Шаг за шагом

В полночь все разошлись по своим домикам. Костёр догорел, оставив после себя только тёплый пепел и воспоминания о песнях под гитару. Джейк с Сорой ушли первыми, обнимаясь и перешёптываясь. Ники махнул рукой на прощание и скрылся в своём домике. Юци, прежде чем уйти, задержала взгляд на Сону, но ничего не сказала — только улыбнулась грустно и пожелала спокойной ночи. Хисын взял сонного, тёплого от костра Сону на руки. Тот прижался к его груди, уткнулся носом в шею и что-то довольно пробормотал. — Тяжёлый? — спросил сонно. — Лёгкий, как всегда, — ответил Хисын, осторожно ступая по тропинке к их домику. Внутри было тепло и уютно. Хисын уложил Сону на кровать, вернулся за коляской, поставил её в маленьком коридорчике у входа. Потом подошёл к кровати, сел рядом. — Надо искупаться, — сказал он, проводя рукой по волосам Сону. — Ты весь пропах костром. Сону кивнул, всё ещё пребывая в полудрёме. Хисын помог ему сесть, стянул свитер, джинсы, носки, футболку. Сону остался в одном нижнем белье — и впервые не закрывался, не отводил взгляд. Просто сидел и смотрел, как Хисын снимает свой свитер, оставаясь в футболке и джинсах. В глазах его плясали тёплые искорки. В душевой было тесно, но уютно. Хисын посадил Сону на специальный пластиковый стул, включил распылитель — тёплая вода приятно обволокла кожу. Он намыливал спину, грудь, плечи, стараясь не задерживаться взглядом на особо интимных местах. Потом закрыл глаза — как делал всегда — и аккуратно стянул с Сону боксеры. Сону не сопротивлялся. Впервые. Рука опустилась ниже пупка, чтобы намылить... И вдруг замерла. Он почувствовал. Отчётливо. То, чего раньше не было. Реакцию тела Сону на свои прикосновения. Ого, — подумал Хисын, стараясь дышать ровно. — Вот так дела. Он быстро, но бережно сполоснул пену, стараясь не думать о том, что только что произошло. Завернул Сону в большое махровое полотенце, тщательно вытер, не глядя вниз, накинул халат и отнёс в комнату. Аккуратно уложил на кровать. Снова закрыл глаза — теперь чтобы натянуть чистое бельё. Пальцы дрожали, но он справился. — Я быстро ополоснусь, — сказал он, потушив верхний свет и оставив гореть только мягкий ночник на тумбочке. Сунул Туша в руки Сону. — Ты пока с ним. Сону улыбнулся и проводил его взглядом. В душе Хисын прислонился лбом к прохладной плитке и выдохнул. Что со мной происходит? До того, как они начали встречаться, он никогда не смотрел на Сону в таком ключе. Нет, он всегда замечал, что мальчик красивый — те точёные скулы, эти длинные ресницы, эти губы, которые так смешно надуваются. Но никогда не позволял себе думать о нём как о... объекте желания. А теперь после каждого купания Хисын шёл в душ и боролся с образами, которые всплывали перед глазами. Острые ключицы, которые хотелось целовать. Розовые бусины сосков, такие чувствительные, что Сону вздрагивал от каждого прикосновения. Тонкая талия, которую так и хочется обхватить ладонями. Длинные ноги, обнажённые, беззащитные... Невыносимо. Он выключил воду, обтёрся, натянул боксеры и накинул халат. Вошёл в комнату. Сону не спал. В мягком свете ночника его глаза казались чёрными, бездонными. И в них плясали черти. Хисын готов был поклясться. Он потянулся к своей футболке, чтобы надеть на Сону, но тот остановил его. — Я хочу, чтобы мы сегодня спали в одном нижнем белье, — сказал Сону. Голос его дрожал, но не от страха — от волнения. Щёки предательски горели. — Дома мы не можем себе такого позволить. Но сейчас... я хочу чувствовать тебя. Кожу к коже. Хисын замер на секунду. А потом кивнул, скинул халат, помог Сону снять свой. Поднял одеяло и лёг рядом. Тепло. Близко. Правильно. Они лежали в темноте, освещённые только мягким лунным светом, который просачивался сквозь тонкие шторы. В домике было тихо — только сверчки стрекотали за окном да где-то вдалеке плескалась река. Костёр давно погас, друзья разошлись по своим домикам, и весь мир сжался до размеров этой маленькой комнаты, этой широкой кровати и двоих, которые на ней уместились. Сону устроился головой на груди Хисына, чувствуя, как бьётся его сердце — ровно, успокаивающе, как самый надёжный в мире маяк. Пальцы Хисына перебирали его волосы, иногда спускаясь к шее, вычерчивая там невидимые узоры. Туш лежал рядом, на подушке, и, кажется, тоже наслаждался тишиной. — Хисын. — М? Сону помолчал секунду, собираясь с мыслями. Вопрос, который вертелся на языке уже несколько недель, наконец прорвался. — Тебе нравится моё тело? Пальцы Хисына замерли. Сердце под ухом Сону пропустило удар, а потом забилось чаще. — Очень нравится, лисёнок, — ответил Хисын, и голос его был таким тёплым, что Сону захотелось закрыть глаза и слушать вечность. — Но почему ты спрашиваешь? Сону прикусил губу. Говорить об этом было трудно — слишком уязвимо, слишком откровенно. Но с Хисыном он научился быть