Шаг за шагом

После того утра Сону замолчал. Не просто перестал разговаривать — он перестал издавать звуки. Ни вздохов, ни всхлипов, ни случайных слов, вырвавшихся из-за боли. Он стал тенью. Бесшумной. Незримой. Он не выходил из комнаты. Не открывал шторы. Медузу выключил — синий свет больше не зажигался по ночам. Туш лежал рядом, но Сону не брал его в руки. Просто смотрел в одну точку. Часами. Не мигая. Не двигаясь. Мисс Чон приносила еду — он не ел. Соён заходила проветрить — он отворачивался к стене. Даже голос госпожи Чон, всегда такая тёплая, такая родная, не пробивала эту стену молчания. — Сынок, поешь, — просила она, ставя поднос на тумбочку. — Ты же слабый станешь. Ногам нужны силы. Сону молчал. — Хисын просил передать, что любит тебя, — добавила она, вытирая слёзы. — Что ждёт. Что придумает что-то. Сону даже не повернул головы. Только сжал край одеяла. Молча. Беззвучно. Мисс Чон вышла, прижимая к груди пустой поднос. Инсок заходил несколько раз в день. Утром — надеясь, что сын скажет хоть слово. Днём — проверяя, жив ли он. Вечером — просто постоять в дверях, слушая эту страшную тишину. — Сынок, — говорил он, и голос его ломался. — Ну скажи что-нибудь. Поругайся. Покричи. Хоть что-то. Сону молчал. — Он ушёл не навсегда. Может быть, он вернётся. Я... я подумаю. Сону повернул голову. Впервые за эти дни. Посмотрел на отца. В его глазах не было ненависти — только пустота. Такая глубокая, что Инсок сделал шаг назад. — Не ври, — сказал Сону. Голос его был сухим, чужим, будто не его. — Ты не подумаешь. Ты его выгнал. Ты его предал. Как предал маму, когда привёл эту женщину в наш дом. Инсок открыл рот, но не нашёл слов. — Выйди, — сказал Сону. — Я хочу быть один. Инсок вышел. И больше в этот день не заходил.

✨

Ники приехал на второй день. Сону услышал знакомый шум мотора, выглянул в окно — и сердце пропустило удар. Знакомая машина, знакомая фигура, выходящая из неё. Ники. Его друг. Тот, кто не сдался, кто не забыл, кто приехал, несмотря на запреты, несмотря на отца, несмотря ни на что. — Я не хочу его видеть, — сказал Сону, когда Соён робко доложила о госте. — Попроси его уйти. — Но он... — Я сказал, — голос Сону был твёрдым, ледяным. — Уйти. Соён вышла. Но через минуту дверь открылась снова. Ники стоял на пороге — высокий, серьёзный, с глазами, в которых плескалась такая боль, что Сону на мгновение забыл, как дышать. — Я сказал, уйди, — повторил Сону, отворачиваясь к окну. — Я уйду, — спокойно ответил Ники. — Но сначала ты меня выслушаешь. Он подошёл ближе. Присел на корточки рядом с коляской, оказавшись на одном уровне с другом. Заглянул в глаза — в те самые глаза, которые ещё недавно сияли счастьем, а теперь стали пустыми, как выжженная земля. — Я вчера был у Джейка, — сказал Ники, и голос его был тихим, но каждое слово падало в тишину, как камень. — Хисын живёт у него. Он... он тоже не ест. Не говорит. Только сидит у окна и смотрит в него. Сону сжал кулаки. В груди заныло — глухо, тяжело, невыносимо. — Он не связывается с тобой, потому что боится, — продолжил Ники. — Не за себя — за тебя. Если он приблизится, твой отец заявит в полицию. Скажет, что он совратил тебя. Ты был несовершеннолетним, когда вы начали встречаться. Ты — инвалид. Это легко доказать. — Я не ребёнок, — прошептал Сону. — Я знаю, — кивнул Ники. — И он знает. Но закон на стороне твоего отца. Хисын боится, что его посадят — и тогда он точно ничего не сможет сделать. Не сможет ждать. Не сможет бороться. Не сможет быть рядом. — Он меня забыл, — сказал Сону, и в голосе его дрожала такая боль, что Ники почувствовал, как его собственное сердце разрывается. — Нет. Ты что такое говоришь! — Ники покачал головой. — Он не забыл. Он любит тебя. Он дышит тобой. Джейк говорит, он ночью не спит. Смотрит на твою фотографию на телефоне. Плачет. Сону закрыл глаза. Слезы текли по щекам — горячие, солёные, бесконечные. — Ему плохо, — сказал Ники. — Тебе плохо. Но вы должны взять себя в руки. Должны бороться. Даже если сейчас вы не вместе. Даже если не знаете, когда сможете быть вместе. — Как? — выдохнул Сону. — Как бороться, когда я прикован к этой коляске? Когда отец контролирует каждое моё движение? Ники посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. — Ты должен встать, — сказал он. — По-настоящему. Не на ходунках. А так, чтобы они не могли тебя держать. Чтобы ты мог уйти сам. Своими ногами. Сону поднял голову. В его глазах мелькнуло что-то — не надежда, нет. Искра. Маленькая, хрупкая, почти погасшая. — Я не могу, — прошептал он. — Я пробую каждую ночь. Но я так слаб... — Ты силён, — перебил Ники. — Ты сильнее, чем думаешь. Ты прошёл через ад. Ты встал под колёса машины, чтобы спасти его. Ты можешь и это. Просто верь. Он достал из кармана маленький листок — сложенный вчетверо, с неровными краями. Положил на колени Сону. И следом за листком на колени легла коробочка с конфетами. — Смотри, чтобы никто не увидел, — сказал Ники. — Иначе Хисыну будет плохо. Очень плохо. — Что это? — спросил Сону, глядя на записку. — Прочитаешь — узнаешь. Ники поднялся. Посмотрел на друга — на его бледное лицо, на руки, сжимающие клочок бумаги, на кольцо, которое блестело в свете утреннего солнца. — Я верю в тебя, — сказал он. — Мы все верим. Ты справишься. Он развернулся и вышел. Дверь закрылась. Сону остался один. Сжимая в руке записку. Он развернул её. Пальцы дрожали. Буквы прыгали перед глазами — знакомый почерк, такой родной, такой близкий. «Мой лисёнок. Я жив. Я дышу. Я жду. Становись сильнее. Ради нас. Ради будущего. Я люблю тебя больше жизни. Не сдавайся. Твой Хисын». Сону прижал бумагу к груди. Вдохнул — будто там, на этом клочке, остался запах Хисына. Шампунь, лето, дом. — Я не сдамся, — прошептал он. — Я обещаю. Я буду бороться. Он спрятал записку под подушку — туда же, где лежал Туш. Погладил лисёнка по уху. — Мы справимся, — сказал он. — Мы обязательно справимся. Сону смотрел на коробочку. Долго. Очень долго. Потом медленно, будто каждое движение давалось с трудом, взял её. Открыл. Достал одну конфету — красную, в блестящей обёртке. Хисын всегда покупал красные. Потому что знал, что Сону любит красные. Конфета оказалась горькой. Или это слёзы попали, когда он её жевал. Он съел одну. Потом вторую. Потом закрыл коробку и спрятал туда же под подушку. Рядом с Тушем. Впервые за эти дни он взял лисёнка в руки. Прижал к груди. — Дурак, — прошептал он. — Ты дурак. И я дурак. И отец дурак. Все дураки. Он усмехнулся сквозь слёзы. И в этой усмешке была жизнь. А за окном светило солнце. И где-то там, в другом конце города, Хисын сидел на подоконнике и смотрел в ту же сторону. И ждал. И верил. Потому что вера — это единственное, что оставалось, когда всё остальное отняли.

