Шаг за шагом

Они вернулись домой счастливые. Уставшие, немного обгоревшие на солнце, пахнущие хлоркой и летом. Сону всю дорогу смеялся, вспоминая, как Джейк упал с надувного банана, а Сора потом полчаса вылавливала его из воды. Хисын улыбался, кивал, держал его за руку — но где-то глубоко в груди затаилась смутная тревога, которую он сам не мог объяснить. — А потом Ники сказал, что никогда больше не поедет с нами в аквапарк, потому что мы его позорим! — Сону хохотал, запрокинув голову. — Представляешь? Это Джейк его позорит, а не мы! — Представляю, — ответил Хисын, открывая дверь. Они вошли в гостиную — и смех Сону замер на полуслове. В кресле у окна сидел Инсок. Он не курил, не пил кофе, не читал бумаги — просто сидел, сложив руки на коленях, и смотрел на них. Ждал. Выражение его лица было трудно прочитать — не злое, не раздражённое. Мрачное. Усталое. Будто он нёс на плечах что-то очень тяжёлое и не знал, как сбросить. — Папа, ты чего? — спросил Сону, подкатывая ближе. — Сидишь тут? Ещё не на работе? — Сегодня встреча запланирована в обед, поэтому я ещё дома, — ответил Инсок, и голос его был ровным, но Хисын уловил в нём что-то странное. — Рассказывай, как отдохнули. Сону, не заметив ничего, начал рассказывать. О бассейне, о горках, о том, как они с Хисыном плавали — ну, как плавали, Хисын его держал, но всё равно круто. О пицце, о торте, о том, как Джейк включил караоке и они пели до двух ночи. О том, как Сора чуть не уронила торт, когда задувала свечи. Инсок слушал. Улыбался — казалось, искренне. Но в его глазах не было той теплоты, к которой Хисын привык за последние месяцы. Он переводил взгляд с сына на Хисына, с Хисына на сына. И Хисын чувствовал, как тревога, затаившаяся в груди, начинает пульсировать. Он знает. Или догадывается. Или кто-то ему сказал. — Хорошо, что вы съездили, — сказал Инсок, когда Сону закончил. — Тебе нужно отдыхать. Ногам нужны разные впечатления. Вода — это хорошо. — Да, пап, — кивнул Сону. — Мы теперь часто будем ездить, если ты не против. — Я не против, — Инсок поднялся, поправил пиджак. — У меня сегодня много дел в офисе. Вы обедайте без меня. Он вышел, но у двери задержался. Обернулся. Посмотрел на них — долгим, тяжёлым взглядом. Хисын почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Но Инсок ничего не сказал. Только кивнул — и скрылся за дверью. Обедали они в комнате Сону, как обычно. Мисс Чон приготовила суп с клёцками и салат — Сону это обожал. Они поставили поднос на кровать, включили аниме — очередную серию «Наруто», которую смотрели уже в третий раз, потому что Сону упрямо пересматривал любимые моменты. Сону ел с аппетитом, смеялся над шутками персонажей, иногда комментировал что-то. Был таким счастливым, таким живым, что у Хисына каждый раз замирало сердце. Но сегодня он смотрел на него иначе. Не просто любовался, а запоминал. Каждый изгиб бровей, каждый блеск в глазах, каждый смешок, который вырывался, когда герой делал очередную глупость. Он гладил его по волосам — мягко, почти невесомо, чувствуя, как Сону иногда прижимается к его ладони, как кот, который просит ещё. — Ты чего задумался? — спросил Сону, не отрываясь от экрана. — Ешь, а то остынет. — Ем, — ответил Хисын, делая глоток чая. Но чай был горьким. Или это просто вкус тревоги оседал на языке. Он не говорил Сону о своих страхах. Зачем? Испортить ему этот день, этот вечер, эту хрупкую, такую драгоценную гармонию? Сейчас они вместе. Сейчас Сону смеётся. Сейчас всё хорошо. Но завтра? Послезавтра? Что будет, когда Инсок решит поговорить? Хисын смотрел на Сону, гладил его чёрные волосы, такие мягкие, такие родные. И думал только об одном: что бы ни случилось, я ни за что его не брошу. Никогда. Даже если придётся уйти. Сону, почувствовав его взгляд, повернулся. Улыбнулся — той самой улыбкой, ради которой Хисын готов был идти сквозь огонь. — Ты меня любишь? — спросил он вдруг. — Больше жизни, — ответил Хисын. — Тогда хватит грустить. Смотри, сейчас будет самая крутая битва. И Хисын смотрел. На битву. На Сону. На этот день, который мог стать последним таким спокойным. И чувствовал, как внутри пульсирует тревога, но рядом с Сону она становилась тише. Терпимее. Почти невесомой. Мы справимся, — подумал он. — Что бы ни случилось, мы справимся. Вместе. А за окном тихо шумел летний вечер, и где-то в офисе ходил по кабинету Инсок, собираясь с мыслями перед разговором, который мог всё изменить. Но пока — пока была только эта комната, этот диван, это аниме и двое, которые держались друг за друга, не зная, что их ждёт впереди.