честным. Даже когда больно. — Ты никогда не пытаешься трогать его, — сказал он тихо. — Или целовать ниже губ. Я думал... может, оно ужасное? Тишина, повисшая после этих слов, была другой. Не тяжёлой — задумчивой. Хисын осторожно приподнял его голову, заглянул в глаза. В лунном свете они казались бездонными, полными звёзд и страха. — Лисёнок мой, — выдохнул Хисын, и в голосе его звучала такая нежность, что у Сону перехватило дыхание. — Ты такой глупыш. Он улыбнулся — мягко, тепло, с той самой улыбкой, от которой Сону таял. — Я не хотел спешить. Боялся тебя напугать. — Напугать? — Сону приподнял бровь. — Ты столько лет привыкал к тому, что тебя не трогают, — тихо сказал Хисын. — Или трогают как вещь. Я хотел, чтобы ты сам захотел. Сам потянулся. Чтобы это был твой выбор. Сону смотрел на него, и внутри разливалось что-то огромное, жаркое, невыразимое. — Мой выбор — ты, — сказал он просто. — Весь. Каждый день. Хисын наклонился и поцеловал его шею — там, где билась тонкая жилка, где кожа была особенно нежной. Губы скользнули по горлу, задержались на кадыке, чуть прикусили. Сону вздрогнул, пальцы сами вцепились в плечи Хисына. — Ты не представляешь, насколько ты красив, — прошептал Хисын, и его голос вибрировал, касаясь кожи. — Я с ума схожу от тебя. Каждую ночь. Каждую минуту. Он покрывал дорожкой поцелуев грудь, спускаясь всё ниже. Язык скользнул по соску, губы прихватили, потянули. Сону выгнулся, пальцы запутались в кофейных волосах, притягивая ещё ближе. — Хисын... — выдохнул он, и это имя было единственным словом, которое имело значение. Внизу живота разливалась тяжесть — приятная, горячая, пьянящая. Сону чувствовал, как тело отзывается на каждое прикосновение, как кожа плавится под губами, как внутри разгорается огонь, которого он никогда раньше не знал. Хисын гладил его бёдра, спускаясь ниже, к ногам, которые Сону не чувствовал уже два года. Он не мог ощутить этих прикосновений — но он видел. Видел, как бережно Хисын ведёт ладонями, как старается не сделать больно, как относится к нему, будто он — самое драгоценное сокровище в мире. И Сону чувствовал себя любимым. По-настоящему. Впервые в жизни. В какой-то момент пальцы Хисына скользнули к ступням, погладили, массируя. И вдруг — Сону отчётливо почувствовал. Сначала подумал, что показалось. Слишком часто это было обманом, слишком часто надежда оказывалась ложной. Но мышцы на ногах дрогнули. Сжались. Едва заметно, но сжались. — Боже, — выдохнул он, и голос сорвался. Слёзы хлынули сами, горячие, солёные, освобождающие. Он не пытался их сдерживать — не мог. Хисын мгновенно поднял голову, встревоженно заглядывая в глаза. — Всё хорошо, малыш? Я сделал что-то не так? Сону улыбнулся сквозь слёзы. Счастливо. Светло. Так, как не улыбался никогда. Так, как улыбаются, когда мир рушится и собирается заново в одном мгновении. — Всё хорошо, — прошептал он. — Всё прекрасно. Он потянулся, погладил Хисына по щеке, провёл пальцами по губам, чувствуя, как они дрожат. — Ты лучшее, что случалось в моей жизни, Хисын. Я люблю тебя. — И это взаимно, мой лисёнок, — ответил Хисын, целуя его мокрые ресницы, щёки, губы. — Бесконечно взаимно. — Я чувствую, — сказал Сону, и в голосе его звенело чудо. — Мои ноги. Плохо, совсем чуть-чуть. Но я чувствую. Хисын замер. Посмотрел на него, потом на свои руки, всё ещё лежащие на ступнях Сону. А потом снова на Сону. — Чувствуешь? — Чувствую, — кивнул Сону, и слёзы снова хлынули. — Не так, как раньше, но чувствую. Тепло. Твои пальцы. Я чувствую. Хисын опустил голову, прижался лбом к его коленям. Плечи его дрожали. — Не плачь, — прошептал Сону, гладя его по волосам. — Я не плачу, — сказал Хисын, поднимая лицо, и Сону увидел, что оно мокрое от слёз. — Я просто... это значит... — Это значит, что я могу попробовать, что есть надежда, — закончил Сону. — Не знаю когда, но встану. И пойду. К тебе. Хисын потянулся и поцеловал его — долго, нежно, с такой благодарностью, на какую только способен человек, который получил чудо в подарок. — Я подожду, — прошептал он, касаясь губами его губ. — Сколько нужно. Всю жизнь, если понадобится. Я буду рядом. — Я знаю, — ответил Сону. — Поэтому я и смогу. Только с тобой. Они лежали в обнимку, переплетённые, как два дерева, которые выросли слишком близко и теперь не могут существовать порознь. Лунный свет мягко очерчивал их силуэты, за окном тихо дышала ночь, и где-то вдалеке плескалась река. И в этой ночи, в этом маленьком домике, в этих объятиях было всё, что нужно для счастья. И чуть-чуть больше. Они целовались ещё долго — лениво, тягуче, смакуя каждое мгновение. А потом уснули в обнимку, кожа к коже, как и хотел Сону. Он улыбался во сне, прижимаясь к любимому. И даже во сне думал о том, что почувствовал в ногах. Не хотел спугнуть. Не хотел сглазить. Но это было. Он чувствовал. Значит, не всё потеряно.

