Шаг за шагом

Поиски квартиры превратились в их первое совместное приключение. Они ездили по объявлениям каждые выходные — Хисын держал телефон с картой, Сону капризничал, что долго ехать, и требовал немедленного вознаграждения в виде кофе или мороженого. Они спорили о планировке, о цвете стен, о том, нужна ли ванна или достаточно душевой кабины. Спорили влюблённо, шутя, так, что риелторы иногда смущённо отводили глаза, а иногда — улыбались. — Посмотри на эту кладовку! — сказал Сону, заглядывая в маленькую тёмную комнатку. — Здесь можно устроить твою личную пещеру. — Мою? — усмехнулся Хисын. — А ты где будешь прятаться, когда придёт твоя очередь мыть посуду? — Я не прячусь. Я встречаю трудности лицом к лицу. — Ты как дома в ванной спрятался, когда я сказал, что будем разбирать шкаф. — Это была стратегическая пауза! Они смеялись, пили кофе из автомата в подъездах, обсуждали высоту потолков и состояние труб. Сону опирался на руку Хисына — уже почти не боялся, уже почти привык. — Здесь пол скользкий, — заметил он в одной из квартир. — Ты боишься упасть? — спросил Хисын. — Нет. Я боюсь, что ты меня не поймаешь. — Поймаю, — ответил Хисын и сжал его руку крепче. — Всегда. Они ходили по пустым комнатам и представляли, как расставят мебель. Где будет стоять медуза, где — кровать, где поместятся все книги. Сону хотел много света. Хисын — уютный диван. Они сошлись на том, что главное — чтобы было место для Туша и будущего кота. — Я нашёл идеальный вариант, — сказал однажды Хисын, заходя в комнату Сону с распечаткой. — Смотри. Две комнаты, кухня-гостиная, балкон. Рядом парк. И цена нормальная. — Покажи, — Сону взял бумагу, прочитал, кивнул. — Поехали. Квартира была на пятом этаже, без лифта — но это их не смутило. Хисын поддерживал Сону, пока они поднимались, и на верхней площадке они оба тяжело дышали, но улыбались. — Если мы решили жить здесь, — сказал Сону, — то я буду в форме олимпийского чемпиона. — Ты уже в форме, — ответил Хисын. — Просто пока этого не замечаешь. Квартира оказалась именно той, что они искали. Светлая, с большими окнами, с видом на старые тополя и клочок неба. Ванна была маленькая, но уютная, кухня — тесная, но с газовой плитой, на которой можно было готовить завтраки. И стены — такие, которые можно было перекрасить в любой цвет. — Берём, — сказал Сону. — Даже не торгуемся? — удивился Хисын. — А зачем? Это наш дом. Договор аренды они подписали через три дня. Хозяин, пожилой мужчина с добрыми глазами, посмотрел на них, на то, как Сону держится за руку Хисына, и ничего не сказал. Только кивнул. — Хорошие вы ребята, — сказал он. — Живите. Только не шумите. — Мы тихие, — заверил Хисын. Сону закашлялся, но промолчал. Собирать вещи помогали все. Ники приехал с коробками, скотчем и маркером — чтобы подписывать каждую коробку. — Это вам не шутки, — сказал он. — Я профессионал по переездам. — Ты профессионал по поеданию пиццы, — парировал Хисын. — Это взаимосвязано. Соён помогала складывать вещи Сону — аккуратно, с какой-то особой бережностью, будто провожала его в большое путешествие. — Вы будете скучать? — спросил Сону. — Очень, — ответила она, вытирая слёзы. — Но я рада за вас. Вы заслужили счастье. Мисс Чон принесла пакет с домашними заготовками — вареньем, соленьями, печеньем. — Чтобы не голодали, — сказала она. — А я буду приезжать, готовить вам обеды. — Тётушка, вы святая, — улыбнулся Хисын. — Не святая, — ответила она. — Просто люблю вас, ребята. Сону стоял посреди комнаты, которая больше не была его тюрьмой, и смотрел, как его жизнь упаковывается в коробки. Медузу он завернул сам, в несколько слоёв пузырчатой плёнки. Туша посадил сверху, чтобы не замяли. Кольцо на пальце блестело в лучах солнца. Отец пришёл, когда уже всё было собрано. Стоял в дверях, сжимая в руках какой-то свёрток. Смотрел на сына, на Хисына, на коробки, которые громоздились в коридоре. — Я не буду тебя отговаривать, — сказал он. — Ты взрослый. Решай сам. — Спасибо, — ответил Сону. — Но если что — ты знаешь, где дом. — Знаю. Они пожали друг другу руки. Сону не обнял отца — не смог. Но Инсок, кажется, и не ждал. Он кивнул Хисыну, развернулся и ушёл. Никто не заметил, как он положил конверт с деньгами в карман дорожной сумки Сону. Но Хисын заметил потом, когда они разбирали вещи в новой квартире. Конверт был толстым, с надписью «На первое время». Сону хотел вернуть. Хисын покачал головой. — Не надо, — сказал он. — Он так пытается. Пусть. — Но я не простил, — ответил Сону. — А ты и не обязан прощать. Просто прими. Как есть. Сону спрятал конверт в ящик стола и больше никогда его не открывал. Но знал — он там. Как напоминание о том, что даже самый сложный человек может попытаться стать лучше. Грузчики унесли последние коробки. Мисс Чон вытирала слёзы краем фартука. Соён сжимала в руках пустую чашку, которую Сону забыл упаковать. — Всё? — спросил Ники, оглядывая пустую комнату. — Всё, — ответил Хисын. Он взял Сону за руку. — Идём, лисёнок. Домой. — Домой, — повторил Сону. Они вышли из особняка, где началась их история, и направились в ту, где она продолжалась. Без оглядки. Без страха. С верой в то, что всё будет хорошо. Потому что они заслужили. Потому что они любили. Потому что они были вместе. Навсегда.