🍃🍃🍃

День тянулся как резина. Солнце за окном поднималось и опускалось, птицы пели свои бесконечные песни, а Хисын всё не мог отпустить Сону. Он держал его за руку за обедом. Обнимал, пока они смотрели аниме и новости. Помогал одеваться и задерживал ладони на его плечах дольше, чем нужно. Они закрылись в комнате, и Хисын целовал его. Долго. Медленно. С такой нежностью, от которой у Сону перехватывало дыхание. — Ты чего сегодня? — спросил Сону, когда они оторвались друг от друга. — Ты как будто... прощаешься со мной. Хисын усмехнулся — через силу, пряча дрожь в уголках губ. Улыбка вышла кривой, почти болезненной, но он не мог позволить себе сломаться. Не перед Сону. Не сейчас. Он обнял его, прижал к себе так крепко, будто хотел стать частью его, впитать в себя каждую клеточку, каждый выдох, каждое биение сердца. Уткнулся носом в макушку, вдохнул запах знакомый до боли — шампунь, лето, дом. Запах, который стал для него синонимом счастья. — Просто настроение такое, — сказал он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Тяжёлое немного. Вот я и липну к тебе. Ты же мой источник тепла. Он говорил, а внутри всё сжималось от страха. Этот день, этот вечер, это предчувствие — они душили его, не давали дышать. Он знал, что что-то надвигается. Чувствовал кожей, каждой нервной клеткой. Но не мог сказать. Не мог разрушить это хрупкое счастье, которое они держали в руках. — Врёшь, — тихо сказал Сону, но не отстранился. Только прижался ближе, доверчиво, по-детски. — Немного, — признался Хисын, и голос его дрогнул, потому что врать своему лисёнку было невыносимо. — Но в основном — правда. Ты действительно моё тепло. Моё спокойствие. Мой свет. Без тебя я — никто. Он говорил правду. Самую страшную правду, которую носил в себе. Без Сону он рассыплется. Без Сону не будет ни улыбок, ни надежды, ни будущего. Без Сону он просто кусок льда, который тает под солнцем, не оставляя следа. — Хисын, ты меня пугаешь, — Сону поднял голову, заглянул в глаза. В его взгляде было столько тревоги, столько любви, что у Хисына перехватило дыхание. — Что случилось? Скажи мне. Пожалуйста. Скажи мне. Пожалуйста. Эти слова ударили наотмашь. Хисын хотел сказать. Хотел крикнуть: «Я боюсь! Боюсь, что нас разлучат! Боюсь, что твой отец узнает! Боюсь, что меня выгонят, и я никогда тебя больше не увижу!» Но он не мог. Не имел права. Потому что если он скажет — страх станет реальным. Слова обретут силу. — Ничего, лисёнок. — Хисын улыбнулся, погладил его по щеке. Пальцы дрожали, но Сону, кажется, не заметил. — Ничего не случилось. Просто я люблю тебя. Так сильно, что иногда страшно становится. — Чего страшно? — спросил Сону, и в его голосе слышалось непонимание. Он не знал, что мир за стенами их комнаты рушится. Не знал, что за ними следят. Не знал, что их счастье уже взвесили на чужих весах и нашли слишком тяжёлым для этого дома. — Что это может закончиться, — выдохнул Хисын, и эти слова стали самым большим признанием, которое он когда-либо делал. Не «я люблю тебя» — это было легко. А «я боюсь тебя потерять» — это было всё. Сону замер. Сжал его руку так крепко, что побелели костяшки. — Не закончится, — сказал он, и в голосе его была сталь. — Я не позволю. — И я не позволю, — ответил Хисын, хотя в душе уже знал — он не сможет защитить их. Ни от отца, ни от Джису, ни от этого мира, который не принимал таких, как они. — Поэтому давай сегодня просто побудем вместе. Хорошо? Он не сказал «может быть, в последний раз». Не сказал «запомни меня». Не сказал «прости». Он просто попросил побыть вместе. Потому что больше ничего не мог. Сону кивнул. И больше не спрашивал. Они лежали на кровати, обнявшись. Смотрели в потолок, слушали, как за окном стрекочут кузнечики. Хисын гладил его по спине, перебирал волосы, целовал в висок, в щёку, в уголок губ. Он запоминал. Каждую родинку на его шее. Каждую прядь, выбившуюся из укладки. Каждый вздох. Каждое движение ресниц. Всё, что могло стать единственным, что останется у него, когда они разлучат их. — Не уходи, — прошептал Сону, прижимая его руку к своей груди. — Никуда я не уйду, — ответил Хисын, и голос его был полон такой любви и такой боли. — Обещаю. Но в груди всё равно ныло. Потому что он обещал то, что не мог выполнить. Потому что догадывался — завтра его здесь не будет. И он ничего не мог с этим сделать. Он держал Сону в объятиях, чувствовал, как бьётся его сердце, как пульсирует тёплая кровь под тонкой кожей. И думал только об одном: как он будет жить без этого? Как он будет дышать? Как он будет просыпаться по утрам и не видеть его лицо? — Я люблю тебя, — прошептал он в темноту. — Больше жизни. Больше себя. Больше всего на свете. Сону улыбнулся счастливо, он не видел как глаза его любимого человека наливаются слезами... Где-то вдалеке лаяла собака, а в комнате, освещённой синим светом медузы, Хисын прощался. Без слов. Без криков. Без надежды, что его услышат. Потому что иногда любовь — это не умение быть рядом. А умение уйти, когда оставаться нельзя. Перед сном они вышли на улицу. Солнце уже село, но воздух всё ещё был тёплым, насыщенным запахами