🌿🌿🌿

Они вернулись домой воскресным вечером, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в золотисто-розовые тона. Сону был уставшим, но счастливым — таким счастливым, каким Инсок не видел его уже очень давно. Может быть, никогда. Хисын закатил коляску в холл, помог Сону снять ветровку, и они услышали шаги в гостиной. Инсок вышел им навстречу, отложив какие-то бумаги. Он выглядел обеспокоенным — первый раз за два года сын ночевал не под его крышей. — Ну как? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — Как съездили? — Пап, это было невероятно! — Сону даже в коляске подался вперёд, глаза его горели. — Ты не представляешь! Там горы, и река рядом, и воздух... Воздух такой, что хочется дышать и не останавливаться! Хисын отступил в сторону, давая им пространство, но остался рядом. На всякий случай. И потому что ему самому хотелось смотреть на этого ожившего Сону. — Мы сидели у костра, — продолжал Сону, жестикулируя, как в старые добрые времена. — Джейк шашлык жарил, а Сора принесла зефир. Ты представляешь, зефир на костре! Я думал, это только в фильмах бывает, а мы сами делали! Жёлтый расплавляется, розовый держит форму, а белый вообще становится как облако... Инсок слушал, и на его лице появлялось то выражение, которое Хисын видел всего несколько раз — смесь удивления, нежности и благодарности. Его сын, который два года молчал, который смотрел в одну точку и не хотел жить, сейчас рассказывал про зефир на костре. — А потом Ники гитару взял, — Сону говорил всё быстрее, боясь упустить детали. — Ты помнишь Ники, пап? Мой лучший друг. Он теперь в Сеуле живёт, у него своя танцевальная команда. Мы с ним так давно не виделись, а он... он совсем не изменился! Такой же сумасшедший, как и раньше. Мы пели песни под гитару, старые, которые ты, наверное, даже не знаешь. Джейк так смешно пел, что мы все смеялись до слёз... Инсок подошёл ближе, присел на корточки перед коляской, чтобы быть на одном уровне с сыном. Он не перебивал, только смотрел и слушал. — А потом мы смотрели на звёзды, — Сону вдруг стал серьёзнее, но улыбка не сходила с его лица. — Там так много звёзд, пап. В городе их не видно, а там — всё небо. Хисын показал мне созвездия. Он в них разбирается, ты знал? Он сказал, что в детдоме была одна женщина, которая работала с детьми, и она научила его находить Большую Медведицу. Мы нашли её. И Малую. И Полярную звезду. Хисын, стоявший в тени, почувствовал, как к горлу подступает ком. Он не думал, что Сону запомнит этот момент. Не думал, что это будет так важно. — А ещё мы пели ту песню, — Сону вдруг замолчал на секунду, а потом добавил тише: — Мамину. Ту, которую она любила. Ники сыграл, и я спел. Инсок замер. — Я думал, будет больно, — сказал Сону, глядя отцу в глаза. — Но не было. Было... тепло. Как будто она была там. С нами. Инсок молчал долго. А потом его рука легла на плечо Сону, и он сжал его так, будто боялся отпустить. — Я рад, сынок, — сказал он, и голос его дрогнул. — Очень рад. — Пап, — Сону вдруг накрыл его руку своей. — Ты тоже можешь поехать с нами в следующий раз. Если захочешь. Мы возьмём палатку, будем жарить зефир, смотреть на звёзды. Джейк говорит, осенью там особенно красиво. Инсок поднял глаза. В них стояли слёзы, которые он не пытался скрыть. — Я бы хотел, — ответил он. — Очень. Сону улыбнулся, и Хисын увидел в этой улыбке что-то новое. Прощение. Надежду. Начало чего-то, что было сломано так давно, что казалось, уже не восстановить. — Только обещай, что не будешь жаловаться на комаров, — добавил Сону, возвращаясь к привычному тону. — Их там много. Инсок рассмеялся — коротко, хрипло, но искренне. — Обещаю. — И что привезёшь зефир. Белый. Он самый вкусный. — Договорились. Сону откинулся на спинку коляски, довольный. Посмотрел на Хисына, стоящего в дверях, и подмигнул. Хисын улыбнулся в ответ. — Мы, наверное, пойдём отдыхать, — сказал Сону. — Устал, но это хорошая усталость. Самая лучшая. — Конечно, — Инсок поднялся, отступил на шаг, давая Хисыну возможность подойти к коляске. — Вы сегодня будете ужинать? — Мы уже поели, — ответил Хисын. — Сора накормила перед отъездом. — Тогда отдыхайте. — Инсок посмотрел на сына тёпло. — Спасибо, что рассказал. Про звёзды, про зефир... про мамину песню. — Спасибо, что отпустил, — ответил Сону. — Я так давно не был так счастлив. Они поднялись наверх. Хисын помог Сону раздеться, умыться, переодеться. Когда Сону уже лежал в кровати, обнимая Туша, Хисын сел рядом, провёл рукой по его волосам. — Ты сегодня был великолепен, — сказал он. — Твой отец... он давно так не улыбался. — Я тоже давно так не улыбался, — ответил Сону, прикрывая глаза. — Спасибо тебе. — За что? — За то, что вытащил меня туда. За то, что показал звёзды. За то, что... что я могу быть счастливым. С тобой. Хисын наклонился и поцеловал его в лоб. — Спи, лисёнок. Завтра будет новый день. — Хороший? — Самый лучший. Сону улыбнулся и закрыл глаза. Медуза мягко светилась на тумбочке, Туш грел бок, а за окном тихо шумел весенний вечер. Хисын сидел рядом и смотрел на своего лисёнка, который наконец-то начал жить. По-настоящему. И это было лучшее, что случалось в его жизни.