🫶🫶🫶

Свет пробивался сквозь ещё голые окна — шторы лежали в пакетах, дожидаясь своего часа. Комната была заставлена коробками, пахло картоном, новой мебелью и чем-то ещё — тем неуловимым запахом будущего, который бывает только в пустых квартирах. Где начинается новая жизнь двух счастливых людей. Сону проснулся первым. Он лежал на голом матрасе, укрытый пледом, который Сора дала «на первое время». Рядом, свернувшись калачиком, спал Хисын — его волосы разметались по подушке, рука лежала на груди Сону, а пальцы даже во сне чуть сжимали край его футболки, будто боялись отпустить. Сону смотрел на него и не мог поверить. Они вместе. В квартире, пусть и съемной, но он уверен это на первое время. Две комнаты, маленькая кухня, балкон, с которого видно крыши соседних домов и клочок неба. Их первое общее утро. Первое из многих. — Хисын, — тихо позвал он. — М-м-м? — не открывая глаз. — Мы дома. Хисын улыбнулся, притянул его ближе, поцеловал в макушку. — Дома, — прошептал. — Спи ещё. — Не хочу спать. Хочу смотреть. — На что? — На нашу жизнь. Хисын открыл глаза. Посмотрел на него — заспанного, счастливого, с торчащими в разные стороны волосами. И подумал: «Вот оно. Моё счастье. Моя награда за всю боль». — Тогда вставай, — сказал он. — Будем разбирать коробки. Они пили кофе на полу, потому что стол ещё не собрали. Смеялись, потому что ложки оказались в коробке с книгами, а книги — в пакете с нижним бельем. Сону ходил по комнате — уже без поддержки, но осторожно, потому что пол был скользкий, а тапки он куда-то задевал. — Я сейчас упаду, — сказал он, делая очередной шаг. — Не упадёшь, — ответил Хисын, даже не поднимая головы. — Я поймаю. — А если не поймаешь? — Поймаю. — Откуда такая уверенность? Хисын поднял глаза, посмотрел на него — на его босые ступни, на пижамные штаны с оленями (те самые, рождественские), на улыбку, которая не сходила с лица. — Потому что я всегда тебя ловлю. И всегда буду. Сону покраснел, отвернулся, сделал вид, что рассматривает стену. Но Хисын видел — он улыбается. На подоконнике, на самом видном месте, уже стояла медуза. Светилась бледно-голубым, даже днём, даже при солнце. Туш сидел рядом, прислонившись к ней боком, и, казалось, одобрительно кивал. — Куда повесим гирлянду? — спросил Хисын. — Над кроватью, — ответил Сону. — Чтобы мы засыпали и просыпались при свете звёзд. — У нас нет звёзд. У нас есть лампочки из «Икеи». — Это наши звёзды. Хисын усмехнулся, полез в коробку с проводами. Сону сел рядом, взял Туша, прижал к груди. — Нравится? — спросил он у лисёнка. Туш молчал. Но, кажется, был согласен. Когда последняя коробка была разобрана, а мебель заняла свои места, Сону объявил: — Устраиваем новоселье. И никаких отговорок. — А когда? — спросил Хисын, развешивая полотенца в ванной. — Пятнадцатого октября. — Чем тебе этот день не угодил? — Тем, что это твой день рождения, идиот, — усмехнулся Сону. — Ты что, забыл? Хисын замер. Действительно забыл. В круговороте переезда, работы, бесконечных забот он потерял счёт дням. — Правда, что ли, пятнадцатое? — переспросил он. — Правда, — вздохнул Сону. — Иногда мне кажется, что без меня ты бы вообще не помнил, как тебя зовут. — Меня бы звали «эй, ты», — серьёзно ответил Хисын. — Но ты бы всё равно меня любил. — Спорный вопрос. — Не спорный, — Хисын подошёл, обнял, поцеловал в макушку. — Абсолютно не спорный. Они разослали приглашения. Ники, Юци, Сора, Джейк — все подтвердили. «Приедем с подарками!» — пообещал Джейк. Утро пятнадцатого октября началось с суеты. Сону проснулся раньше Хисына, приготовил завтрак — яичницу с беконом и кофе. Хисын, открыв глаза, увидел поднос и улыбнулся. — Ты готовишь? — А что, не видно? — Сону поставил поднос на кровать, сам сел рядом. — С днём рождения, любимый! — Спасибо, лисёнок, — Хисын поцеловал его в щёку, притянул ближе. — Ты самое лучшее, что со мной случалось. — А яичница с беконом? — И яичница с беконом тоже. С готовкой они решили не мудрить, но и не лениться. Всё по-настоящему — как учила мисс Чон, как они видели в её уютной кухне, где всегда пахло домом. Сначала запекали курицу. Хисын натирал её специями, Сону стоял рядом, опираясь на стул, и давал советы: — Соли меньше, а то пересолим. — Откуда ты знаешь? — Мисс Чон научила. — Когда? — Когда ты был на работе. Мы с ней колдовали на кухне, готовили тебе сюрприз. Хисын улыбнулся, не поднимая головы. Представил их — Сону и мисс Чон в фартуке, мука на носу, смех, какой-то старый рецепт, который она помнила наизусть. Представил — и стало тепло. Потом резали салаты. Сону доверили помидоры и огурцы — он резал медленно, старательно, высунув кончик языка от усердия. Хисын шинковал капусту, тёр морковь, смешивал заправки. На подоконнике уже остывала запечённая курица, и запах её разносился по всей квартире, смешиваясь с ароматом свежей зелени и