лета — цветущих лип, скошенной травы, земли, которая дышала последними лучами уходящего дня. Где-то вдалеке стрекотали кузнечики, а с реки тянуло прохладой. Хисын достал ходунки, помог Сону встать с коляски. — Не торопись, — сказал он, поддерживая под локоть. — Чувствуй ноги. — Чувствую, — ответил Сону, делая первый шаг. — Они сегодня сильнее. — Потому что ты стараешься. — Потому что ты рядом. Они пошли по дорожке — медленно, шаг за шагом. Сону смотрел под ноги, сосредоточенно, иногда останавливался перевести дыхание. Хисын не торопил, не подгонял, просто шёл рядом — достаточно близко, чтобы поддержать, но не мешать. А когда Сону поднимал голову и смотрел на него, Хисын видел в его глазах целый мир. Безграничный, тёплый, полный света и обещаний. — Ты чего улыбаешься? — спросил Сону, заметив его взгляд. — Смотрю на тебя и улыбаюсь, — ответил Хисын. — Можно? — Можно, — Сону смутился, но не отвел глаз. — И я смотрю. Они стояли под фонарём, окружённые роем мошек, и смотрели друг на друга. В их глазах — любовь, нежность, будущее, которое казалось таким ясным и таким — таким желанным. Как жаль, что мир не хотел их принимать. Они не видели, что на втором этаже, у окна своей спальни, стоял Инсок. Он видел всё. Как Хисын поддерживает Сону за талию, как Сону тянется к его руке. Как они смотрят друг на друга — так, как не смотрят просто друзья. Как сияют их глаза в свете фонаря. Он видел. Теперь он видел то, чего раньше не замечал. Или не хотел замечать. И в груди его разливалась тяжесть — такая, от которой не спасал ни виски, ни работа, ни сон. Но он не вышел. Он просто смотрел. И ждал. Сам не зная чего. Вернувшись домой, Хисын снова нёс Сону на руках. Ходунки остались внизу — на второй этаж он поднимал своего лисёнка сам, как делал это уже сотни раз. Но сегодня Сону не просто доверчиво прижимался к его груди. Он обнимал его за шею, дышал в ухо, иногда кусал за мочку. — Ты чего шалишь? — усмехнулся Хисын, поднимаясь по лестнице. — Настроение, — ответил Сону. — Хорошее. В ванной он совершенно не стеснялся. Позволял мыть себя, гладить, намыливать. Сам тянулся за поцелуями — влажными, горячими, почти жадными. Хисын целовал его, чувствуя, как бьётся его сердце, как пульсирует кровь под тонкой кожей. Как в последний раз. — Ты сегодня такой ласковый, — сказал Сону, когда Хисын вытирал его полотенцем. — А ты такой красивый, всегда, — ответил Хисын, пряча дрожь в уголках губ. — Идём в спальню. Сегодня рано ляжем. Ты устал. — Я не против, — Сону зевнул, прижимаясь к его плечу. В спальне было тихо. Горела только медуза, отбрасывая на стены причудливые тени — синие, мерцающие, почти живые. Они скользили по потолку, по шторам, по лицу спящего Сону, делая его похожим на героя из другого, более доброго мира. Туш уже ждал на подушке — прижатый к изголовью, с вытянутыми лапками, с глазами-бусинками, в которых отражался синий свет. Хисын уложил Сону. Поправил одеяло — медленно, бережно, будто ткань могла причинить боль. Подоткнул края, укрывая ноги, которые наконец-то начинали чувствовать. Убрал прядь волос, упавшую на лоб. Поцеловал в лоб — долго, невесомо, вкладывая в этот поцелуй всю свою любовь и всю свою боль. — Сладких снов, лисёнок. — Сладких снов, — ответил Сону, уже сквозь сон, прижимая Туша к груди. — Ты будешь здесь, когда я проснусь? — Буду, — соврал Хисын. Голос не дрогнул. Ни одна мышца не выдала. Он чувствовал, что завтра его здесь не будет. Чувствовал, что этот вечер — последний. Чувствовал, что каждое прикосновение — прощальное. Но Сону не должен был знать. Не сейчас. Пусть уснёт счастливым. Пусть хотя бы во сне у него будет тот мир, который у них отнимают. Сону уснул быстро — уставший после долгого дня, после прогулки по саду, после ужина, после смеха и разговоров. Дыхание его стало ровным, глубоким, спокойным. Ресницы перестали вздрагивать — во сне он был безмятежным, как тот мальчик с фотографий, который танцевал и мечтал о сцене. На губах застыла лёгкая, детская улыбка. Хисын лежал рядом. Не спал. Не мог. Смотрел на Сону, гладил его по волосам — чёрным, мягким, пахнущим его шампунем. Запоминал. Каждую родинку на его шее — ту, что спряталась за ухом, и ту, что на ключице. Каждую прядь, выбившуюся из укладки — они вились, падали на лоб, делали его таким родным. Каждое дыхание — ровное, тёплое, касающееся щеки. Каждый вздох. Каждое движение ресниц. Я тебя не брошу, — думал Хисын, чувствуя, как сердце разрывается от нежности и отчаяния. — Что бы ни случилось. Ты — моя жизнь. Моя любовь. Моё всё. Даже если меня выгонят — я найду способ вернуться. Даже если меня заставят уйти — я буду ждать. Даже если весь мир будет против нас — я буду бороться. Он наклонился, поцеловал Сону в щёку — едва касаясь, боясь разбудить. Поцеловал закрытые веки, кончик носа, уголок губ, где иногда пряталась улыбка. Тихо, неслышно прошептал: — Я люблю тебя. Больше жизни. Больше себя. Больше всего на свете. Если завтра нас разлучат — знай: я всегда буду с тобой. В каждом твоём шаге. В каждом твоём вздохе. В каждом воспоминании. Сону вздохнул во сне, прижался ближе, уткнулся