг — впервые — его губы дрогнули в слабой, едва заметной улыбке. Мокрой, некрасивой, но настоящей. — Дурак, — сказал он, но в голосе не было злости. — Лисёнка... как назовём? Хисын улыбнулся в ответ. Устало, но светло. — Не знаю. Может, Туш? Он же чёрный. — Туш? — Сону посмотрел на игрушку. — Глупо. Но... пусть Туш. Он прижал лисёнка крепче и закрыл глаза. Война не закончилась. Но сегодня, кажется, было подписано важное перемирие. Такое, после которого уже невозможно вернуться к прежней вражде.

🌿🌿🌿

В ванной комнате было тепло и влажно от пара. Хисын стоял позади коляски, осторожно намыливая шампунь на мокрые волосы Сону. Угольные пряди скользили между пальцев, пена мягко шипела, смешиваясь с водой. Ритуал, который ещё месяц назад был полем битвы, теперь стал почти привычным. Сону больше не сжимался, не сверлил взглядом, не приказывал убрать руки. Он просто сидел, позволяя заботиться о себе. Хисын решился спросить. Аккуратно, почти шёпотом, чтобы не спугнуть эту хрупкую тишину: — Почему ты поругался с отцом? Сону не дёрнулся. Не разозлился. Только тяжело выдохнул, опустив голову чуть ниже, подставляя затылок под тёплые струи. — Он зашёл, — начал Сону глухо. — Вёл себя как... любящий отец. Знаешь, такая маска: «Сынок, что ты хочешь? Что тебе ещё купить? Может, новый ноутбук? Телефон? Ещё какие-то фигурки в эту... коллекцию?» Он горько усмехнулся. — Как будто дело в этом. Как будто я хочу ещё один экспонат в этот музей. В моей комнате и так уже всё есть — кроме того, что мне реально нужно. Хисын молчал, продолжая массировать кожу головы, смывая пену. Его пальцы говорили то, что словами было не выразить: я здесь, я слушаю, я понимаю. — Я просто хочу, чтобы меня... — Сону запнулся, подбирая слово. — Чтобы меня не трогали. Не так, — поправился он быстро. — Не в этом смысле. А просто... чтобы не как экспонат. Чтобы не выставляли на показ на этих дурацких ужинах. Чтобы его коллеги не жалели меня масляными глазками. И чтобы эта... — он выдохнул сквозь зубы, — чтобы его подстилка не сидела за столом с видом хозяйки. Хисын не перебивал. Только чуть сильнее сжал пальцы в утешающем жесте. — Я вспомнил тот ужин, — продолжил Сону тише. — Как она на тебя наезжала со своими вопросами. И сказал ему... сказал, чтобы он попросил свою помощницу держать язык за зубами. Потому что это на его репуции плохо сказывается — когда какая-то девка пытается унизить его сына, задавая такие вопросы его... — он сделал паузу, — его помощнику. Сердце Хисына пропустило удар. Помощник. Не сиделка. Не прислуга. Не мальчик на побегушках. Помощник. Сону сказал это отцу. И сейчас, в этой тёплой, влажной комнате, сказал это снова. Только для них двоих. Настоящее. Не на показ. Хисыну стало тепло. Не от воды — откуда-то изнутри, из самой груди. — А он что ответил? — спросил он осторожно, продолжая смывать пену, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Сону горько усмехнулся. — Вскипел сразу. Сказал, что я не должен лезть в его отношения. Что он сам разберётся с Джису. И что я... — голос дрогнул, но Сону продолжил, — что я избалованный, несносный ребёнок. И он не удивится, если ты тоже сбежишь. Увидишь сегодня свою нормальную жизнь и поймёшь, что тебе тут не место. Тишина. Только вода тихо журчит, стекая по чёрным прядям. Хисын выключил душ. Завернул голову Сону в мягкое полотенце, аккуратно, почти невесомо. Потом обошёл коляску и присел на корточки, оказываясь лицом к лицу с мальчиком. Сону смотрел на него. В глазах — боль, усталость и тот самый страх брошенного ребёнка, который Хисын узнавал с первого взгляда. — Сону, — сказал Хисын тихо, но твёрдо. — Посмотри на меня. Сону посмотрел. — Я сегодня видел свою нормальную жизнь, — продолжил Хисын. — Встретился с