🌿🌿🌿

Начало мая выдалось солнечным и тёплым. Сону только проснулся, успел почистить зубы и даже не позавтракал, когда Хисын, выглянувший в окно, вдруг замер. — Сону, — сказал он странным голосом. — К нам гости. — Кто? — Сону подкатился к окну, пытаясь разглядеть. — Кажется, Ники. В следующий момент в воротах особняка действительно показался знакомый силуэт — высокий, подтянутый, с копной выбеленных волос. Ники махал им рукой, а в другой руке держал рюкзак и какой-то свёрток. — Он что, с ума сошёл? — выдохнул Сону. — Рано утром. Без предупреждения? Хисын уже шёл открывать дверь, а Сону остался в комнате, пытаясь пригладить волосы и придать себе более-менее приличный вид. Сердце билось где-то в горле — от неожиданности, от радости, от лёгкой паники. — Сону! — голос Ники разнёсся по коридору ещё до того, как он влетел в комнату. — Я приехал! Он ворвался как ураган — как в старые добрые времена, когда они были ещё детьми и могли врываться друг к другу без стука. Сделал два шага и с разбегу плюхнулся на кровать, раскинув руки в стороны. — Устал! — заявил он, уставившись в потолок. — Дорога была долгой. А у тебя тут хорошо, мягко. Он потянулся к Тушу, который мирно лежал на подушке. — Руки убрал! — Сону выхватил лисёнка быстрее, чем успел подумать, и прижал к груди. — Это мой. Ники приподнялся на локтях, уставился на него с притворной обидой. — Ты что, лисёнка мне не даёшь? — Не даю. — Совсем? — Совсем. — А если я обижусь? — Обижайся, — Сону улыбнулся, не в силах скрыть радость. — Туш только мой. — Ладно, — вздохнул Ники и тут же перевернулся на живот, подперев голову руками. — Как сам? Ноги? — Пока никак, — Сону опустил взгляд на свои колени. — Но врачи говорят, есть прогресс. Чувствительность возвращается. Говорят, если продолжать в том же духе, можно надеяться. — Значит, будет, — твёрдо сказал Ники. — Я знаю. Ты упрямый. В дверях появился Хисын с подносом. — Завтракать будете? Мисс Чон приготовила оладьи. Сказала, что для гостя самое то. — Обожаю вашу мисс Чон! — Ники подскочил и уселся на кровати, поджимая под себя ноги. — Она меня ещё помнит? — Ещё бы, — усмехнулся Хисын, ставя поднос на столик. — Сказала этот мальчик с шилом в одном месте в гости приехал, накормить нужно. — Пфф, я просто молодой и гиперактивный, Сону тоже был таким и как пойдет увидишь! — Ники уже тянулся к оладьям. — Просто энергия бьёт ключом. Все рассмеялись, но спорить не стали. Сону подкатился ближе, взял свою порцию. Они ели, болтали, смеялись — как в старые добрые времена. Ники рассказывал про свой новый номер, про команду, про то, как они выступали на прошлой неделе. Сону слушал, ловил каждое слово и чувствовал, как внутри разгорается что-то давно забытое. Желание быть частью этого мира. Мира музыки, сцены, движения. — Слушай, — Ники вдруг отложил оладьи и посмотрел на друга в упор. — Нам нужен вокалист. Для нового трека. Твой голос идеально подойдёт. Сону замер с вилкой у рта. — Ты норм? — переспросил он, опуская вилку. — Я в коляске, не видишь? Ники посмотрел на него так, как смотрят на человека, который сказал какую-то глупость. — Чтобы петь, ноги не нужны, — сказал он спокойно. — Нужен только рот и талант. А талант у тебя есть. Да и рот вроде тоже. — Нет, — Сону мотнул головой. — Я никогда не соглашусь. Позор какой-то. — Почему позор? — Ники подался вперёд. — Ты подпевал на концерте у Джейка, и все были в восторге. Ты пел на турбазе, мы ведь все слышали. Твой голос стал ещё лучше, чем раньше. — Это другое. — А что другое? — Ники уже наседал, как в старые времена, когда они спорили, кто лучше станцует. — Сцена? Тебя там не увидят. Студия звукозаписи? Сиди в коляске и пой. Никто не смотрит на ноги, когда слушают голос. Даже если ты никогда не встанешь — это не имеет значения. Голос — это не про ноги. Сону молчал. Слова Ники били в самую точку, туда, где пряталась его давняя боль. — Ты боишься, — сказал Ники тише. — Я понимаю. Но разве это не то, о чём ты мечтал? Петь. Быть услышанным. — Давай хотя бы попробуем, — не унимался друг. — Сходим к моему учителю вокала. Он мужик нормальный, поймёт. Запишем демку, послушаем. Если не понравится — забудем. А если понравится... Он сделал паузу, глядя на Сону с вызовом. — Скажи ему, Хисын. Разве он не должен попробовать? Хисын, который всё это время молча пил чай и наблюдал, отставил кружку. Посмотрел на Сону, долго, тепло, с надеждой. — Ты сам говорил, что хочешь жить, — сказал он тихо. — По-настоящему. Может, это твой шанс? Не ждать, пока ноги встанут, а делать то, что можешь уже сейчас. — Но я... — Лисёнок, ты боишься, — перебил Хисын. — Я понимаю. Но страх — это не повод отказываться от того, что ты любишь. Ты любишь петь. Твой голос... он особенный. Я каждый раз мурашками покрываюсь. Сону смотрел на них. На Ники, который верил в него с детства. На Хисына, который верил в него, когда он сам в себя не верил. — Я подумаю, — сказал он наконец. — Нет! — Ники хлопнул ладонью по столу. — Не думать, а делать. В понедельник же едем. Я