носом в его плечо — доверчиво, по-кошачьи. И Хисын почувствовал, как по щеке скатилась слеза. Он не вытер её. Пусть. Может, это единственная слеза, которую он позволит себе сегодня. Он закрыл глаза. Представил их будущее — то, которого, возможно, никогда не случится. Квартира. Светлые стены. Кровать, на которой они будут спать в обнимку. Медуза на тумбочке. Туш на подушке. И Сону — улыбающийся, живой, счастливый. — Мы будем вместе, — прошептал он себе, как заклинание. — Мы обязательно будем вместе. А на первом этаже, в кабинете, всё ещё горел свет. Инсок сидел за столом, не двигаясь. Перед ним стояла чашка давно остывшего кофе — он не притронулся к ней. В руке он сжимал фотографию жены — той самой женщины, которая когда-то смотрела на него так, как сегодня Хисын смотрел на их сына. С бесконечной любовью. С безграничным доверием. — Что мне делать, Юна? — прошептал он в темноту кабинета. — Я знаю, что он делает его счастливым. Я вижу. Я не слепой. Но я боюсь. Боюсь, что они этого мира не выдержат. Боюсь, что их раздавят. Боюсь, что я не смогу его защитить. Фотография молчала. Глаза Юны смотрели на него с бумаги — мягкие, печальные, понимающие. — Ты бы простила меня? — спросил он. — Ты бы поняла? Ответа не было. Только тишина. Только мрак. Только тяжесть, которая давила на плечи, не давая дышать. Инсок положил фотографию на стол. Провёл пальцами по стеклу — там, где была её улыбка. Закрыл глаза. — Я не знаю, что делать, — признался он. — Я не знаю. Он просидел так до утра. Не сомкнув глаз. Не найдя ответа. А на втором этаже в комнате двое спали в обнимку. Сону — уткнувшись носом в плечо Хисына, с Тушем, зажатым между ними. Хисын — обнимая его, как самое дорогое сокровище, чувствуя, как бьётся сердце его лисёнка в такт собственному. Они не знали, что их мир вот-вот рухнет. Не знали, что утро принесёт разлуку. Не знали, что их любовь проверят на прочность. Но они верили. Верили, что это не конец. Верили, что они справятся. Верили, что будут вместе. Потому что иначе — зачем все? Зачем эти шаги, эти слёзы, эти улыбки? Зачем эта любовь, если не бороться за неё? За окном занимался рассвет. Розовый, нежный, обещающий что-то новое. И где-то там, за горизонтом, начинался новый день. День, который всё изменит. Но они пока не знали. Они просто спали. В обнимку. Последний раз. А медуза всё так же мерцала синим. И Туш смотрел на них своими грустными глазами, будто знал то, чего не знали они. Будто прощался.

🍃🍃🍃

Утром Хисын проснулся рано. Спал он чутко, почти не погружаясь в глубокую фазу — всё вслушивался, ждал, боялся. Но ночь прошла тихо. Только дыхание Сону, ровное и тёплое, касалось его щеки. Сону лежал рядом, уткнувшись носом в подушку. Губы его были чуть приоткрыты, выпячены — так по-детски беззащитно, что у Хисына защемило сердце. Туш прижимался к его боку, медуза мягко переливалась на тумбочке, отбрасывая на стены синие тени. Я так сильно тебя люблю, — подумал Хисын. Слова эти давно уже не помещались в груди, рвались наружу каждый раз, когда он смотрел на Сону. Но сегодня они звучали особенно горько. Слишком похоже на прощание. Он осторожно убрал прядку с его лба, провёл пальцами по щеке — боясь разбудить, боясь сделать больно. Сону причмокнул во сне, нахмурился, а потом снова расслабился, доверчиво прижимаясь к теплу Хисына. Я ни за что тебя не брошу, — подумал Хисын. — Что бы ни случилось. Ты — моя жизнь. Но в груди уже ныло. Тяжело, глухо, неотступно. Он тихо встал с кровати, стараясь не скрипеть половицами. Оделся, пригладил волосы, бросил последний взгляд на спящего лисёнка. Сону свернулся калачиком, обнимая Туша, и Хисын почувствовал, как к горлу подступает ком. Он вышел, бесшумно закрыв за собой дверь, и прислонился к стене в коридоре. Секунду. Две. Собрался с силами. Всё, что будет, — ради него. Ради нас. На кухне пахло свежим хлебом и кофе. Госпожа Чон хлопотала у плиты, но, услышав его шаги, обернулась. Лицо её было озабоченным, и Хисын понял — она знает. Или догадывается. Или просто чувствует то же, что и он. — Хисын-щи, — сказала она, вытирая руки о фартук. — Господин Ким ждёт вас в своём кабинете. Он просил, как только вы спуститесь, сразу зайти. — Спасибо, — ответил Хисын, и голос его прозвучал глухо, будто чужой. — Он... кажется, не спал всю ночь, — добавила госпожа Чон, и в голосе её слышалась тревога. — Я принесла ему кофе, чашку, но он не пил. Сидел, смотрел в окно. Хисын кивнул. Внутри всё сжалось. Значит, всё. — Хисын-щи, — позвала она, когда он уже развернулся к выходу. — Вы... вы только не горячитесь. Пожалуйста. Он переживает. Я вижу. Хисын обернулся. Посмотрел на неё — на эту женщину, которая стала для него почти матерью. Которая кормила его, заботилась, переживала, когда он простужался. Которая видела, как он таял рядом с Сону. — Я справлюсь, — сказал он. — Что бы ни случилось. Госпожа Чон кивнула, и в глазах её блеснули слёзы. — Я приготовлю завтрак. Ваш любимый. Вернётесь — поедите вместе. Всей семьёй. — Спасибо, — Хисын сжал её руку на секунду и вышел. Но он знал, что завтрака уже не будет. Коридор тянулся