лимона. — Никогда не думал, что чистить картошку так сложно, — признался Сону. — А ты думал, что готовка — это только заказывать пиццу? — Я думал, что готовка — это когда ты готовишь, а я смотрю. — А теперь? — Теперь я понял, что смотреть — это скучно. Он домучил картошку, отправил её вариться. Хисын тем временем делал брускеты — поджаривал багет, натирал чесноком, выкладывал помидоры с базиликом и каплю оливкового масла. Сону смотрел на его руки — ловкие, быстрые, родные. — Ты красиво готовишь, — сказал он. — Ты красиво смотришь, — усмехнулся Хисын. — Я не смотрю, я контролирую. — Конечно, контролируешь, — Хисын протянул ему готовый брускет, подул, чтобы не обжигался. — На, пробуй. Сону откусил, зажмурился от удовольствия. — Хорошо, — сказал он. — Как в ресторане. — Лучше, — поправил Хисын. Он сделал ещё брускеты — с лососем, с творожным сыром и огурцом, с вялеными томатами и рикоттой. Сону пробовал каждый, оценивал, иногда критиковал, но в итоге съел почти всё. — Ты оставишь гостям? — спросил Хисын. — Они принесут пиццу, — отмахнулся Сону. — Это наша доля. Пиццу заказали заранее — четыре вида: «Маргарита», «Пепперони», с грибами и с ананасами (Сону настоял, Хисын закатил глаза, но согласился). Доставка должна была приехать к пяти. А пока — курица уже запекалась, салаты стояли в холодильнике, брускеты красовались на большом блюде. Красота. Сону посмотрел на часы. — Через час придут гости, — сказал он. — Успеем? — Успеем, — ответил Хисын. — Мы всё успеем. Они накрыли на стол — скатерть, свечи, салфетки. Медузу перенесли в гостиную, чтобы светила всем. Туш сидел на диване и наблюдал за всей суетой. — Смотри, — сказал Сону. — Он чувствует праздник. — Он чувствует курицу, — поправил Хисын. — Он игрушка. — Но это не мешает ему чувствовать вкусную еду! — усмехнулся Хисын. Они поставили тарелки, разложили приборы, налили в бокалы сок — шампанское откроют позже. Сону зажёг свечи — долго мучился с зажигалкой, но справился сам, без помощи. — Ты молодец, — сказал Хисын. — Я знаю, — ответил Сону. В дверь позвонили — ровно в пять. Первыми пришли Сора и Джейк — с розовым пылесосом, смешной мордочкой на корпусе и с пиццей в руках. За ними — Ники и Юци, с подушками и огромным пакетом, в котором угадывалось что-то пушистое. — С новосельем! — закричали все хором. — С днём рождения! Хисын принимал подарки, улыбался, благодарил. Сону разливал напитки, приглашал за стол. — Угощайтесь, — сказал он, указывая на брускеты. — Это Хисын делал. А салаты — я. — Ты? — не поверил Джейк. — Я нарезал всё и даже чистил картошку, — гордо ответил Сону. — Этого мало, — усмехнулся Хисын. — Но это честно. Они сели за стол — шумно, тесно, как большая семья, которая наконец-то собралась вместе. Курица была сочной, салаты — свежими, брускеты исчезали с тарелок с пугающей скоростью. Пицца пришлась кстати — четыре вида, каждый нашёл свою любимую. Ники играл на гитаре, Сону пел, Джейк рассказывал анекдоты, Юци смеялась так заразительно. Сону посмотрел на Хисына. Он смотрел на него и чувствовал, как сердце замирает. Как будто влюблялся заново — сильнее, глубже. Хисын ловил его взгляд, улыбался, но не отводил глаз. Они смотрели друг на друга через весь стол, через смех и песни, через гостей, которые их окружали. И знали — они дома. Они вместе. У них есть всё. В дверь позвонили. Хисын удивился — все уже пришли. Пошёл открывать, обернулся, увидел удивлённые лица друзей. На пороге стояли Инсок и Джису. Инсок — в строгом костюме, с огромной коробкой в руках. Джису — в простом платье, без макияжа, сжимающая маленькую сумочку. Оба выглядели неловко, будто пришли туда, куда их не звали. Хисын замер на секунду. Потом отступил в сторону, пропуская их. — Проходите, — сказал он. Голос был ровным. Инсок затащил коробку, оглядел комнату — гостей, стол, гирлянды, Туша, который теперь сидел на подоконнике. Джису остановилась у порога, не решаясь войти дальше. — Мы пришли поздравить вас с новосельем, — сказал Инсок, нарушая тишину. — И с днём рождения тебя... — тихо добавила Джису, опустив глаза. Хисын указал на диван у стола. — Проходите, садитесь. Места немного, но все поместимся. Все за столом замерли, смотрели то на Хисына, то на Джису. Ники переглянулся с Юци, Джейк сжал руку Соры. Сону буравил взглядом гостей, но не зло — скорее изучающе. Ждал, что будет дальше. — Нет, спасибо, Хисын, — ответил Инсок. — У нас был очень тяжёлый день на работе. Мы просто заехали поздравить. Он указал на коробку. — Это мой подарок. Телевизор. Чтобы вы смотрели, как тогда, дома, свои аниме по выходным. Он улыбнулся — по-доброму, так, что Сону вспомнил его прежнего, до аварии, до всех ошибок. Все в комнате захлопали — негромко, но тепло. — Спасибо, господин Ким, — Хисын пожал его руку. — Это очень щедро. — И мой подарок, — проговорила Джису тихо, почти шёпотом. Протянула