договорюсь. — В понедельник?! Но это же через пять дней. — А чего тянуть? У меня выходные, у тебя выходные. Хисын, ты с нами? — Конечно, — кивнул Хисын. — Если Сону согласится. Сону переводил взгляд с одного на другого. Два самых важных человека в его жизни смотрели на него с таким теплом, с такой верой, что отказать было невозможно. — Ладно, — выдохнул он. — Ладно. В понедельник так в понедельник. Ники вскочил, подлетел к коляске и обнял друга так крепко, что Туш чуть не выпал. — Вот это мой Сону! Вот это мой лучший друг! — Пусти! — Сону пытался отбиться, но смеялся. — Задушишь! — Не задушу! — Ники отстранился, но не отпустил плечи. — Ты не представляешь, как я рад. Мы снова будем делать музыку вместе. Как раньше. — Не как раньше, — тихо сказал Сону. — По-новому. — По-новому, — согласился Ники. — Ещё лучше. Хисын смотрел на них и улыбался. На своего лисёнка, который наконец-то начал верить. На друга, который приехал и перевернул всё с ног на голову. На то, как они сидят возле столика — один в коляске, второй с ногами на подушке — и строят планы на будущее. — Так, — сказал он, поднимаясь. — Раз в понедельник едем, надо подготовиться. Сону, что наденешь? — А что, одежда важна? — удивился Сону. — Конечно, — Ники подхватил. — Первое впечатление — самое важное. Мой учитель, конечно, нормальный, но лучше выглядеть как настоящий артист. — Я не артист, — начал Сону. — Будешь, — перебил Хисын и Ники хором. Они переглянулись и рассмеялись. Сону вздохнул, но улыбнулся. — Ладно. Идёмте выбирать. Только сначала доешьте оладьи, а то мисс Чон обидится. Ники тут же вернулся к столу. Хисын сел рядом, налил всем чаю. А Сону сидел, прижимая Туша, и чувствовал, как внутри разгорается что-то новое. Страх, смешанный с надеждой. Волнение, смешанное с радостью. Я спою, — подумал он. — Я спою для них. Для Ники. Для Хисына. Для себя. И это было самое правильное решение за долгое время.

🌿🌿🌿

Май выдался безумно жарким. Уже с утра солнце пекло так, что даже открытые окна не спасали. Хисын перебирал свой гардероб, вздыхая: тёмные вещи, которые носил всю зиму, теперь казались неподъёмными. — Надо обновить гардероб, — сказал он, разглядывая себя в зеркало. — Лёгкие рубашки, шорты... И кеды новые, в этих ногам жарко. Сону, который сидел на его кровати с Тушем на коленях и листал телефон, моментально оживился. Глаза его загорелись тем самым огоньком, который Хисын уже знал и любил. — Окей, — Сону отложил телефон, подаваясь вперёд. — Сегодня же и поедем. Я себе тоже что-нибудь свежее присмотрю. И в салон зайдём, виски тебе подровняем. А то опять как не мой Хисын становишься. — Как не твой? — Хисын приподнял бровь, подходя ближе. — Ну, лохматый, — Сону смущённо улыбнулся, но глаз не отвёл. — Я люблю, когда видно твои глаза. А они прячутся. Хисын не удержался. Наклонился и начал щекотать Сону за бока, тот взвизгнул, упал на подушки , пытаясь увернуться, но Хисын был быстрее. — Пусти! — смеялся Сону, хватая его за руки. — Прекрати! — Не прекращу, пока не скажешь, чей ты лисёнок. — Твой! Твой! — выдохнул Сону, ловя ртом воздух. — Самый твой! Хисын отпустил его, но не отстранился. На секунду замер, прислушиваясь к звукам в доме. Тишина. За окном щебетали птицы, где-то вдалеке лаяла собака. Дверь в комнату была закрыта на замок. Он наклонился снова, но теперь уже нежно, медленно. Провёл губами по шее Сону, там, где билась жилка, чувствуя, как тот вздрагивает. Язык скользнул по горячей коже, оставляя влажные дорожки, которые тут же высыхали от жара. Поцелуи-бабочки, лёгкие, почти невесомые, от которых Сону выгибался и запускал пальцы в его волосы. За время их отношений Хисын выучил каждую реакцию своего лисёнка. Знал, где поцеловать, чтобы тот затаил дыхание. Где коснуться, чтобы выдохнул его имя. Шея была его слабым местом — и Хисын пользовался этим без зазрения совести. Ладони скользили по плоскому животу, поднимаясь выше, спускаясь к бёдрам, обводя круги, дразня, заставляя Сону выгибаться навстречу. — Хисын, — выдохнул тот, откидывая голову. — Мы же... мы собирались... ванная... — Успеем, — прошептал Хисын, не отрываясь от его шеи. — У нас всё утро. Утренняя зарядка — так они называли это между собой. Тягучие, нежные поцелуи, касания, которые разгоняли кровь лучше любой физкультуры. А потом ванная, завтрак, и день начинался заново. Сону потянул его за волосы, приподнимая голову, и сам накрыл его губы своими. Язык скользнул в рот Хисына, смелый, требовательный, раздвигая, заставляя забыть обо всём. Хисын замер на секунду, чувствуя, как внутри всё переворачивается. Его лисёнок. Такой робкий ещё полгода назад, теперь сам делал первые шаги. Сам тянулся, сам целовал, сам брал то, что хотел. И Хисына каждый раз вело от этого. В голове становилось пусто, в груди — жарко, а руки сами находили то, что хотели. Ладонь скользнула ниже, по внутренней стороне бедра, туда, где кожа была особенно нежной. Сону всегда особенно остро реагировал на эти прикосновения — выгибался, замирал, переставал дышать. Как