бесконечно. Каждый шаг давался с трудом, но он не останавливался. Нельзя. Не сейчас. Он подошёл к кабинету. Дверь была приоткрыта, и Хисын увидел полоску света — жёлтого, утреннего, такого же тяжёлого, как у него внутри. Он постучал. — Войдите, — раздался голос Инсока. Усталый, севший, чужой. Хисын сжал кулаки так, что костяшки побелели, и толкнул дверь. Вдох-выдох. Будь что будет — ради него. И он вошёл. Кабинет встретил его полумраком. Шторы были задернуты, только узкая полоска утреннего света пробивалась сквозь щель, падая на дубовый стол, на стопки бумаг, на фотографию в рамке — Сону, ещё совсем маленький, с мамой на руках. Улыбается. Солнце светит. Жизнь ещё не разбилась. — Присаживайся, — сказал Инсок, указывая на стул. Тот самый стул. Хисын вдруг вспомнил, как холодной осенью, почти год назад, он впервые сел на него. Дрожащий, замерзший, с двумя десятками отказов за плечами. Тогда Инсок смотрел на него с недоверием, говорил, что его сын — сложный, что все сбегают, что он, наверное, тоже не выдержит. Тогда Хисын не знал, что тот злой, колкий мальчик за дверью на втором этаже станет для него всем. Что без него невозможно будет дышать. Что он будет просыпаться и засыпать с мыслью о нём. Что его имя станет молитвой, а его улыбка — смыслом. Тогда он просто хотел работу. Крышу над головой. Деньги. Сейчас он хотел только одного — чтобы этот разговор никогда не заканчивался. Потому что после него — пустота. Хисын сел. Руки под столом сжаты в кулаки так, что костяшки побелели. Ногти впиваются в кожу. Больно. Но это ничто по сравнению с тем, что он чувствовал внутри. Инсок снял очки. Протёр их — медленно, будто собирался с мыслями. Положил на стол. Посмотрел на Хисына — долгим, тяжёлым, изучающим взглядом. Как тогда, осенью. Только тогда в его глазах было недоверие. Сейчас — боль. Разочарование. И что-то ещё, чему Хисын не мог подобрать названия. — Я помню тот день, когда нанял тебя, — начал Инсок, и голос его звучал глухо, будто он выталкивал слова через силу. — Я не верил, что ты задержишься надолго. Молодой, неопытный, без образования — какой из тебя сиделка? Но выбора у меня уже не было. Никто не хотел работать с моим сыном. Все сбегали. Я думал, ты сбежишь тоже. Хисын молчал. Смотрел в глаза, не отводя взгляда. Не боялся. Чего бояться? Он уже потерял всё, что мог потерять. Или только начинал терять. — Я тогда подумал: может быть, молодой парень, который чуть старше моего сына, сможет найти к нему подход. Не как врач, не как психолог — как человек. Сможет вернуть его к жизни. — Инсок сделал паузу, провёл рукой по лицу. — Ты вернул. Я тебе за это благодарен. Безмерно. Сону живёт. Сону радуется. Сону улыбается. Сону даже пошёл — из-за тебя. Я видел, как он смотрит на тебя, и думал: какая крепкая дружба. Какая верность. Какая удача, что ты появился в его жизни. Он замолчал. В комнате стало тихо — так тихо, что слышно было, как тикают старые часы на стене. Секунды. Минуты. Время, которое Хисын мог бы провести с Сону, утекало сквозь пальцы. — Но это не дружба, — сказал Инсок. И в голосе его было столько всего — и боли, и разочарования, и той самой любви отца, который не знает, как защитить своего ребёнка. — Как давно это началось? Он толкнул к Хисыну конверт. Хисын взял его. Руки дрожали так сильно, что он едва смог открыть. Достал фотографии. На них был позавчерашний день. Аквапарк. Они с Сону. Сону, который украдкой целует его в щёку. Обнимает — не по-дружески, а так, как обнимают того, кого боишься потерять. Хисын и сам не заметил, как это сняли. Кто? Охранник? Случайный прохожий? Тот, кому заплатили? — Вы следили за нами? — спросил он, и голос его прозвучал глухо, почти безжизненно. — Не я, — ответил Инсок. — Мне эти фотографии прислали. Но неважно. Важно то, что я тебе доверял. Всецело. Слепо. Я считал тебя членом семьи. А ты... — он запнулся, и в голосе его впервые прорезалась злость. — Ты за моей спиной крутил роман с моим сыном. — Я люблю его, — сказал Хисын. Слова вырвались сами, без страха, без сомнения. — Я люблю Сону. Как и он любит меня. Инсок усмехнулся. Горько. Устало. Так, будто услышал самую нелепую шутку. — Любовь? Серьёзно? — он покачал головой, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на жалость. — Сону — больной ребёнок. Конечно, он влюбился. Он не видел никого, кроме тебя. Ты стал его миром, его опорой, его единственным окном в жизнь. Его легко было влюбить. Комплименты, маленькие подарки — игрушка, сладости, ночник, кольцо... Хисын повернул голову. Резко. Внутри всё оборвалось. Инсок видел кольцо. — Я не пытался влюбить его в себя, — сказал Хисын, и голос его дрожал, но он старался держаться. — Я сам влюбился. Месяцами скрывал, давил в себе это чувство, убеждал себя, что это просто дружба, просто забота. Смеялся над собой, когда ловил себя на мысли, что смотрю на него слишком долго. А потом... потом он сам признался. И я не смог оттолкнуть. Потому что это было бы предательством — и себя, и его. — Когда? — спросил Инсок, и голос его был ледяным. — Почти пять месяцев назад, — ответил Хисын. — Мы уже давно вместе. Инсок