из-за спины торт — красивый, идеальный, с надписью «Хисын 22». Хисын смотрел на него и не мог пошевелиться. Пальцы тряслись. Думал даже не брать. Но он не она. У него другой характер. Он протянул руку, взял торт за ленту на упаковке. Кончики их пальцев встретились — и по коже пробежал удар. Как молния. Как боль. Как воспоминание. Хисын не подал виду. Забрал торт, поставил на стол. — Спасибо, — сказал он. Сухо. Вежливо. В комнате стояла тишина. Джису протянула конверт. — Мне не нужны деньги, госпожа Ким, — отрезал Хисын. — Это не деньги. Это нужно вам обоим с Сону. Чтобы упростить вашу жизнь. Возьми, пожалуйста. Голос её дрожал. Она смотрела на него с такой мольбой, что Хисын почти сдался. Но почти — не считается. Он повернулся к друзьям. Ники кивнул. Юци — тоже. Сора и Джейк едва заметно одобрили. Все они верили — надо взять. Не прощать, но взять. Он перевёл взгляд на Сону. Тот молчал долго, смотрел на конверт в руке Джису, на её побелевшие пальцы. Потом — кивнул. Хисын сдался. Взял конверт. — Спасибо, — сказал он и подумал: «Что бы там ни было, это не деньги». Инсок ещё раз поздравил его — с новосельем, с днём рождения, с тем, что они нашли друг друга. Потом развернулся к выходу. Но Сону вдруг встал. Тихо. Медленно. Подошёл к отцу. Обнял — быстро, будто нарушал закон. Прижался щекой к его плечу, как в детстве, когда мама была жива и мир был целым. — Спасибо, папа, — прошептал он, так, чтобы никто не услышал. И отстранился. Инсок замер. Глаза его защипало, но он не заплакал — только кивнул и вышел в коридор. Хисын вышел вместе с Джису. — Пожалуйста, попробуй потом торт, — сказала она. — Я сама его испекла. Хисын удивлённо поднял бровь. — Вы? — Я умею готовить. Очень хорошо. Просто мне это было не нужно. Но для тебя захотелось. Она улыбнулась. Робко, виновато, но искренне. И Хисын увидел в ней ту молодую женщину, которая когда-то держала его на руках, называла «мой красивый, мой хороший». Инсок вышел следом, пожал руку Хисыну. — Береги его, — сказал он. — Только тебе я могу доверить моего сына. — Я обещаю, — ответил Хисын. Они ушли. Хисын закрыл дверь. Прошёл на кухню, поставил торт в холодильник. Посмотрел на него — через прозрачную упаковку, через холод, через годы, которые они не были вместе. Торт был красивый. Украшен, как в дорогой кондитерской. С идеальной глазурью, с аккуратными надписями, с ягодами, которые кто-то выкладывал с любовью. Слеза скатилась по щеке. Хисын быстро вытер её. Когда-то он мечтал, чтобы мама принесла ему торт на день рождения. Свечи, поздравления, объятия. А теперь это случилось — и он не знал, что чувствовать. Он вернулся в комнату к друзьям. — Открывай конверт! — закричал Джейк. — Мы все ждём! — Давай, давай! — подхватил Ники. Хисын сел за стол, достал из кармана конверт. Вскрыл — дрожащими руками. Брелок. Ключ от машины. Все ахнули. Сону подался вперёд, глаза расширились. Хисын прочитал записку — на дорогой бумаге, аккуратным почерком: «Вам нужен автомобиль. Легче перемещаться по городу, легче тебе ездить на работу и возить Сону на реабилитацию. Плюс он скоро поступит в университет — тоже будешь отвозить. Подарок на парковке возле вашего дома, справа от подъезда. Джису». Хисын закрыл лицо ладонями. — Зачем мне такой дорогой подарок от неё? — выдохнул он. Голос дрожал. — Да и пусть! — воскликнул Джейк. — Не отказывайся! Это мелочь по сравнению с тем сколько она тебе задрожала за эти годы. И вам действительно это нужно! — Она пытается так загладить свои ошибки, — сказал Сону. — А ты не прощаешь, и это правильно. Но и не отказывайся. Дарит — и хорошо. Будь умнее, Хисын. — Лисёнок, но у меня даже прав нет, — слабо возразил Хисын. — Обучишься, — отмахнулся Сону. — Это не проблема в наше время. — У меня отец работает в дорожной полиции, — добавил Ники. — Попросим, сделают со скидкой. Не переживай. Сора подняла бокал. — За Хисына! За его день рождения! За новоселье! За то, что у нас есть этот уютный дом, где мы все помещаемся! — За любовь! — крикнул Джейк. — За Туша! — засмеялась Юци. — За нашу большую семью! — добавил Ники. Все рассмеялись. Чокнулись. Выпили. Хисын взял Сону за руку. Сжал пальцы — крепко, по-настоящему, так, чтобы тот знал: он здесь, он рядом, он никуда не уйдёт. — Спасибо, — тихо сказал Хисын. — За что? — спросил Сону. — За этот вечер. За эту квартиру. За то, что ты есть. Сону улыбнулся. Поцеловал его в щёку — при всех, не прячась. — А тебе — за то, что ты не сдался, — ответил он. — За то, что ждал. За то, что мы вместе. Вечеринка продолжалась. Ники играл на гитаре, Джейк пел, девчонки танцевали. Смех разносился по квартире, и даже соседи, наверное, улыбались. А Хисын смотрел на Сону. Только на него. И влюблялся заново — сильнее с каждым вздохом, с каждым ударом сердца, с каждым мгновением их общей жизни. Они были дома. И это было главное.