другом, купил себе новые джинсы, потому что старые порвались. Заехал в детдом, отвёз сладости малышам. И знаешь что? Сону моргнул, не отводя взгляда. — Всё это время, пока я там был, я думал о тебе. Беспокоился, как ты тут без меня. Не выкинул ли чего. Не разбил ли. Не плачешь ли. — Он усмехнулся. — Я даже игрушку тебе купил, потому что она напомнила твои глаза. А потом примчался сюда как сумасшедший, потому что испугался, что с тобой что-то случилось. Он взял руку Сону в свою. Холодные пальцы дрогнули, но не отстранились. — Твой отец ошибается. Я не сбегу. Я уже выбрал. И я здесь. Сону смотрел на него долго, очень долго. А потом его губы дрогнули — не в усмешке, не в гримасе боли. В чём-то другом. В слабой, робкой, почти несмелой улыбке. — Дурак, — прошептал он. — Туш... Туш лучше. Он хотя бы молчит. — Туш ещё маленький, — улыбнулся Хисын. — Подрастёт — научится разговаривать. Будете вместе надо мной смеяться. — Он уже смеётся, — фыркнул Сону, но в голосе слышалась теплота. — У него глаза хитрые. — Как у тебя, — парировал Хисын. Они смотрели друг на друга, и в этой тёплой, влажной комнате, среди запаха шампуня и тихого дыхания, происходило что-то важное. Что-то, что нельзя было назвать словами. Что-то, что делало их не просто сиделкой и пациентом, а чем-то большим. — Спасибо, — вдруг сказал Сону. Тихо, но отчётливо. — Что вернулся. — Всегда пожалуйста, — ответил Хисын. И впервые за долгое время ему показалось, что даже в этом холодном, мёртвом доме может быть тепло. Настоящее. Живое. Может быть, так зарождается дружба? Не с громких слов и пафосных обещаний. Не с «я буду тебе другом» и «я никому не дам тебя в обиду». Всё это ложь, которая рассыпается при первом же испытании. Настоящая дружба начинается иначе. Она начинается с фантиков на полу, которые кто-то молча убирает, не читая нотаций. С кнопки вызова, которая звенит двадцать раз за час просто чтобы проверить: «Ты ещё здесь?» С ванной комнаты, где чужое тело разрешают трогать, потому что доверие перевешивает страх. С игрушечного лисёнка с грустными глазами, купленного на первые заработанные деньги, потому что «он напомнил мне тебя». С возвращения вечером, когда можно было не возвращаться. Дружба — это когда один говорит: «Я вернулся ради тебя», а второй верит, хотя весь его прошлый опыт кричит: «Не верь, все уходят». Дружба — это когда можно разреветься, прижимая к груди плюшевого лиса, и не бояться, что тебя осудят. Дружба — это когда в ответ на «я избалованный несносный ребёнок, ты всё равно сбежишь» звучит тихое: «Я уже выбрал. И я здесь». Да. Именно так зарождается дружба. Не сразу. Не вдруг. Через боль, через слёзы, через тысячи маленьких битв, которые постепенно перестают быть битвами и становятся ритуалом. Через «ненавижу», которое однажды превращается в «не уходи». Через «отстань», которое становится «посиди рядом». Сону всё ещё будет вредничать. Будет проверять границы. Будет злиться и закрываться. Но теперь у него есть Туш — маленький чёрный лис, который напоминает: кто-то думал о тебе, даже когда тебя не было рядом. И есть Хисын — человек, который возвращается. А Хисын... Хисын впервые за долгое время чувствует, что он кому-то нужен. Не как сиделка, не как обслуживающий персонал. Как человек. Как тот, кого ждут. Как тот, ради кого открывают дверь, даже когда весь мир против. Их дружба не будет лёгкой. Она будет состоять из ссор и примирений, из неловких моментов и тихих вечеров, из совместного прочтения манги и дурацких споров о том, как назвать плюшевого лиса. Но она будет. Потому что они уже сделали главное — они выбрали друг друга. Не громко, не на публику. Просто внутри. Там, где самое важное. Так рождается дружба. Та, что лечит. Та, что остаётся навсегда.