молчал. Долго. Так долго, что стрелки часов, казалось, перестали двигаться. Хисын смотрел на него и не узнавал. Этот усталый, сломленный мужчина сейчас был не тем Инсоком, который улыбался ему на Рождество. Не тем, кто подарил смартфон и сказал: «Ты вдохнул в него жизнь». Не тем, кто обнимал Сону на дне рождения и плакал от счастья. Он был чужим. — Пока Сону спит, ты должен уйти, — сказал наконец Инсок. — И никогда не возвращаться. Забудь моего сына и живи своей жизнью. — Я не уйду, — Хисын почувствовал, как сердце ухнуло вниз. — Я обещал ему. Я обещал быть рядом. Я обещал не бросать. — Хисын, — Инсок выдохнул, и в его голосе появились нотки усталости, почти мольбы. — Я заплачу тебе зарплату за три месяца. Этого хватит, чтобы начать новую жизнь. Снять квартиру, купить вещи. Я прошу тебя по-хорошему. Не усложняй. Он помолчал, и в его глазах мелькнуло что-то тёмное, почти угрожающее. — Если ты будешь сопротивляться, я вызову полицию. Сону не было восемнадцати, когда вы начали. Плюс он — инвалид. Легко доказать, что ты воспользовался его беспомощностью, его доверием, его зависимостью от тебя. Тебе это нужно? Приговор? Статья? Решетка? Хисын смотрел на этого человека и чувствовал, как внутри рушится что-то, что он строил так долго. Он знал — Инсок может это сделать. И за решёткой он ничем не сможет помочь Сону. Никак. Никогда. Только оттуда — никакого выхода. Лучше уйти сейчас. Переждать. Искать путь. — Хорошо, — сказал он. Голос его звучал ровно, но внутри всё кричало. — Я уйду. Он встал. Не хотел грубить, не хотел скандалить. Это был отец любимого человека. И Хисын понимал его. Понимал этот страх, эту боль, это желание защитить. Пусть неправильными методами, но защитить. — Хисын, — Инсок окликнул его. — Ты не должен ему звонить, общаться. Если я узнаю, то это плохо закончится для тебя. Хисын обернулся. Но ничего не сказал. Инсок толкнул по столу другой конверт. Плотный, тяжёлый. — И забери расчетные. Хисын посмотрел на конверт, потом на Инсока. В его глазах не было злости. Только усталость. — Мне не нужны ваши деньги, — сказал он. — Пожалуйста, берегите Сону. Он вас не простит. И вышел. Коридор тянулся бесконечно. Хисын шёл, не видя дороги. Ноги дрожали, сердце колотилось наровясь выпрыгнуть из груди. Он поднялся наверх — тихо, крадучись. Заглянул в комнату Сону. Сону спал. Улыбался во сне, прижимая к себе Туша, губы выпячены, волосы разметались по подушке. Последний раз, — подумал Хисын. — Я вижу его в последний раз. Он хотел подойти, поцеловать, коснуться. Но не решился. Побоялся разбудить. Побоялся, что не сможет уйти. Он зашёл в свою комнату. Всё было как обычно — аккуратно заправленная кровать, стопка книг на столе, потрёпанный плюшевый ключик от сумки — подарок госпожи Чон на рождество. Хисын быстро покидал вещи в чемодан. Не глядя. Не думая. Схватил с комода рамку — их фото, где они сидят у медузы. Сону обнимает его за шею, Хисын смеётся. Счастливые. Спрятал в рюкзак. Всё. Пять минут — и его здесь больше не будет. Он спустился вниз. Чемодан громыхал по ступенькам, и каждый звук отдавался в сердце ударом ножа. Из кухни выбежала госпожа Чон. Увидела чемодан, сумки, его лицо — и закричала. Почти завыла. — Хисын! Мальчик мой! — она схватила его за руки. — Что же это? Куда ты? Как же Сону? Он не переживёт, ты знаешь! Хисын поставил чемодан. Обнял её. Крепко, как в тот первый день, когда она накормила его горячим супом и сказала: «Ты теперь будешь есть с нами, не смей отказываться». Слёзы катились из глаз — горячие, солёные, невыносимые. — Тётушка, — прошептал он, — присмотрите за ним, пожалуйста. Сейчас будет очень тяжело без меня. Он будет срываться, злиться, плакать. Но вы... вы скажите ему, что я его люблю. Скажите, что я больше жизни его люблю. И что это неправильно, я знаю. Но просто скажите... скажите, что я жду. Он всхлипнул, вытирая слёзы рукавом. — Скажите, что я буду ждать всегда. И верю, что мы всё равно будем вместе. Он поймёт. Он должен понять. Из кухни выбежала Соён. Вся в слезах, прижимая к губам край фартука. — Хисын... — прошептала она, не в силах сказать больше. Госпожа Чон обняла его ещё крепче, не отпускала. — Я давно знала, — сказала она, и голос её дрожал. — Я всё видела, но молчала. Потому что ваша любовь — самая чистая, какая только может быть. Я не считаю, что это неправильно. Никогда не считала. Она отстранилась, взяла его лицо в ладони. — Господин Ким одумается. Он любит своего сына. Он не захочет мучить его. Дайте ему время. А ты — держись. Не пропадай. Звони. Хотя бы иногда. — Я попробую, — кивнул Хисын, шмыгая носом. — Я очень попробую. Он вытер слёзы, подхватил чемодан и сумки. Посмотрел на лестницу — туда, где наверху спал его лисёнок. Ничего не знал. Ничего не чувствовал. — Мне пора, — сказал он. — Пока он не проснулся. Я должен уйти сейчас. Берегите его. Пожалуйста. Он пошёл к выходу, не оборачиваясь. Слышал за спиной всхлипывания госпожи Чон, причитания Соён. Слышал, как хлопнула входная дверь. И вышел в летнее утро — ослепительно-солнечное, совершенно невыносимое, потому что без Сону в нём не было смысла.