🫶🫶🫶

Посуда была помыта, свечи погашены, гости разошлись, оставив после себя тишину и лёгкий беспорядок, который они решили разобрать завтра. Туш сидел на подоконнике, прислонившись к медузе, и, казалось, охранял их покой. Хисын принял душ первым. Вышел, вытер волосы, надел чистые боксеры и лёг на кровать, включив телефон. График, заказы, сообщения от Джейка с дурацкими мемами — всё как обычно. Но мысли были не о работе. Он ждал. Сону зашёл через десять минут. В одних боксерах, с мокрыми волосами, которые завивались на шее, с раскрасневшейся кожей и глазами, в которых горел тот самый огонь, который Хисын научился узнавать. Огонь желания. Огонь доверия. Огонь любви. Он не прошёл к своей стороне кровати. По-кошачьи, мягко, бесшумно, заполз на Хисына, устроился сверху, отнял телефон и, не глядя, положил на тумбочку. — Кто-то перепил шампанского? — усмехнулся Хисын, но в голосе не было насмешки. Только нежность и чуть заметное напряжение — от того, что он знал, чем это может закончиться. — Нет, — Сону наклонился почти вплотную к его губам, провёл пальцем по голой груди, чертя невидимые узоры. — Кто-то просто очень соскучился по нежности и ласкам своего парня. Хисын почувствовал, как по телу побежали мурашки. От его голоса, от его пальцев, от того, как он смотрел — прямо, открыто, без страха. — Плохой у тебя парень, лисёнок, — выдохнул Хисын, и сам потянулся вперёд, накрывая его губы своими. Поцелуй был не таким, как всегда. Не нежным, не быстрым, не успокаивающим. Он был страстным, влажным, глубоким. Хисын целовал его так, будто это был последний раз, будто завтра не наступит, будто они жили только здесь и сейчас. Языки сталкивались, сплетались, дразнили. Сону застонал прямо ему в рот, когда Хисын прихватил зубами его нижнюю губу — аккуратно, но с таким намёком, от которого у обоих перехватило дыхание. Руки Хисына скользнули ниже, сжали ягодицы Сону, которые так дразняще ерзали по его паху, сводили с ума, заставляли терять контроль. Сону выгнулся, прижимаясь ближе, и Хисын почувствовал, как тот горит. — Я хочу тебя, — прошептал Сону, отрываясь от его губ, смотря в глаза. — Хочу по-настоящему. Хочу быть твоим не только душой, но и телом. Хисын не стал спрашивать. Не стал уточнять, не передумал ли он, не боится ли. В этом взгляде, в этом голосе, в том, как Сону дрожал — не от холода, от желания — было всё, что ему нужно знать. — Иди сюда, — сказал он хрипло. И перевернул их, меняясь местами. Теперь он смотрел на Сону сверху вниз. В его взгляде не было пошлости, торопливости, животной страсти. Была только нежность. Только любовь. Только обожание. Он смотрел на него — на растрёпанные волосы, на раскрасневшиеся щёки, на приоткрытые губы, на шею, на ключицы, на грудь, которая тяжело вздымалась от дыхания. И не мог надышаться. — Ты уверен? — спросил он всё равно. Потому что не мог не спросить. — Никогда не был так уверен, — ответил Сону. Хисын кивнул. Потянулся к его резинке боксеров, стянул их медленно, бережно, освобождая Сону от последней ткани. Тот остался полностью обнажённым — и не закрывался, не отводил взгляд, не пытался прикрыться. Лежал, смотрел на Хисына и доверял. — Ты самый красивый, — прошептал Хисын, проведя пальцами по его щеке. — Самый желанный. Мой. Он целовал его — долго, медленно, вкладывая в каждый поцелуй всю свою любовь, всю свою нежность, всю свою благодарность за то, что они есть друг у друга. Губы скользили по шее, задерживаясь на ямочке у ключицы, спускались ниже, к груди, к соскам, которые Сону так любил, когда их трогали. Хисын помнил это. Знал, где поцеловать, чтобы Сону выдохнул его имя. Знал, где коснуться языком, чтобы тот выгнулся. И пользовался этим — не для того, чтобы доставить удовольствие себе, а чтобы показать: я знаю тебя. Я помню всё. Ты — мой человек. Он целовал его живот — мягкий, теплый, вздрагивающий под губами. Обводил языком пупок, и Сону сжимал простыни, закусывал губу, чтобы не закричать. — Не сдерживайся, — прошептал Хисын. — Нас никто не услышит. Только я. Только ты. Только мы. Сону расслабился. Выдохнул. Позволил себе быть громким. Хисын целовал его бёдра — внутреннюю сторону, туда, где кожа была особенно нежной, где пульсировала кровь, где было горячее всего. Сону застонал — громко, откровенно, вцепившись пальцами в волосы Хисына, сжимая их, тянул на себя, не давая остановиться. — Пожалуйста, — прошептал он. — Пожалуйста, Хисын. Я больше не могу. Хисын поднял голову. Посмотрел на него — на раскрасневшееся лицо, на полуприкрытые глаза, на дрожащие губы. И полез в тумбочку за тюбиком. — Откуда? — спросил Сону, когда увидел. — Ну вообще-то мы пара, — усмехнулся Хисын, но усмешка вышла мягкой, смущённой. — Мы переехали в квартиру, живём одни, я знал, что это когда-то случится. Подготовил заранее. Сону ничего не ответил. Только смотрел на него — на его руки, на его лицо, на его глаза — и чувствовал, как страх отступает, уступая место доверию. Хисын открыл тюбик, выдавил немного на пальцы. Погрел их — чтобы не было холодно. И начал растягивать. Медленно. Осторожно. Спрашивая взглядом: Можно? Не больно? Сону кивал. Шептал: «Да, продолжай». Иногда замирал, тяжело дыша, закрывая глаза от нахлынувших ощущений. И Хисын