✨

На третий день в дверь постучали. Сону сидел у окна, смотрел на сад, где они с Хисыном гуляли сотни раз. Не обернулся. Не ответил. Ему было всё равно. — Уходите, — сказал он глухо. — Я не хочу никого видеть. Дверь открылась. Вошла девушка — молодая, милая, с доброй улыбкой, которую Сону уже научился ненавидеть. Такими улыбаются тем, кого жалеют. Тем, кто в коляске. Тем, кто сломан. — Здравствуйте, — сказала она, подходя ближе. — Меня зовут Чон Хесу. Я ваша новая сиделка. — Я не просил сиделку, — ответил Сону, не поворачиваясь. — Господин Ким попросил. Я принесла обед. Девушка поставила поднос на столик. Суп, второе, компот. И маленькая вазочка с конфетами — блестящими, в ярких обёртках. Те самые, которые когда-то он бросал на пол. Те самые, которые Хисын собирал, не жалуясь, не крича, не уходя. Сону повернулся. Посмотрел на конфеты. Потом на девушку. Она улыбалась — профессионально, тепло, как учили. — Кофе принесёте? — спросил он. — Чёрный. Без сахара. — Конечно, — обрадовалась она. — Я сейчас. Она вышла. Вернулась через десять минут — с чашкой ароматного кофе, с блюдцем, с салфеткой. Поставила на столик. Отошла к стене, сложила руки, приготовилась наблюдать. Сону не притронулся к супу. Не притронулся ко второму. Взял конфету. Развернул. Фантик упал на пол — яркий, блестящий, чужой. Положил конфету в рот. Взял вторую — фантик упал рядом. Третью — и третье разноцветное пятно легло на идеально чистый паркет. Девушка стояла, смотрела. Не двигалась. Не понимала. — Собирайте, — сказал Сону, не глядя на неё. — Простите? — Я сказал, собирайте, — повторил он, открывая четвёртую конфету и роняя фантик к её ногам. — Мусор. На полу. Уберите. Девушка замешкалась, но присела. Начала собирать — неловко, неуверенно, краснея от стыда. Сону открыл пятую конфету. Шестую. Седьмую. Фантики падали, разлетались по полу, и Хесу ползала на коленях, собирая их, пока на глаза не навернулись слёзы. — Я не прислуга, — сказала она, выпрямляясь. — Я сиделка. Я здесь, чтобы помогать вам, а не убирать за вами. Как вы смеете так со мной обращаться? Сону поднял на неё глаза. В его взгляде не было злости — только усталость. Бесконечная, всепоглощающая. — Тогда идите, — сказал он тихо. — Пошли вон. — Вы... — ПОШЛИ ВОН! Девушка вылетела как ошпаренная — чуть не споткнувшись о порог, хлопнув дверью. Сону остался один. Сидел, смотрел на фантики, которые она не успела собрать. Яркие, блестящие, пустые. Слёзы потекли сами. — Только Хисын, — прошептал он, сжимая в руке конфету, которую так и не съел. — Только он мог терпеть мои выходки. Только он собирал фантики, не жалуясь. Потому что он... он видел во мне не работу. Не обязанность. Не инвалида, о котором надо заботиться. Он видел меня. Со всей моей болью. Со всеми моими проблемами. Он просто... остался. Никто не оставался. Кроме него. Сону закрыл лицо руками и заплакал. Громко, в голос, как тогда, когда Хисын ушёл. Слёзы текли сквозь пальцы, капали на одеяло, на руки, на кольцо, которое он не снимал. Он не знал, сколько прошло времени. Минута. Час. Вечность. Дверь открылась. Вошла мисс Чон — с подносом, с новым обедом, с болью в глазах. — Сынок, — сказала она, ставя поднос на тумбочку. — Я принесла поесть. Ты должен... — Я знаю, — перебил Сону, вытирая лицо. — Я знаю, что должен. Я не хочу сиделку, тётушка. Передайте отцу: никаких сиделок. Я сам справлюсь. Если что — вы поможете. Мисс Чон смотрела на него. На этого мальчика, который плакал, но не сдавался. Который страдал, но боролся. — Хорошо, — кивнула она. — Я передам. А сейчас поешь. Пожалуйста. Ради меня. Ради него. Сону взял ложку. Поел немного — через силу, через «не хочу», через боль в горле. Суп, второе, компот. Всё, что стояло на подносе. — Спасибо, — сказал он. — Не за что, сынок, — мисс Чон убрала поднос, присела рядом. — Ты молодец. Хисын бы гордился. — Он и так гордится, — ответил Сону, глядя на медузу. — Я знаю. Мисс Чон вышла. Сону остался один. Взял Туша, прижал к груди. Вздохнул. — Я не сдамся, — прошептал он. — Я буду бороться. Ради тебя. Ради нас. За окном светило солнце. Птицы пели. А где-то там, в другом конце города, Хисын тоже ждал. И верил. Потому что они верили друг в друга. И это было сильнее страха. Сильнее боли. Сильнее разлуки.