🍃🍃🍃

Такси остановилось у знакомой многоэтажки. Хисын расплатился, вышел, достал из багажника чемодан и сумки. Ноги дрожали, руки тряслись, перед глазами всё плыло — от слёз, от бессонной ночи, от того, что он только что оставил там, за высоким забором, часть себя. Он позвонил в домофон. Долго ждал, прислонившись лбом к холодной стене подъезда. — Да, кто там? — голос Джейка, сонный, недовольный. — Это я. Открой. Дверь щёлкнула, и Хисын зашёл внутрь. Лифт поднимался медленно, чемодан громыхал по полу, и каждый звук отдавался в пустой груди. Джейк открыл дверь в домашних штанах и растянутой футболке, с взлохмаченными волосами и испуганными глазами. Увидел чемодан, сумки, заплаканное лицо — и всё понял. Не спрашивая. — Заходи, — только и сказал он. Хисын переступил порог. Поставил чемодан в прихожей, сумки бросил рядом. Прошёл в гостиную, опустился на диван. Джейк сел напротив, молчал, ждал. — Я поживу у тебя, — сказал Хисын. Голос его звучал глухо, будто чужой. — Если можно. — Ты спрашиваешь? — Джейк покачал головой. — Конечно, можно. Говори, что случилось. Хисын рассказал всё. Про утро, про кабинет Инсока, про фотографии, про кольцо. Про то, как билось сердце, когда он уходил, а Сону ещё спал. Про то, как госпожа Чон плакала, а он не мог даже оглянуться. Джейк слушал. Молчал. Не перебивал, не задавал лишних вопросов. Только иногда сжимал кулаки, когда Хисын говорил про угрозы полицией. — Он сказал, что если я не уйду, он заявит, что я совратил несовершеннолетнего инвалида, — Хисын сглотнул. — У него есть знакомые в участке. Он может это сделать. А оттуда я уже ничего не смогу. Ни помочь, ни быть рядом. Ничего. Джейк выдохнул. Провёл рукой по лицу. — Серость, — сказал он, и голос его был твёрдым, хотя в глазах плескалась боль. — Мы что-нибудь придумаем. Я не знаю как, но придумаем. Сейчас тебе нужно отдохнуть. Ты выглядишь так, будто у тебя душу вынули. — Так и есть, — ответил Хисын. — Вынули. Оставили там. — Иди в комнату, — Джейк поднялся, положил руку ему на плечо. — Та, что для гостей. Отдохни. Хисын кивнул. Поднялся, взял вещи, пошёл по коридору. Комната для гостей встретила его знакомым запахом — чистого белья, лаванды и ещё чем-то неуловимым, от чего у него защемило сердце. Здесь, на этой самой кровати, позавчера они с Сону впервые были так близки. Здесь пахло им. Здесь ещё хранилось тепло его тела. Хисын поставил сумки и чемодан в углу комнаты. Сел на кровать. Провёл ладонью по покрывалу — гладкому, прохладному, чужому. Без Сону здесь всё было чужим. Он закрыл лицо руками и заплакал. Тихо, беззвучно, так, чтобы Джейк не слышал. Чтобы никто не слышал. Он не привык плакать при людях. С детства усвоил: слёзы — это роскошь, которую он не может себе позволить. Слёзы — это слабость. Слёзы — это то, за что бьют. Но сейчас он не мог их сдерживать. Слезы текли сквозь пальцы, горячие, солёные, бесконечные. Для Сону их не жалко, — подумал он. — Для Сону я выплачу всё. Все слёзы, которые копил с детства. Как он там? Мысль ударила наотмашь. Сону проснулся. Его лисёнок открыл глаза, потянулся — и не нашёл его рядом. Наверное, позвал. Сначала тихо, спросонья. Потом громче, тревожнее. А потом, поняв, что его нет, что его больше нет... Не думать. Нельзя думать. Иначе он сойдёт с ума. Хисын поднял голову, вытер лицо руками. Встал, подошёл к окну. За стеклом сияло летнее утро, птицы пели, мир жил своей жизнью. А в его мире всё рухнуло. Он подумал о Сону — о его улыбке, о его смехе, о том, как он морщил нос, когда Хисын целовал его в щёку. О том, как он сжимал его руку во сне, боясь отпустить. О том, как он сказал: «Теперь я твой, навсегда». — Пожалуйста, — прошептал Хисын, глядя в небо. — Пожалуйста, держись. Я найду способ быть с тобой. Я обещаю. Я ни за что не откажусь от тебя. Дождись меня, любимый. Он закрыл глаза. Представил лицо Сону — его глаза, его ресницы, его губы. Представил, что гладит его по волосам, что целует в лоб. — Я тебя люблю, — сказал он кому-то далёкому и самому близкому одновременно. — Я тебя люблю больше жизни. В комнате было тихо. Только часы тикали на стене, отсчитывая время. Время, которое он теперь проводил без Сону. Хисын лёг на кровать, свернулся калачиком, обнял подушку — и продолжил плакать. Уже не сдерживаясь. Потому что слёзы — это всё, что у него осталось. И потому что Сону заслуживал знать, как сильно его любят. Даже если он сейчас этого не слышал.