останавливался, целовал его бедро, живот, грудь, шею, губы. Шептал: «Я здесь. Я рядом. Не бойся». — Ты не делаешь мне больно, — сказал Сону, когда Хисын снова замер. — Ты делаешь мне хорошо. Правда. — Я боюсь тебя поранить, — признался Хисын. — Ты не поранишь. Ты — это ты. Я тебе доверяю. Когда Сону сказал: «Пора», — Хисын кивнул. Наклонился, поцеловал его в лоб. Посмотрел в глаза. — Смотри на меня, — попросил он. — Пожалуйста. Смотри на меня. Он вошёл медленно. Очень медленно. Смотря ему в глаза, чувствуя, как Сону дрожит, как его пальцы впиваются в плечи, как он выдыхает — не от боли, от полноты. — Всё хорошо? — спросил Хисын. — Да, — выдохнул Сону. — Да. Не останавливайся. Хисын не остановился. Двигался медленно, плавно, чувствуя каждое движение, каждый вздох, каждый стон. Сону шептал его имя — снова и снова, как молитву, как заклинание, как обещание. — Хисын... Хисын... я люблю тебя... — И я тебя, — отвечал Хисын. — Бесконечно. Навсегда. Они двигались в одном ритме, дышали в унисон, терялись друг в друге. Медуза переливалась синим, Туш не подглядывал, и весь мир за окном перестал существовать. Были только они. Когда всё закончилось — не быстро, не резко, а мягко, как затухающая волна, — они лежали в обнимку, мокрые, сбитые, счастливые. Хисын гладил Сону по спине, целовал его волосы, его виски, его закрытые веки. — Ты как? — спросил он. — Счастлив, — ответил Сону. — Впервые за долгое время — по-настоящему счастлив. — Это только начало, — сказал Хисын. — У нас будет много таких ночей. — Обещаешь? — Обещаю. Они уснули — сплетённые, неразделимые, как два дерева, которые выросли слишком близко и теперь не могли существовать порознь. За окном зажигались звёзды, где-то вдалеке лаяла собака, а в комнате пахло любовью, счастьем и домом. Это была их первая ночь. Но далеко не последняя.

🫶🫶🫶

В детдом Хисын приехал через два дня. Один. Без Сону. Потому что это нужно было сделать самому. Сону не обиделся — только обнял на прощание и сказал: «Передавай привет». Госпожа Кан сидела в своём кабинете за старым столом. Увидела его — и заплакала. — Мальчик мой, — прошептала она, когда он вошёл. — Ты похудел. Ты бледный. Что с тобой случилось? — Всё хорошо, — ответил Хисын, обнимая её. — Всё очень хорошо. Я нашёл квартиру. Я живу с Сону. У меня есть работа. Я счастлив. — А мать? — осторожно спросила она. — Ты нашёл её? Хисын замолчал. Долго смотрел в окно, на обшарпанную площадку, где когда-то, маленький, он ждал, что за ним придут. — Нашёл, — сказал он. — Но она не стала моей мамой. Вы всегда были ей. Госпожа Кан заплакала снова. Обняла его, прижала к себе, гладила по голове, как когда-то, когда он был маленьким и плакал по ночам. — Я всегда знала, что ты особенный, — сказала она. — И я всегда гордилась тобой. — Спасибо, — прошептал Хисын. — За всё. Они сидели в её кабинете, пили чай с печеньем, смотрели на фотографии выпускников. Хисын показывал фото квартиры. И фото счастливого Сону, когда они разбирали коробки. — Приезжайте в гости, — сказал он. — Посмотрите, как мы живём. — Приеду, — кивнула она. — Обязательно. На прощание он оставил ей конверт. — Что это? — спросила она. — Моя благодарность, — ответил он. — Не отказывайтесь. В конверте были деньги — немного, но столько, сколько он смог отложить. Госпожа Кан плакала, глядя ему вслед. А Хисын уходил из детдома, где провёл шестнадцать лет, и не оглядывался. Потому что оглядываться было не на что. Всё хорошее он уносил с собой — в сердце, в память, в свою новую жизнь. Котёнка они нашли на улице, в декабре перед рождеством. Маленького, рыжего, с большими ушами и глазами, которые смотрели на мир с таким недоверием, что Сону сразу узнал в нём себя. — Забираем, — сказал он. — У нас нет денег на кота, — возразил Хисын. — Он бесплатный. — Корм, прививки, лоток... — Мы справимся, — твёрдо сказал Сону. — Мы же справлялись и не с таким. И это наш подарок на рождество. Хисын вздохнул. И котёнок поехал с ними — в коробке из-под обуви, с дырочками для воздуха, свернувшись клубочком на старой футболке. Дома он освоился быстро. Обнюхал углы, поцарапал диван, залез на шкаф и оттуда смотрел на них свысока. — Как назовём? — спросил Хисын. — Рыжик, — предложил Сону. — Банально. — А сам? — усмехнулся Хисын. — Хисын. Тогда назовём Хисыном. — Нет. — Почему? — Потому что я у нас один. Сону покраснел, закашлялся, отвернулся. А котёнок спрыгнул со шкафа, подошёл к Тушу, потрогал его лапой. Туш не возражал. — Смотри, — сказал Хисын. — Они друзья. — У Туша теперь будет брат, — улыбнулся Сону. — А у нас — рыжий бандит. Так в их семье появился Рыжик. Маленький, шумный, нахальный. Идеальное дополнение к их счастью. Ники позвонил через месяц после праздников. — Мы встречаемся, — сказал он без предисловий. — С кем? — не понял Хисын. — С Юци. — Ох ну наконец-то! — В смысле? — удивился Ники. — Да она уже полгода смотрела на тебя как на счастье! — Не смотрела она на меня как на счастье, — смутился Ники. — Смотрела, смотрела. Я видел. — Ладно, смотрела. Но теперь это официально. Мы встречаемся. — Поздравляю, — улыбнулся Хисын. — Вы будете на выходных? — Приедем конечно. — А мы испечём пирог. — Ты не умеешь печь. — Сону научился. — Тогда приедем.