✨

На следующий день Сону встал с коляски. Сам. Без помощи, без уговоров. Просто встал, взял ходунки и сделал несколько шагов по комнате. Тяжело. Медленно. Но сделал. Мисс Чон, которая принесла завтрак и застала его за этим занятием, выронила поднос. Тарелка разбилась, каша разлетелась, но она не заметила. Смотрела на Сону и плакала. — Ты... ты встал, — прошептала она. — Я обещал ему, — ответил Сону. — Что буду ходить. Ради него. Даже если его нет рядом. Не говорите только отцу. Он сделал ещё шаг. И ещё. Пока ноги не подкосились. Тогда он опустился в коляску, тяжело дыша, но на лице его было такое выражение, которого мисс Чон не видела с того дня, как он узнал об уходе Хисына. Упрямство. Воля. Надежда. — Передавайте ему, — сказал он, глядя на свои дрожащие ноги. — Передавайте, что я жду. И что я не сдамся. Он сжал кольцо на пальце. S~H. — Никогда не сдамся. Прошло четыре дня. Сону не выходил из комнаты. Не разговаривал. Не смотрел на отца, когда тот заходил. Только отворачивался к стене и молчал. Молчал так, что тишина становилась невыносимой. Инсок заходил несколько раз — утром, днём, вечером. Приносил еду, которую Сону не трогал. Стоял в дверях, смотрел, вздыхал и уходил. На четвертый день Сону услышал шаги в коридоре. Тяжёлые, усталые. Шаги отца. И что-то внутри него щёлкнуло. — Зайди, — сказал он, не оборачиваясь. Инсок остановился у порога. Удивлённый, что с ним решили поговорить. — Зайди и закрой дверь, — голос Сону звучал ровно, холодно, будто он разговаривал с незнакомцем. Инсок вошёл. Закрыл дверь. Остановился у стены, не решаясь подойти ближе. — Садись, — Сону кивнул на пуфик. — На твоё любимое место. С которого ты смотрел, как я страдаю. Инсок сел. Медленно, будто каждое движение давалось с трудом. — Папа, — Сону повернулся к нему. Глаза его были красными, опухшими от слёз, но в них горел огонь. — Я хочу задать тебе один вопрос. — Сынок... — Не перебивай, — голос Сону стал жёстче. — Ты хотел защитить меня? Ты хотел, как лучше? Ты думал, что Хисын меня использует? Инсок молчал. — Так ответь мне, — Сону подался вперёд. — Кто, по-твоему, вернул меня к жизни? Кто вытащил меня из этой комнаты, когда я уже два года не выходил? Кто научил меня улыбаться? Кто держал меня за руку, когда мне было страшно? Кто вставал со мной на ноги? Кто научил меня снова верить, что я могу ходить? — Я знаю, но... — Ты ничего не знаешь! — Сону повысил голос, и впервые за эти дни в нём появилась та самая колючесть, которую он прятал так долго. — Ты думаешь, что любовь — это когда дарят дорогие вещи? Когда оплачивают счета? Когда нанимают лучших врачей? Нет, папа. Любовь — это когда человек не уходит. Даже когда его прогоняют. Даже когда в него швыряют тарелками. Даже когда он спит на пуфике, потому что боится оставить тебя одного на ночь. Инсок опустил голову. — Ты выгнал его, — сказал Сону, и голос его дрогнул. — Ты выгнал единственного человека, который меня действительно любил. Не за деньги, не из жалости, не потому что надо. А просто так. Потому что я — это я. — Он тебя... использовал, — выдавил Инсок, но в голосе его не было уверенности. — Кого? — Сону усмехнулся. — Меня? Инвалида в коляске, который два года не вставал? Который не мог даже в туалет сходить без помощи? Что он мог с меня взять? Деньги? Я ничего не зарабатываю. А он свою зарплату тратил на меня. Статус? Я ничто. Связи? У меня их нет. Он замолчал, сжимая кулаки. — Он полюбил меня. Просто меня. Со всеми моими капризами, истериками, страхами. Он вытирал мне слёзы ночью, когда мне снилась авария. Он кормил меня с ложечки, когда я не хотел есть. Он носил меня на руках, когда я не мог идти. А ты... ты выгнал его. Потому что тебе прислали фотографии? Потому что кто-то решил вмешаться в нашу жизнь? Инсок поднял голову. В глазах его стояли слёзы. — Я боялся за тебя, — сказал он тихо. — Я думал... — Ты не думал, — перебил Сону. — Ты испугался. Испугался, что люди скажут. Испугался, что твои партнёры по бизнесу узнают, что твой сын — гей. Испугался, что это навредит твоей репутации. — Это не так... — А как? — Сону смотрел на него в упор. — Ты хоть раз спросил меня, что я чувствую? Ты хоть раз спросил, люблю ли я его? Или ты просто решил за меня? Инсок молчал. Долго. Очень долго. — Ты счастливее, чем я был когда-либо, — наконец сказал он. — Я это видел. И я... я испугался, что это ненадолго. Что он уйдёт сам, а ты... ты не переживёшь. — Он не ушёл бы, — сказал Сону. — Он ушёл, потому что ты его выгнал. Потому что ты пригрозил ему полицией. Он испугался не за себя — он испугался, что не сможет быть рядом со мной. Что его посадят, и он ничего не сможет сделать. Он ушёл, чтобы защитить меня. Понимаешь? ДАЖЕ УХОДЯ, ОН ЗАЩИЩАЛ МЕНЯ! Слезы текли по щекам Сону. Он не вытирал их. — Ты отнял у меня самое дорогое, папа. Ты отнял у меня любовь. И я не знаю, смогу ли я тебя когда-нибудь простить. Инсок закрыл лицо руками. Плечи его тряслись. — Сынок... — прошептал он. — Прости меня. Я не хотел... — Хотел или не хотел — неважно, — сказал Сону. — Ты сделал. Теперь живи с этим. Он отвернулся к окну. Кольцо на его пальце блеснуло в луче солнца. — А я буду ждать, — сказал он. — Ждать его. Сколько понадобится. Потому что он — моя жизнь. И без него я не хочу быть счастливым. Он замолчал. Инсок долго сидел, пряча лицо в ладонях. Потом встал, молча вышел и закрыл за собой дверь. Сону остался один. Он сжал Туша, посмотрел на кольцо, на гравировку — S~H. Сердце его билось так сильно, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. — Ты вернёшься, — прошептал он. — Я знаю. Я буду ждать. Сколько нужно. А за окном пели птицы. И мир был несправедлив. Но в этом мире осталась надежда.