будто чувствовал. Но сейчас он замер по-другому. Резко. Напряжённо. Отстранился, отодвинул голову, смотря прямо в глаза Хисына. В его взгляде было что-то странное — не испуг, не смущение, а что-то другое. Что-то, от чего у Хисына сердце пропустило удар. — Что? — выдохнул он. — Всё нормально? Я сделал что-то не так? Сону смотрел на него. Дышал часто, прерывисто, но не от возбуждения — от чего-то другого. — Я чувствую твою руку, — прошептал он. Хисын замер. — Я чувствую клянусь, — повторил Сону. Голос его дрожал. — Не так, как раньше, когда просто знал, что ты касаешься. Я чувствую тепло. Я чувствую пальцы. Я чувствую... — Он сглотнул. — Я чувствую. Хисын опустил глаза на свою руку, лежащую на бедре Сону. Потом снова поднял взгляд. В глазах Сону стояли слёзы. — Ты чувствуешь? — переспросил Хисын. Голос его сел. — По-настоящему? — По-настоящему, — выдохнул Сону. — Это не больно, это... это как будто они просыпаются. Медленно, но просыпаются. Хисын убрал руку, боясь сделать больно, но Сону поймал её, снова прижал к своему бедру. — Не убирай, — попросил он. — Пожалуйста. Я хочу привыкнуть. Хочу запомнить. Они сидели, не двигаясь, чувствуя тепло друг друга. Рука Хисына лежала на бедре Сону, и Сону чувствовал её. Каждый палец. Каждое прикосновение. — Это так приятно, Хисын, — прошептал Сону, — Неужели я правда смогу. — Сможешь, — сказал Хисын, и голос его дрогнул. — Обязательно сможешь. Сону заплакал. Тихо, беззвучно, уткнувшись лицом в плечо Хисына. А тот обнял его, прижал к себе и гладил по спине, чувствуя, как дрожит его лисёнок. Дрожит от счастья. — Я чувствую, — повторял Сону. — Я чувствую. — Я верю, — шептал Хисын. — Я верю, лисёнок. За окном заливались птицы, солнце поднималось всё выше, а в комнате, освещённой утренним светом, двое держались друг за друга и верили. Верили в чудо, которое наконец-то случилось.

🌿🌿🌿

Торговый центр гудел выходной суетой. Просто лето, солнце, выходной — и тысячи людей, которые решили провести его с пользой. Хисын катил коляску по широким коридорам, чувствуя себя немного не в своей тарелке. Раньше он ходил по таким местам только как наблюдатель — рассматривал витрины, вздыхал, шёл дальше. Теперь всё было иначе. И он ещё не привык. — Начнём с тебя, — заявил Сону, едва они въехали в отдел мужской одежды. — Шорты. Джинсовые. Чёрные и хаки. — Может, я сам выберу? — робко предложил Хисын. — Твой вкус я знаю, — отрезал Сону. — Ты возьмёшь что-то скучное и серое. А впереди лето — время цвета. Хисын вздохнул, но спорить не стал. За последние месяцы он привык доверять вкусу Сону. Да и сам незаметно для себя начал меняться. Раньше он хватался за любую одежду, лишь бы чистая и не дырявая. Теперь... теперь он думал о том, как выглядит. Подбирал цвета, следил за фасонами, укладывал волосы. Даже аксессуары начал носить — тонкий браслет на запястье, который Сону подарил нелавно, колечки вернулись в проколы в ушах которые он сделал ещё на первом курсе, в гардеробе появились разные ремни и на полочке в ванной уходовая косметика. Хочу быть достойным его, — думал Хисын, глядя, как Сону сосредоточенно перебирает вешалки. — Хочу, чтобы ему было не стыдно со мной. — Вот эти, — Сону протянул ему шорты. — Примерь. Хисын послушно отправился в примерочную. Чёрные сели идеально — в самый раз, не слишком узкие, не слишком широкие. Хаки оказались чуть свободнее, но Сону одобрительно кивнул. — Берём. Теперь футболки. Следующие полчаса превратились в настоящий квест. Сону перебирал футболки одну за другой, прикладывал к Хисыну, откладывал в корзину или вешал обратно. — Белую? — спрашивал Хисын. — Белая — база, — отвечал Сону. — Но тебе идёт голубая. И эта, с мелким принтом... И оранжевая? — Он задумался. — Нет, оранжевая нет. Слишком ярко. Вот эта, пыльно-розовая. Да, это твоё. Хисын смотрел на себя в зеркало и не узнавал. Футболки сидели на нём так, будто шиты на заказ. Цвета подчёркивали медовую кожу, глаза казались ярче, а сам он — моложе, свежее, увереннее. — Нравится? — спросил Сону, и в его голосе звучало такое тепло, что Хисын почувствовал, как к горлу подступает ком. — Очень, — ответил он. — Спасибо, лисёнок. — Это ещё не всё, — довольно улыбнулся Сону. — Теперь моя очередь. Для себя Сону выбрал быстро — несколько футболок, шорты, лёгкую рубашку, которую, как он заявил, «наденет, если позовут на свидание». Хисын покраснел, Сону рассмеялся. — И кеды, — добавил он, когда они проходили мимо обувного магазина. — Одинаковые. И рюкзаки. Чтобы было видно, что мы вместе. — Нас и так видно, — тихо сказал Хисын, наклоняясь к его уху. — Всё равно, — упрямо мотнул головой Сону. — Хочу. Они выбрали белые кеды с чёрными полосками — Хисын настоял, что это практичнее, а Сону уступил только потому, что они действительно смотрелись круто. Рюкзаки взяли одинаковые — небольшие, удобные, для прогулок. — И шорты для пляжа, — вдруг сказал Сону, когда они уже почти вышли из магазина. — Какие шорты для пляжа? — удивился Хисын. — Мы что, на пляж собрались? Сону