🍃🍃🍃

Солнце светило прямо в глаза. Сквозь неплотно задернутые шторы оно пробивалось золотистыми лучами, падало на подушку, на одеяло, на спутанные волосы Сону. Было тепло. Было уютно. Где-то за окном заливались птицы, и воздух был наполнен тем особенным утренним покоем, когда весь мир ещё только просыпается. Сону потянулся. Сладко, с удовольствием, выгибаясь в кровати, чувствуя, как ноги отзываются знакомой приятной тяжестью. Он улыбнулся новому дню. Подумал: хорошо-то как. Погода прекрасная. Может, сегодня погуляем? Хисын обрадуется. Он любит, когда я сам хочу. Он повернул голову, ожидая увидеть знакомый силуэт на пуфике или рядом на кровати — свой, родной, такой близкий. Пусто. Сону приподнялся на локтях. Огляделся. Комната была пуста. Но это не испугало — Хисын мог выйти ненадолго, приготовить завтрак, поговорить с мисс Чон. — Хисын! — позвал он. Голос звучал бодро, даже весело. Ничего подозрительного. Тишина. — Хисын? — громче, настойчивее. Снова тишина. Только часы тикали на стене. Только за окном пели птицы. Сону нахмурился. Странно. Обычно Хисын всегда был рядом. Всегда откликался. Всегда заходил, даже если просто слышал его голос. Может, в душе? — подумал Сону. — Не расслышал. Он откинул одеяло. Уселся на кровати, свесил ноги. Сам перелез в коляску — уже привычным движением, уверенно, не в первый раз. Он хотел просто добраться до двери, позвать ещё раз. Хисын! В дверь постучали. Сону поднял голову. Сердце ёкнуло — от предвкушения, от радости, от того, что сейчас войдёт он. Сейчас улыбнётся, подойдёт, обнимет, поцелует в макушку. Скажет: «Доброе утро, лисёнок. Как спалось?» — Войдите! — сказал Сону, и в голосе его звучала улыбка. Дверь открылась. Вошла Соён. С подносом. С опущенной головой. С красными, опухшими глазами, которые она старательно прятала. Сону почувствовал, как внутри всё оборвалось. — Где Хисын? — спросил он. Голос его вдруг стал тихим, почти беззвучным. — Позови его. Соён подняла глаза. Красные. Полные слёз. — Сону-щи... — прошептала она, и голос её дрожал. — Хисын... он ушёл. — Как ушёл? — Сону смотрел на неё, не понимая. — Куда? Зачем? — Он забрал вещи, — Соён всхлипнула, вытирая слёзы рукавом. — И ушёл. Навсегда. Слово «навсегда» ударило наотмашь. Словно пощёчина. Словно нож в сердце. Он не поверил. Не мог поверить. — Врёшь, — сказал он, и в голосе его зазвенела сталь. — Не вру, Сону-щи, — прошептала Соён. Сону резко развернул коляску и рванул в коридор. Соён едва успела отпрыгнуть, не попасть под колёса. Он катил быстро — так быстро, что вентиляция свистела в ушах. Коляска ударилась в косяк, но он даже не заметил. Толкнул дверь в комнату Хисына. И замер. Пусто. Кровать застелена. Шкаф открыт — вешалки пустые, голые, зияющие пустотой. На столе — ничего. Ни книг, ни записок, ни той дурацкой кружки с зайчиком, из которой Хисын любил пить чай по вечерам. Только запах. Чуть слышный, едва уловимый — его шампунь, его кожа, его дом. И больше ничего. Сону сидел в дверях, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. — Соён! — крикнул он. Она подошла — бледная, трясущаяся. — Почему он ушёл? — спросил Сону. Голос его был ровным, но в этой ровности слышалась такая бездна боли, что Соён снова заплакала. — Они говорили с господином Кимом, — выдавила она. — В кабинете. Утром. Я не знаю о чём, но после этого Хисын собрал вещи и ушёл. Сону замер. Отец. Они говорили с отцом. Отец выгнал его! — Где отец? — спросил он. — Он уехал на работу, — ответила Соён. — Сразу после. Сону хлопнул дверью в комнату Хисына — с такой силой, что полка с книгами покачнулась. Развернул коляску и поехал обратно. Соён шла следом, не зная, что делать, как помочь, как утешить. В своей комнате Сону увидел поднос. Тот самый, с которым пришла Соён. Каша. Сок. Тосты. С таким бешенством, которого сам от себя не ожидал, он смахнул поднос на пол. Тарелка разбилась, осколки разлетелись, каша шлёпнулась на паркет, сок разлился жёлтой лужей. — Убирайтесь! — закричал он. — Все убирайтесь! Я не хочу ничего есть! Я не хочу смотреть на вас! Я не буду есть, пока Хисын не вернётся! Соён упала на колени, собирая осколки, вытирая сок салфетками, плача навзрыд. Но Сону не видел её. Он видел только пустоту. — Уйди! — крикнул он. — И не приноси больше ничего! Я не буду есть! Слышишь?! НЕ БУДУ! Соён выбежала из комнаты, прижимая к груди осколки, вся в слезах. Сону подъехал к кровати. Взял Туша, прижал к груди. Лисёнок смотрел на него своими грустными глазами — и, казалось, понимал. — Он ушёл, — прошептал Сону. — Он меня бросил. Как все. Он посмотрел на своё кольцо. На безымянном пальце. S ~ H. «Теперь я твой. Навсегда». — Врёшь, — прошептал Сону. — Ты соврал. И заплакал. Громко, в голос, не сдерживаясь. Слёзы текли по щекам, капали на Туша, на одеяло, на руки. Он плакал так, как не плакал даже в ту первую ночь после аварии, когда понял, что мамы больше нет. Он плакал, потому что Хисын ушёл. Потому что не попрощался. Потому что не сказал ничего. Потому что оставил одного. — Вернись, — шептал он сквозь слёзы, сжимая Туша. — Пожалуйста, вернись. Я без тебя не смогу. Ты обещал. Ты обещал! А за окном пели птицы. Сияло солнце. Начинался новый летний день — самый страшный день в жизни Ким Сону.