🌿🌿🌿

Хисын аккуратно прикрывал дверь в комнату Сону и замер на мгновение в коридоре, прислушиваясь. Тишина. Мальчик, обняв плюшевого лисёнка, свернулся калачиком и закрыл глаза — по-настоящему, не притворяясь. Туш торчал из-под одеяла чёрным ухом, и Хисын поймал себя на глупой, тёплой улыбке. Ребёнок. Ей-богу, как ребёнок. Он спустился на первый этаж. Дом встретил его тишиной — той особенной, ночной, когда даже дорогие часы в холле тикают слишком громко. Господин Ким так и не вернулся, хотя стрелки перевалили за одиннадцать. Хисын не знал, хорошо это или плохо. Наверное, просто очередной рабочий день, очередные дела, очередное бегство от реальности. Но на кухне горел свет. Госпожа Чон сидела за большим деревянным столом, подперев щеку рукой, и дремала. Услышав шаги, она вздрогнула, открыла глаза и тут же улыбнулась — той тёплой, материнской улыбкой, от которой у Хисына всегда немного щемило сердце. — А, Хисын-сси, — она указала на тарелку, аккуратно накрытую пищевой плёнкой. — Я оставила тебе дамплинги. С креветками, ты такие любишь. Хисын хотел вежливо отказаться, но живот предательски заурчал так громко, что в тишине кухни это прозвучало как выстрел. Госпожа Чон тихо рассмеялась. — Садись, садись, ешь. Молодой организм должен питаться. Он сел, взял палочки и отправил в рот первый дамплинг. Тёплый, сочный, идеальный. Закрыл глаза на секунду от удовольствия. Госпожа Чон смотрела на него с каким-то особенным выражением. Не просто как на работника — как на... своего. Как на часть этого дома, которая вдруг оказалась нужной. — Нам так повезло, что ты появился, — тихо сказала она. — Ты даже не представляешь, что здесь было раньше. Хисын замер с палочками на полпути ко рту. — Что вы имеете в виду? Она вздохнула, поправила фартук, собираясь с мыслями. — После смерти госпожи Ким... Сону два месяца вообще молчал. Вообще. Ни звука. Мы думали, он и говорить разучится. Врачи приходили, психологи — ноль реакции. А потом... — она улыбнулась грустно, — он заговорил. Со мной. С Соён. Но не с отцом. С ним — в последнюю очередь. — У них всегда были такие отношения? — осторожно спросил Хисын, откладывая палочки. Госпожа Чон покачала головой. — Нет, дорогой. Нет. Я работаю в этой семье всю свою жизнь. — Она посмотрела куда-то вдаль, сквозь стены, сквозь годы. — Ещё когда господин Ким был молодым парнем, я жила в доме его родителей. А когда он переехал сюда, в свой собственный дом, я поехала с ним. Уже почти сорок лет. Хисын слушал, затаив дыхание. — Когда он женился на госпоже Ким Юне... — Голос госпожи Чон потеплел. — Он был самым счастливым человеком на земле. Он долго её добивался, знаешь? Года два. Она была красивая, умная, из хорошей семьи. И такая добрая... — Она покачала головой. — А когда родился Сону, отец души в нём не чаял. Любимый ребёнок. Копия супруги. Те же глаза, та же улыбка. Она замолчала, и в этом молчании было столько боли, что Хисын почувствовал, как сжимается сердце. — Я не хочу сплетни разводить, — продолжила она тише. — Но что-то произошло в тот день. Они ехали обратно домой, был сильный снегопад. Сону как-то сказал мне... он помнит, как родители ругались в машине. У всех пар бывает, да? Но ругаться за рулём... — она вздохнула. — Роковая ошибка. Тишина повисла в кухне, густая и тяжёлая. — И вот что случилось, — закончила она просто. Хисын молчал, переваривая услышанное. Господин Ким винит себя. Конечно, винит. Он вёл машину. Он поссорился с женой. И она погибла. А сын остался в коляске. — Он задаривает его подарками, — продолжила госпожа Чон. — Но не понимает, что это не поможет. Сону нужно другое. Общение. Внимание. Не вещи, не игрушки дорогие. — Она посмотрела на Хисына. — Я всё ещё верю, что он может встать и пойти. Врачи не ставят на нём крест, понимаешь? Физически шанс есть. Но у мальчика нет мотивации. И поддержки. — А отец? — тихо спросил Хисын. — Отец занят. Работой. Самокопанием. — Она поморщилась. — Теперь ещё и этой женщиной. А Сону... ему доставались ужасные сиделки. Некоторые на его грубость отвечали такой же грубостью. Другие плакали и сбегали. Никто не хотел понимать, что за этой грубостью — боль. Что он не злой, он сломанный. Она протянула руку через стол и накрыла ладонь Хисына своей. Тёплая, морщинистая, но такая надёжная. — Но ты другой. Ты медленно, но верно находишь к нему подход. Я вижу. Сегодня он тебя ждал. По-настоящему ждал. Ругался с отцом, кричал, а сам прислушивался к каждому шороху — не ты ли идёшь. — Она улыбнулась. — Я надеюсь, ты не сдашься. — Я не сдамся, — твёрдо сказал Хисын. — Знаю. — Она сжала его руку. — Ты ангел, Хисын. Не каждый бы вытерпел. Спасибо тебе. Хисын почувствовал, как к горлу подступает ком. Он не привык к благодарностям. Не привык, чтобы его называли ангелом. Он просто делал свою работу. Просто был рядом. Просто... не уходил. — Я не ангел, — сказал он хрипло. — Просто... я понимаю его. Понимаю, каково это — когда тебя не выбирают. Госпожа Чон кивнула, и в её глазах блеснула влага. — Тогда вы друг друга стоите. Они посидели ещё немного в тишине. Хисын доел дамплинги, госпожа Чон налила ему чаю. А потом он поднялся, поблагодарил и пошёл к себе. Проходя мимо комнаты Сону, он замер на секунду, прислушиваясь. Тишина. Мальчик спал, обнимая лисёнка. И на душе у Хисына было странно тепло — не от чая, не от еды. От чего-то другого. От чувства, что он на своём месте. Впервые в жизни.