🫶🫶🫶

Март выдался на удивление светлым. Солнце светило по-весеннему мягко, не жарко, но так, что воздух казался прозрачным и звонким, будто сама природа замерла в ожидании. Снег почти сошёл, только в тени деревьев ещё белели островки последнего льда. Дорожки на кладбище были мокрыми, но чистыми, и ветер приносил с собой тот особенный запах — прелой листвы, влажной земли и едва уловимого дыхания весны. Хисын получил права всего две недели назад. Волновался, когда садился за руль — их машины, подарка Джису, которую они так и не решились продать или вернуть. Сону сидел рядом, сжимал в руках букет роз — любимых, алых, которые его мама обожала при жизни. Смотрел на дорогу, иногда давал советы, иногда просто молчал. — Не гони, — сказал он, когда Хисын чуть превысил скорость. — Я не гоню, — ответил тот. — Я просто еду. — Едь медленнее. — Ты меня напрягаешь. — Я тебя люблю, — парировал Сону, и Хисын сдался. Они оставили машину на парковке у входа. Хисын вышел первым, обошёл капот, открыл дверь с пассажирской стороны. Протянул руку. — Идём? — Идём, — ответил Сону. Теперь они шли по аллее, держась за руки. Сону — в тёмно-синем пальто, которое купили прошлой осенью, с идеально сидящими джинсами и ботинками, которые не скользили на мокрых дорожках. Хисын — рядом, в чёрной куртке и сером шарфе, который связала для него госпожа Чон. Туш, по обыкновению, остался дома — на этот раз Сону решил, что это разговор только для них двоих. И для мамы. Они прошли мимо старых надгробий, мимо свежих могил, усыпанных цветами. Где-то вдалеке плакала женщина, где-то мужчина в чёрном костюме молча смотрел на портрет молодой девушки. Жизнь и смерть переплетались здесь, на этой земле, как две неразрывные нити. — Я волнуюсь, — сказал вдруг Сону. — Это нормально, — ответил Хисын, сжимая его руку. — Я рядом. Они подошли. Могила Ким Юны — любимой жены, любимой мамы — утопала в цветах. Кто-то уже был здесь до них — свежие розы, белые хризантемы, венок из еловых ветвей. Сону остановился, смотрел на каменную плиту, на фотографию, с которой улыбалась молодая женщина с большими глазами и тёплой, такой знакомой улыбкой. Он опустился на колени — медленно, осторожно, чувствуя, как земля пружинит под весом тела. Положил розы — алые, яркие, живые. Провёл пальцами по гравировке, по датам, которые разделили его жизнь на «до» и «после». — Привет, мамочка, — сказал он. Голос его дрожал, но он держался. — Вот я приехал. Он помолчал, собираясь с мыслями. — Сегодня три года, как ты оставила меня. Я каждый день думаю о тебе. Иногда плачу по ночам, когда никто не видит. Иногда разговариваю с тобой, когда смотрю на звёзды. Но смотри — я стою. — Он поднялся, выпрямился, отступил на шаг. — Сам. На своих ногах. Помнишь, врачи говорили, что я никогда не буду ходить? А я хожу. Я даже бегаю иногда, когда тороплюсь на работу. Он улыбнулся — сквозь слёзы, которые всё равно текли, хотя он обещал себе не плакать. — Я смог. Благодаря Хисыну, — он посмотрел на парня, стоявшего рядом, сжал его руку. — Он не ушёл. Он остался, когда все ушли. Он верил в меня, когда я сам в себя не верил. Он поднимал меня, когда я падал. Он держал меня, когда мне было страшно. Он — моя жизнь, мама. Мой свет. Моё всё. Хисын сжал его пальцы в ответ. — Я теперь хожу, — продолжил Сону. — А ещё учусь в университете. На факультете теле- и радиовещания. Представляешь? Твоя мечта — чтобы я стал звездой — почти сбылась. Я не айдол, как хотел когда-то, но я работаю на радио. У меня своя рубрика по вечерам. Я читаю книги вслух. Ты бы слышала, как меня благодарят слушатели. Он вытер слёзы — неловко, рукавом. — А ещё я озвучиваю мультики и аниме. Ты бы видела, какие письма приходят от детей! Они пишут, что мой голос — как тёплое молоко перед сном. Что он их успокаивает. Что он помогает им засыпать. Я никогда не думал, что мой голос может кому-то помогать. А он может. Сону замолчал, перевёл дыхание. — Мы живём вместе, мама, — сказал он тише. — С Хисыном. У нас маленькая квартира, но нам этого достаточно. Там всегда пахнет печеньем — мисс Чон приходит речь его по выходным. И там есть