только махнул рукой: — Всё может быть. Лето только начинается. А если захотим — а у нас не будет? Непорядок. Хисын усмехнулся, но шорты купил. Яркие, с каким-то смешным принтом, от которых Сону пришёл в полный восторг. Следующим пунктом были солнцезащитные очки. Они провели в магазине аксессуаров больше времени, чем во всех остальных вместе взятых. — Эти слишком квадратные, — командовал Сону. — Эти слишком круглые. Вот эти — идеально. Примерь. Хисын примерял, вертелся перед зеркалом, а Сону комментировал, иногда так смешно, что они оба заливались смехом. — А теперь ты, — сказал Хисын, когда его выбор был утверждён. Сону долго крутил перед зеркалом, надевая то одни очки, то другие. Хисын стоял сзади и смотрел на их отражение — два парня, один в коляске, второй за его спиной, оба в новых кедах и с рюкзаками за плечами. Обычная картина для постороннего глаза. Но они-то знали, что на самом деле это значит. — Идеально, — выдохнул Хисын, когда Сону наконец выбрал. — Я знаю, — ответил тот, и в зеркале их взгляды встретились. После магазинов — перекус. Как всегда, в любимой бургерной Сону. Тот самый ананасовый сок, который Сону теперь пил всегда. И картошка фри, которую они делили на двоих. Плюс по бургеру, которые выбирал сам Ким Сону. — Ты изменился, — сказал вдруг Сону, жуя бургер. — В каком смысле? — Хисын оторвался от своей еды. — Вкус у тебя изменился. Раньше ты носил что попало, лишь бы чистое. А теперь... — он обвёл его взглядом. — Теперь ты выглядишь как человек, который знает себе цену. — Это ты меня научил, — тихо ответил Хисын. Сону покраснел, но улыбнулся. Парикмахерская была последней. Хисын сел в кресло, и мастер ловко взялась за ножницы. Сону смотрел из коляски, иногда подавая комментарии: — Бока покороче. Чёлку не трогайте сильно, пусть остаётся. Мастер кивала, а Хисын смотрел в зеркало на отражение Сону и улыбался. Потом пришла очередь самого Сону — ему только чуть подровняли чёлку, оставив отросшие прядки на шее, которые так любил Хисын. — Готово, — сказал мастер, и Сону повернулся к Хисыну. — Как? — Красиво, — ответил тот, и это слово вмещало в себя всё. Они вышли из торгового центра, когда солнце уже клонилось к закату. Хисын загружал пакеты в багажник, Сону сидел в коляске и смотрел на него счастливыми глазами. — Хисын, — позвал он вдруг. — М? — Давай заедем в детдом. Я хочу увидеть твою госпожу Кан. И детишек. Хисын замер. Повернулся, посмотрел на Сону — и в его глазах защипало. Этот мальчик, который ещё год назад ненавидел весь мир, теперь хотел ехать в детдом. К детям, которых он не знает. К женщине, которая заменила Хисыну мать. — Ты уверен? — Уверен, — кивнул Сону. — Они — часть твоего прошлого. Я хочу его знать. В супермаркете они закупились сладостями — Хисын брал то, что любил сам, когда был маленьким, а Сону набирал всё подряд, не глядя на ценники. — Детей же много? — спросил он, когда корзина уже почти ломилась. — Человек двадцать, наверное, может больше теперь. Давно там был. — Мало, — решительно заявил Сону и добавил ещё. А потом они зашли в отдел игрушек, и Сону выбрал тридцать маленьких мягких зверушек — по одной на каждого ребёнка. — Чтобы не обидно было, — сказал он, и Хисын почувствовал, как сердце замирает от любви. В детдоме их встретила госпожа Кан. Она стояла в фойе, постаревшая, с тростью в руках, но с теми же добрыми глазами. Увидев Хисына, она расплылась в улыбке. — Хисын! Мальчик мой! Они обнялись — крепко, долго, как в те времена, когда она была для него единственным светом в этом казённом доме. Сону смотрел на них и чувствовал, как внутри разливается тепло. — А это, — Хисын отстранился и подкатил коляску ближе, — мой... мой друг. Ким Сону. Госпожа Кан посмотрела на Сону, внимательно. А потом улыбнулась — той же улыбкой, которой улыбалась Хисыну, когда он болел, когда плакал, когда верил, что его заберут. — Тот самый Сону, — сказала она. — Хисын мне о вас рассказывал. Я рада, что вы есть друг у друга. Сону почувствовал, как к горлу подступает ком. Он хотел сказать что-то умное, взрослое, но смог только: — Спасибо. За него. За то, что были рядом, когда я не мог. Госпожа Кан наклонилась и взьерошила его в волосы. Как когда-то делала с Хисыном, когда он грустил. — Он хороший, — сказала она. — Вы оба хорошие. Потом они пошли к детям. Их встретили шумом, гамом и десятками любопытных глаз. Сладости разобрали за минуту, игрушки — за две. Сону сидел в коляске, и малыши облепили его, как маленькие пчёлы. — А это кто? — спросил один, показывая на Туша. — Это Туш, — серьёзно ответил Сону. — Мой друг. — А можно подержать? Сону задумался на секунду, а потом протянул лисёнка. — Только осторожно. И пока ребёнок сжимал Туша в маленьких ручках, Сону смотрел на Хисына, который стоял рядом и улыбался. Смотрел и думал: вот оно. Его прошлое, его настоящее, его будущее. Всё здесь. В этой комнате, где когда-то маленький мальчик ждал, что его заберут. И теперь его забрали. Не мать, не отец. А жизнь. Которая привела его сюда. К нему.