✨

Хисын сидел на подоконнике в комнате Джейка. Нога свесилась вниз, лоб прижат к холодному стеклу. За окном медленно угасал летний день, солнце садилось за крыши домов, окрашивая небо в багрово-розовые тона. Он смотрел на закат и видел только одно — как они с Сону гуляли по саду, как солнце золотило его волосы, как он улыбался. — Серость, — Джейк заглянул в комнату, — ты хоть поел сегодня? — Ага, — не оборачиваясь, ответил Хисын. — Врёшь. — Немного. Джейк вздохнул, зашёл, сел на край кровати. — Я звоню госпоже Чон каждый день. Она говорит, что он не ест. Не разговаривает. Только смотрит в стену. — Ты тоже не ешь и сидишь здесь страдаешь, так не протянешь долго. — А я и не хочу долго. Я хочу, чтобы он был рядом. Всё остальное неважно. Джейк молчал. Что тут скажешь? Он видел, как Хисын тает на глазах. Не ест, не спит, только сидит у окна и смотрит в сторону дома, где остался его лисёнок. — Хисын, — тихо сказал Джейк. — Ты звонил ему? — Не могу. Инсок сказал, что если я приближусь — он заявит в полицию. Сказал, что докажет, что я совратил несовершеннолетнего инвалида. Я не могу рисковать. Если меня посадят — я никогда не смогу быть рядом. — Есть другие способы. Передать записку. Попросить кого-то... — Я уже просил. Госпожа Чон передаёт ему слова. Ники ездил передавал записку. — Хисын сжал край подоконника. — Но я сам... я сам должен быть рядом. Я должен обнять его. Сказать, что всё будет хорошо. А я здесь. Бесполезный. Ничего не могу. Он замолчал. В комнате стало тихо — только часы тикали на стене. — Знаешь, что он сказал госпоже Чон? — спросил Хисын. — Что? — Что будет ждать. Что не сдастся. Что верит. — Он усмехнулся — горько, надорванно. — Он верит, а я не могу даже пообещать, что скоро вернусь. Джейк подошёл, положил руку ему на плечо. — Ты вернёшься. Мы что-нибудь придумаем. Я не знаю что, но придумаем. — Что ты придумаешь? — Хисын повернул голову, посмотрел на друга. — Отца не переубедить. Он меня ненавидит. — Может, и нет. Может, он просто боится. — Чего? — Что ты заберёшь его сына. Что он останется один. Хисын покачал головой. — Я не забираю. Я просто люблю. Они помолчали. — Джейк, — сказал Хисын. — Дай мне телефон. Я позвоню госпоже Чон. Спрошу про него. Джейк протянул телефон. Хисын набрал номер. Долгие гудки. Потом — знакомый, надорванный голос. — Джейк? — Тётушка, это я, — сказал Хисын, и голос его дрогнул. — Как он? — Плохо, мальчик мой, плохо, — всхлипнула госпожа Чон. — Сегодня с отцом говорил, теперь сидит молчит. Кольцо вертит на пальце. Только Туш с ним. У Хисына перехватило дыхание. — Скажите ему... скажите, что я люблю его. Что я дышу им. Что я жду. Что я верю. И пусть он... пусть он живёт. Ради нас. Ради будущего. — Скажу, Хисын-а. Обязательно скажу. — И тётушка... спасибо вам. За всё. — Это тебе спасибо, мальчик мой. Ты вернул его к жизни. А он теперь... он теперь вернёт тебя. Я верю. Хисын нажал отбой. Положил телефон. Снова повернулся к окну. — Она верит, — сказал он. — Они все верят. — А ты? — спросил Джейк. — Я не знаю, во что я верю. Я знаю только, что без него не могу. Он замолчал. За окном темнело. В комнате стало совсем тихо. — Знаешь, — сказал Хисын. — Я ведь никогда никого так не любил. Даже не думал, что способен на такое. А теперь... теперь я чувствую себя пустым. Как будто у меня сердце вырезали и оставили там, в его комнате. — Твоё сердце с ним, — сказал Джейк. — Оно там, где ему и положено быть. А ты здесь, чтобы бороться. — Я устал бороться. Всю жизнь я борюсь... — Но ты борешься. Потому что любишь. Хисын кивнул. Провёл рукой по лицу, вытирая слёзы, которые всё равно не замечал. — Я люблю, — сказал он. — Больше жизни. И снова замолчал. Глядя в темноту за окном. Где-то там, в доме за высоким забором, его лисёнок сжимал кольцо на пальце и верил, что он вернётся. И он вернётся. Он должен. Потому что любовь — это единственное, что не умирает. Даже когда всё против. Прошла неделя. Семь дней, которые растянулись в бесконечность. Семь дней без Сону. Без его улыбки, без его голоса, без его рук, которые тянулись к Хисыну во сне. Семь дней, наполненных тишиной, слезами и бессонными ночами. Хисын с утра сидел на подоконнике в комнате Джейка, смотрел на рассвет и думал. Думал о том, как тянется время, как медленно заживают раны, как пустота внутри становится привычной. И вдруг что-то щёлкнуло. Внутри. Глубоко. Там, где ещё оставалась сила, где ещё теплилась надежда. Хватит. Он встал. Подошёл к зеркалу. Посмотрел на себя — осунувшегося, бледного, с красными глазами. Почти не спал, почти не ел, почти не жил. Но внутри горел огонь. Тот самый, который зажёг Сону. Который не