рыжий кот. Мы назвали его Рыжик, но он откликается только на «кис-кис». Глупый, наверное, но мы его любим. Он улыбнулся — светло, искренне, как улыбаются, когда говорят о доме. — У нас есть медуза. Помнишь, я любил смотреть на них в документалках? Теперь у меня своя. Она светится по ночам, и я засыпаю под её свет. И есть Туш. Это лисёнок, его Хисын подарил. Он всегда со мной. Даже когда я работаю. Сону посмотрел на Хисына. Тот стоял, не отводя глаз, сжимая его руку. — А Хисын теперь водит машину, — добавил Сону, и в голосе его зазвучали гордые нотки. — Только недавно права получил. И возит меня теперь куда я захочу. Как короля. Представляешь? Я теперь король. Хисын усмехнулся, но ничего не сказал. — Мам, я очень счастлив, — сказал Сону, и голос его окреп. — Я снова живу. Я снова радуюсь каждому дню. Я снова улыбаюсь, когда просыпаюсь. И это так странно — быть счастливым после всего, что случилось. Но это правда. Он замолчал. Ветер шевелил его волосы, и где-то вдалеке запела птица. — Я скучаю по тебе, — прошептал он. — Каждый день. Но ты можешь не переживать за меня. Я больше не грущу. Я больше не плачу по ночам. У меня есть Хисын. И он не позволит мне сломаться. Он шагнул назад, к Хисыну, взял его за руку. Хисын вышел вперёд, посмотрел на фотографию, на эту женщину, которая подарила миру самого дорогого для него человека. — Госпожа Ким, — сказал он, и голос его был тихим, но твёрдым. — Я люблю вашего сына. Я люблю его так, как не любил никого. Он — моя жизнь, моя надежда, моё будущее. Он сжал руку Сону. — Я благодарен вам за него. За то, что вы родили его. За то, что воспитали таким — сильным, добрым, упрямым, невероятным. Я обещаю вам — я никогда и никому не дам его в обиду. Я буду беречь его. Я буду любить его. Всегда. Он замолчал. Ветер стих, и наступила тишина — такая, в которой слышно, как бьются два сердца в унисон. — Прощай, мама, — сказал Сону. — Я вернусь. Обязательно. Он наклонился, коснулся пальцами холодного камня. Потом выпрямился, взял Хисына за руку. — Пойдём, — сказал он. — Пойдём, — ответил Хисын. Они пошли по аллее, не оглядываясь. Сону шёл сам, ровно, уверенно, опираясь не на руку Хисына — на их общую любовь, которая была сильнее боли, сильнее страха, сильнее смерти. — Ты как? — спросил Хисын, когда они сели в машину. — Живой, — ответил Сону. — Впервые за три года — по-настоящему живой. Он посмотрел на кладбище, которое оставалось позади. На кресты, на деревья, на весеннее небо, которое было таким же, как в день, когда она ушла. — Я больше не боюсь, — сказал он. — Я знаю, что она там, где ей хорошо. И что она смотрит на меня. И гордится. — Я тоже горжусь тобой, — сказал Хисын. — Знаю, — ответил Сону и улыбнулся. Он завёл машину. Они поехали домой — в свою маленькую квартиру, где ждал Рыжик, где горела медуза, где на подоконнике сидел Туш. И это был не конец. Это было начало их новой жизни — без страха, без оглядки, без прошлого, которое они научились отпускать. А мама — она всегда будет с ними. В сердце. В памяти. В каждом цветке, который распускается весной.

🫶🫶🫶

Как-то вечером Сону сидел на полу, прислонившись к дивану, перебирал фотографии — те самые, с концерта, из аквапарка, из их первой совместной поездки. Хисын разбирал почту — счета, квитанции. — У нас есть всё, — сказал вдруг Сону. — Для счастья? — уточнил Хисын. — Для жизни. А счастье — это ты. Хисын отложил бумаги. Подошёл, сел рядом, обнял. — Ты — моё счастье, лисёнок, — сказал он. — Помни это. — Я помню, — ответил Сону. — Я всегда помню. Рыжик залез к ним на колени. Свернулся калачиком, замурлыкал. Туш смотрел на них со своего места — с подоконника, рядом с медузой — и, кажется, тоже был счастлив. — Давай никогда не расставаться, — прошептал Сону. — Давай, — ответил Хисын. — Обещаю. Медуза светилась синим. За окном зажигались звёзды. А они сидели в обнимку, слушали, как мурлычет котёнок, и знали: всё самое трудное позади. Впереди — жизнь. Обычная, простая, такая, о которой они мечтали. И пусть мир не сразу принял их. Пусть были боль, слёзы, разлука. Но они выстояли. Они победили. Они были вместе. Навсегда.