🌿🌿🌿

Вечер опустился на особняк мягкой летней тишиной. За окном стрекотали кузнечики, где-то вдалеке лаяла собака, а комната Сону была освещена только синим светом медузы и бледным сиянием луны, просачивающимся сквозь шторы. На экране телевизора мелькали кадры аниме — какой-то очередной эпизод, который они уже смотрели, но оба делали вид, что в первый раз. Хисын сидел, прислонившись спиной к изголовью кровати, вытянув ноги. Сону лежал у него на коленях, свернувшись калачиком, как кот, который нашёл самое тёплое место в доме. Туш, по обыкновению, пристроился у него на животе. Хисын перебирал его волосы — длинные, мягкие, чуть влажные после душа. Угольные пряди скользили между пальцами, пахли шампунем и чем-то ещё, неуловимым, родным. Сону прикрыл глаза, иногда издавая тихий, почти мурлыкающий звук, когда пальцы особенно нежно массировали кожу головы. Хисын улыбался, глядя на него. На расслабленное лицо, на чуть приоткрытые губы, на длинные ресницы, отбрасывающие тени на бледные щёки. Его лисёнок. Самый красивый, самый родной, самый... — Хисын? — голос Сону прозвучал тихо, но в тишине комнаты каждое слово было отчётливо слышно. — М? — Ты не хотел бы узнать, кто твоя мама? Рука Хисына замерла. Сону открыл глаза, чувствуя это напряжение, но не пошевелился. Не посмотрел на него. Просто ждал. — Зачем? — голос Хисына звучал ровно, но в этой ровности чувствовалось то, что он так старательно прятал. — Она меня выкинула. Как ненужную вещь. Зачем мне человек, который выкинул меня, как ненужную вещь? Сону молчал. Ждал. Знал, что это не всё. — Мне было бы интересно, — сказал он наконец. — Узнать о своих корнях. Откуда я. Кто были мои родители. Может быть... может быть, даже глянуть ей в глаза. Не чтобы простить. Просто... чтобы увидеть. Понять, почему. — А если бы она оказалась обычной? Если бы она была... никем? Или, наоборот, если бы она была кем-то, кто не хотел бы меня знать? — Тогда бы ты знал, — просто ответил Сону. — Это не изменило бы того, кто ты есть. Ты уже стал собой без неё. Но может быть... может быть, тебе стало бы легче. Просто знать. Хисын молчал. Пальцы его снова задвигались в волосах Сону, но теперь движения были медленнее, задумчивее. — Даже если бы я захотел, как бы я это сделал? — спросил он наконец. — Я даже имени её не знаю. В детдоме говорили, что документы засекречены, что-то такое... — Данные всегда хранятся в архивах, — Сону говорил спокойно, будто обсуждал погоду. — Можно нанять человека, который этим занимается. Детектива. Я уже узнавал, такие услуги есть. Не слишком дорого. — Ты уже узнавал? — Хисын наклонился, заглядывая ему в лицо. Сону покраснел, но глаз не отвёл. — Я просто... подумал, что если ты захочешь, то нужно знать, как это сделать. На всякий случай. Хисын смотрел на него долго. Очень долго. А потом наклонился и поцеловал в макушку. — Ты невыносим, — прошептал он. — Знаю, — улыбнулся Сону. — Но ты меня любишь. — Безумно. Он снова откинулся на подушки, продолжая перебирать волосы Сону. Тишина снова наполнила комнату, но теперь она была другой. Не тяжёлой — задумчивой. — Я подумаю, — сказал Хисын через несколько минут. — О твоём предложении. — Хорошо, — кивнул Сону. — Я никуда не тороплюсь. — А ты? — вдруг спросил Хисын. — Ты бы на моём месте, что сделал? Сону задумался. Взял Туша, прижал к груди, зарылся носом в мягкую шёрстку. — Я бы хотел узнать кто она, — сказал он тихо. — Я помню свою маму, её голос, запах, руки. Помню, как мы лепили снеговиков, как она смеялась, когда я падал в сугроб. Мне этого достаточно. И да, если бы меня бросили я хотел бы увидеть этого человека, не для того, чтобы чего то добиться или требовать от неё. Просто знать кто я и откуда. Хисын сжал его плечо. — Ты сильный, лисёнок. — Нет, — покачал головой Сону. — Просто мне повезло. У меня была мама, которая любила меня. И у меня есть ты. Мне не нужно больше. Они помолчали. Аниме давно закончилось, на экране мелькали титры, но никто не обращал на это внимания. — Хисын, — позвал Сону. — М? — Если ты решишь искать... я пойду с тобой. Если захочешь пойти один — я подожду. Но ты не будешь один. Обещаю. Хисын наклонился и поцеловал его в щеку. Нежный поцелуй, в который он вложил всё — благодарность, любовь, обещание. — Спасибо, лисёнок. За то, что ты есть. — Это ты есть, — ответил Сону, прижимаясь к нему. — Это ты. Медуза мягко светилась на тумбочке. Туш смотрел на них своими грустными глазами и, кажется, улыбался. А за окном тихо шумел летний вечер, полный надежды и обещаний.