давал ему сдаться. — Хватит ждать, — сказал он своему отражению. — Хватит страдать. Он умылся ледяной водой. Привёл себя в порядок — впервые за неделю. Уложил волосы так, как любил Сону. Надел светлую рубашку — ту, которую Сону выбрал для него в торговом центре. Ту, в которой Хисын чувствовал себя красивым. Ту, в которой он ему нравился. — Ты куда? — спросил Джейк, заглядывая в комнату. В пижаме, сонный, с всклокоченными волосами. — В реабилитационный центр, — ответил Хисын, застёгивая пуговицы. — Устраиваться на работу. Джейк замер. Открыл рот, закрыл. — Ты... ты серьёзно? — Никогда не был серьёзнее. — А как же... Сону? Как же вы? Ты же хотел... — Хочу, — перебил Хисын. — Я хочу его не просто вернуть. Я хочу забрать. Навсегда. Я хочу встать на ноги, снять квартиру и жить с ним. Вместе. Не прячась. Не боясь. А для этого мне нужна работа. Нормальная, стабильная, с которой я смогу его обеспечить. Джейк смотрел на него. На этого своего друга, который ещё вчера лежал на диване и смотрел в потолок, не видя никого вокруг. Который не ел, не пил, не говорил. Который умирал заживо. А сегодня — стоит перед зеркалом, укладывает волосы, надевает любимую рубашку и говорит о будущем. — Серость, — сказал Джейк, и голос его дрогнул. — Ты... ты красавчик. Реально. Я горжусь тобой. — Не гордись раньше времени, — Хисын усмехнулся — слабо, но искренне. — Сначала надо, чтобы меня взяли. — Возьмут. Ты лучший. Хисын кивнул, взял рюкзак, проверил документы. — Я пойду. Вернусь — расскажу. — Я буду ждать. — Джейк обнял его. Крепко, по-дружески. — Иди, серость. Завоюй мир. Хисын вышел в коридор. Спустился по лестнице. Вышел на улицу — и вдохнул полной грудью. Воздух был свежим, пахло летом, уходящей зеленью. Он сел в автобус, доехал до остановки, прошёл по знакомой дороге к двери реабилитационного центра. В холле было тихо. Только ресепшен, на которой сидела девушка — молодая, с добрыми глазами. — Здравствуйте, — сказал Хисын. — Мне нужен Ким Тэхён. — А вы по какому вопросу? — По работе. Я хочу устроиться ассистентом по реабилитации. Девушка улыбнулась, набрала номер. — Сейчас он выйдет. Через минуту появился Тэхён. Высокий, в белом халате, с планшетом в руках. Увидел Хисына — на секунду замер. Потом улыбнулся. — Хисын-щи. Я думал, вы не вернётесь. — Я вернулся, — ответил Хисын. — Помните, вы предлагали мне работу? — Помню. — Я согласен. Если предложение ещё в силе. Тэхён посмотрел на него внимательно — на выглаженную рубашку, на уложенные волосы, на решительный взгляд. И кивнул. — Предложение в силе. Пойдёмте, поговорим. Они прошли в кабинет. Тэхён предложил сесть, налил воды. — Хисын-щи, я знаю, что случилось, — сказал он. — Господин Ким звонил, сказал, что вы больше не работаете с Сону. Сказал, что вы... ушли. Я не спрашиваю подробностей. Но я вижу, что вы не в лучшей форме. — Я в порядке, — сказал Хисын, хотя оба знали — это не так. — Я хочу работать. Хочу помогать людям. Хочу... встать на ноги. У меня есть диплом социального работника, я почти закончил учёбу, осталась только защита. Я умею ухаживать за лежачими больными, делал массаж, помогал с реабилитацией. Я справлюсь. — Я знаю, что справитесь, — Тэхён кивнул. — Вы — лучший сиделка, которого я видел. Сону сделал такие успехи... это во многом ваша заслуга. Хисын опустил глаза. — Но я должен предупредить, — продолжил Тэхён. — Работа тяжёлая. Физически и морально. Пациенты бывают разными. Некоторые — как Сону в первые дни. Они могут кричать, отказываться от помощи, швырять вещи. Вы готовы? — Готов, — без колебаний ответил Хисын. — Я прошёл через это. И не сломался. Тэхён улыбнулся. — Тогда жду вас завтра в восемь утра. Оформим документы, покажу отделение, познакомлю с командой. Зарплата — как договаривались. Испытательный срок — месяц. Если справитесь — останетесь надолго. — Справлюсь, — сказал Хисын. — Я не сдаюсь. Он встал, пожал руку Тэхёну. На пороге обернулся. — Скажите, Сону... он придёт на реабилитацию? — Господин Ким сказал, что он пока не готов. Но я надеюсь, что скоро. Ему нельзя бросать. — Он не бросит, — сказал Хисын. — Он сильный. Он справится. Хисын вышел из центра. Встал на крыльце, подставив лицо солнцу. Вдохнул полной грудью. И почувствовал, как внутри расправляются крылья. Он сделал первый шаг. Не к Сону — к их общему будущему. Квартира. Работа. Жизнь вместе. Не прячась. Не боясь. — Я иду к тебе, лисёнок, — прошептал он. — Не сразу. Но я иду. Ты только жди. А где-то в другом конце города, в комнате, освещённой синим светом медузы, Сону сжимал в руке кольцо и смотрел на дверь. — Я жду, — шептал он. — Я всегда жду. И мир, кажется, начинал слышать их.

✨

Сону делал это по ночам. Когда дом затихал. Когда отец уходил в свой кабинет и запирался там до утра. Когда мисс Чон допивала свой вечерний чай и уходила к себе. Когда Соён, выключала свет в коридоре. Тогда он поднимался с кровати. Осторожно. Бесшумно. Стараясь не скрипеть половицами. Коляска стояла у кровати — он пересаживался в неё, подъезжал к стене, где висели ходунки. Брал их. Вставал. И начинал ходить. Первый шаг — самый тяжёлый. Ноги дрожали, подкашивались, не слушались. Он чувствовал каждую мышцу, каждую косточку, каждый нерв, который кричал от напряжения. Но он не останавливался. Второй шаг. Третий. Туш сидел на кровати и смотрел на него своими грустными глазами. Молчал. Но Сону казалось, что лисёнок верит в него. Верит так, как верил Хисын. — Я смогу, — шептал Сону, делая очередной шаг. — Я должен. Чтобы, когда он вернётся, я мог пойти к нему сам. Не в коляске. На своих ногах. Он ходил по комнате кругами. От кровати до окна, от окна до двери. Иногда падал — тяжело, больно, но не кричал. Закусывал губу, вставал, продолжал. Он не хотел, чтобы отец знал. Пусть думает, что он сломлен. Пусть думает, что без Хисына он ничего не может. Пусть видит только то, что показывает ему — пустые глаза, сгорбленную спину, коляску, в которой он сидит неподвижно часами. Правду знали только Туш, медуза и стены. — Когда я уйду, — сказал себе Сону однажды ночью, обводя взглядом комнату, — я заберу тебя с собой. И тебя. И медузу. И Хисына. Он улыбнулся. Впервые за много дней — не через силу, не сквозь боль. А по-настоящему. Потому что верил. Верил, что Хисын вернётся. Верил, что он сможет ходить. Верил, что у них всё будет хорошо. — Я люблю тебя, — сказал он, глядя на кольцо на пальце. — Я жду. И снова сделал шаг. И ещё. И ещё. Пока ноги не отказали. Тогда он опустился на пол, привалился спиной к кровати, обнял Туша и заплакал. Тихо. Беззвучно. Чтобы никто не услышал. Потому что слёзы — это слабость. А он не мог позволить себе быть слабым. Не сейчас. Не тогда, когда Хисын боролся за них где-то там, за стенами этого дома. — Я справлюсь, — прошептал он. — Ради тебя. Ради нас. Наутро он снова сидел в коляске, отвёрнутый к окну. Взгляд пустой, лицо бледное. Руки бессильно лежат на коленях. Инсок зашёл, как всегда, постоял в дверях, вздохнул и ушёл. Он не заметил, что ходунки стоят не на том месте, где он их оставил. Не заметил, что ковёр сдвинут. Не заметил, что сын смотрит на него не с ненавистью — с холодным расчётом. Сону ждал. Он умел ждать. Он ждал два года, когда врачи скажут, что он сможет ходить. Он подождёт ещё немного. Сколько понадобится. А по ночам он будет ходить. По комнате. По кругу. Шаг за шагом. К Хисыну.

✨

Первый рабочий день Хисын запомнил на всю жизнь. Он пришёл в реабилитационный центр за час до открытия — боялся опоздать, боялся показаться несерьёзным, боялся, что Тэхён передумает. Но Тэхён не передумал. Встретил его у входа, показал раздевалку, провёл по коридорам, представил коллегам. — Это Ли Хисын, — сказал он. — Наш новый ассистент. Он будет помогать с пациентами, проводить группы поддержки, заниматься адаптацией. — Здравствуйте, — сказал Хисын, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Я буду стараться. Коллеги улыбнулись — кто-то приветливо, кто-то настороженно. Новеньких здесь не любили. Приходили и уходили, не выдерживая нагрузок, не справляясь с болью, не вынося криков и слёз пациентов. Но Хисын был другим. Он быстро находил общий язык с теми, кто потерял надежду. С теми, кто лежал в кроватях и смотрел в потолок. С теми, кто кричал, что лучше бы умер. С теми, кто отказывался от еды, от лечения, от жизни. Он садился рядом. Не читал нотаций. Не говорил, что «всё будет хорошо». Просто был. Молчал. Держал за руку. Ждал. — Почему ты не уходишь? — спросил его однажды пожилой мужчина, прикованный к постели после инсульта. — Все уходят. Даже родные уходят. А ты чужой человек, а сидишь. — Потому что вы не чужой, — ответил Хисын. — Вы — человек. И вы заслуживаете, чтобы кто-то был рядом. Мужчина заплакал. Впервые за три месяца, что лежал в центре. А потом начал есть. Потом — садиться. Потом — вставать с помощью ходунков. Тэхён наблюдал за Хисыном из своего кабинета через стеклянную стену. — Он особенный, — сказал он медсестре, стоявшей рядом. — Такие не каждый день встречаются. — Он сам прошёл через ад, — ответила медсестра. — Говорят, его близкий — инвалид. Был прикован к коляске два года. А он вытащил его. Научил ходить. Тэхён промолчал. Но внутри что-то дрогнуло. Были и сложные пациенты. Одна женщина, лет сорока, после аварии потерявшая способность говорить. Она кричала. Не словами — звуками. Страшными, режущими слух, от которых хотелось заткнуть уши и убежать. Хисын не убегал. — Тихо-тихо, — шептал он. — Я здесь. Я не уйду. Она кричала громче. Он сидел рядом. Держал её руку. Смотрел в глаза. — Вы злитесь. Вы имеете на это право. Но вы не одна. Она затихла. Смотрела на него долго, тяжело. А потом вдруг взяла его руку и прижала к своей щеке. Тэхён видел это. И чувствовал гордость — такую, будто Хисын был его сыном. Другой пациент — молодой парень, лет двадцати, после травмы позвоночника. Он не разговаривал, не смотрел на людей, отворачивался к стене. Хисын подошёл к нему. Сел рядом. — Я знаю одного человека, — сказал он. — Он тоже не мог ходить. Два года. Ни шага. Ни чувства. Ни надежды. Парень молчал. — А потом он встал. Ради человека, которого любил. Сделал три шага под колёса машины, чтобы его спасти. А потом пошел в этом центре с ходунками. Но пошел. Потому что верит. — Врёшь, — прошептал парень. Голос был хриплым, осипшим от долгого молчания. — Не вру, — сказал Хисын. — Я его люблю. И он меня любит. И мы будем вместе. Несмотря ни на что. Парень повернул голову. Посмотрел на Хисына — впервые за два месяца, что лежал в центре. — Как его зовут? — спросил он. — Сону. Ким Сону. — Красивое имя. — И он красивый. Самый красивый на свете. Парень усмехнулся — слабо, едва заметно, но усмехнулся. — Ты счастливый, — сказал он. — Буду, — ответил Хисын. — Когда мы будем вместе. Вечером Тэхён позвал его в кабинет. — Садись, — сказал он, указывая на стул. — Хочу поговорить. Хисын сел. Усталый, но светящийся изнутри. — Ты сегодня... — Тэхён запнулся, подбирая слова. — Ты сегодня сделал больше, чем некоторые мои сотрудники за месяц. Ты нашёл подход к тем, от кого уже все отказались. — Я просто был рядом, — ответил Хисын. — Это всё, что от меня требовалось. — Нет. — Тэхён покачал головой. — Ты дал им надежду. Ты показал, что они не одни. Это дорогого стоит. Хисын опустил глаза. — Я знаю, как это — когда теряешь всё. Когда не веришь, что сможешь жить дальше. Когда кажется, что лучше умереть. Я сам через это прошёл. И я знаю, что один человек может всё изменить. Если он просто будет рядом. — Ты говоришь о Сону? — тихо спросил Тэхён. — О нём, — кивнул Хисын. — Он спас меня. Не только тогда, когда вытащил из-под колёс. Он спасал меня каждый день. Своей улыбкой, своими глазами, своим доверием. Он замолчал, сжимая в руке край стула. — Я верну его, — сказал он. — Не знаю как, но верну. И мы будем жить вместе. Как обычная семья. С работы я буду возвращаться домой. К нему. Тэхён смотрел на него долго, внимательно. Потом улыбнулся. — Знаешь, — сказал он. — Я горжусь тобой. Ты не просто хороший работник. Ты хороший человек. И Сону повезло, что встретил тебя. Хисын поднял голову. В глазах его стояли слёзы — не грустные, нет. Светлые. Благодарные. — Спасибо, — сказал он. — Мне очень нужно было это услышать. — А теперь иди, — Тэхён махнул рукой. — Отдыхай. Завтра будет новый день. Хисын вышел. Вдохнул вечерний воздух. Посмотрел на небо — там, где-то далеко, зажглась первая звезда. — Я иду к тебе, лисёнок, — прошептал он. — Я иду.

✨

В субботу вечером отец потребовал спустить Сону к ужину. Он зашёл в комнату без стука — в костюме, при галстуке, с холодным, непроницаемым лицом. Смотрел на сына так, будто тот был не человеком, а экспонатом, который нужно выставить напоказ. — Сегодня важный ужин, — сказал Инсок. — Соберутся родственники, близкие друзья. Ты должен быть внизу. — Я не хочу, — ответил Сону, не оборачиваясь. — Это не обсуждается. — Ты не можешь заставить меня... — Могу, — перебил Инсок. — И заставлю. Не усугубляй своё положение. Сону сжал челюсть. В груди закипала злость, но он сдержался. Не время. Не сейчас. Он слишком долго строил планы, чтобы разрушить всё одной вспышкой гнева. — Хорошо, — сказал он. — Я спущусь. Инсок удивлённо приподнял бровь — не ожидал такой лёгкой победы. Но спорить не стал. Кивнул и вышел. Сону позвал мисс Чон. — Тётушка, — сказал он, когда она вошла, — помогите мне одеться. Прилично. Чтобы они смотрели и не к чему было придраться. — Сынок... — она посмотрела на него с болью. — Ты не обязан... — Обязан, — перебил Сону. — Не для них. Для себя. Я не доставлю им удовольствия видеть меня сломленным. Она помогла. Выбрала белую рубашку, дорогую, ту, что Хисын когда-то купил ему в торговом центре. Классические черные брюки. Волосы уложила, пригладила. Сону смотрел в зеркало и не узнавал себя. Красивый, да. Но пустой внутри. — Вы готовы? — спросил охранник, заглядывая в дверь. — Да, — ответил Сону. — Спускайте. Охранник взял его на руки, отнёс вниз, усадил в коляску. Сону сидел прямой, с каменным лицом, глядя перед собой. Гостиная была полна людей. Родственники, друзья отца, коллеги. Все смотрели на него — с жалостью, с притворным сочувствием, с тем самым выражением, от которого хотелось кричать. «Бедный мальчик», — читал он в их глазах. — «Какой красивый, и такой несчастный. В коляске. Один. Ни матери, ни будущего». Сону хотел послать их всех к чертям. Схватить со стола нож и закричать: «Хватит меня жалеть!» Но сдержался. Сжал кулаки под столом, впился ногтями в ладони до боли. Не сейчас. Не время. Он не доставит им этого удовольствия. Он сидел молча, не прикасался к еде, не смотрел ни на кого. Думал о Хисыне. О том, как они сидели вдвоём в его комнате, смотрели аниме, ели пиццу, смеялись. О том, как Хисын гладил его по волосам, как целовал в лоб перед сном. О том, как он держал его за руку и говорил: «Я рядом. Я никуда не уйду». Врал, — подумал Сону. — Но тебя заставили уйти. А потом отец встал. Поднял бокал, постучал по нему вилкой. Гости затихли. — Хочу объявить вам, — сказал Инсок, и голос его звучал торжественно, как на свадьбе, — что мы с госпожой Ким... — он посмотрел на Джису, стоявшую рядом в длинном белом платье, — решили пожениться. Сону услышал, как где-то внутри что-то оборвалось. Гости захлопали. Кто-то встал, поднял бокал, закричал «поздравляем!». Женщины принялись вытирать слёзы. Джису улыбалась — той самой улыбкой, от которой Сону хотелось вырвать себе глаза. А он сидел, смотрел на неё и чувствовал, как мир рушится во второй раз. Мама, — подумал он. — Мама, ты видишь? Её место заняли. Твоё место — занято. Он не знал, сколько прошло времени. Минута? Час? Вечность? — Сынок, — голос отца вырвал его из оцепенения. Инсок подошёл, протянул руку, хотел погладить по плечу. — Не трогай меня, — сказал Сону, и голос его был таким ледяным, что Инсок отдёрнул руку. — Я... я понимаю, это неожиданно... — Неожиданно? — Сону поднял на него глаза. В них не было ненависти — только пустота. Такая глубокая, такая страшная, что Инсок сделал шаг назад. — Ты пригласил её в наш дом. Ты поставил её на мамино место. Ты выгнал единственного человека, который меня любил. А теперь женишься на ней. И говоришь — неожиданно? — Сону... — Охранник! — крикнул Сону, не сводя глаз с отца. — Отнесите меня наверх. Охранник подошёл, взял его на руки. Сону смотрел на отца, на Джису, на гостей, которые замерли с бокалами в руках. — Вы все здесь, — сказал он, — вы все — чужие. Никто из вас не был рядом, когда я умирал. Никто не сидел со мной по ночам. Никто не вытирал мои слёзы. А теперь вы пьёте за их свадьбу и улыбаетесь мне в лицо. Он замолчал, собираясь с силами. — Но я выживу, — сказал он. — Я встану на ноги. И уйду из этого дома. Навсегда. И вы меня больше никогда не увидите. Охранник понёс его к лестнице. Сону смотрел на гостиную, на людей, которые становились всё меньше и меньше. И думал только об одном — о Хисыне. — Я иду к тебе, — прошептал он. — Я иду. В комнате он отпустил охранника, попросил оставить его одного. Сел на кровать, взял Туша, прижал к груди. Посмотрел на кольцо. — Ты только жди, — прошептал он. — Скоро я буду с тобой. За окном зажглись звёзды. А он сидел в темноте, обнимая игрушку, и верил. Верил, что всё будет хорошо. Что они будут вместе. Что Хисын дождётся. Потому что любовь — это единственное, что не умирает. Даже когда всё вокруг рушится.