Шаг за шагом

Ресторан сиял огнями. Хрустальные люстры отражались в зеркальных стенах, белые скатерти струились под тяжестью хрусталя и серебра, а запах цветов — роз, лилий, пионов — смешивался с ароматами шампанского и дорогих духов. Свадьба Ким Инсока и Ким Джису была событием, о котором говорил весь город. Важные гости, бизнес-партнёры, знаменитости — все собрались в этом роскошном зале, чтобы поздравить пару и насладиться праздником. Сону сидел за столом, сжавшись в комок, и смотрел в одну точку. Белый костюм сидел на нём идеально — строгий, элегантный, подчёркивающий его тонкую фигуру и бледную кожу. Волосы, цвета вороньего крыла, мягкими прядями падали на лоб, обрамляя лицо с идеальными скулами и длинными ресницами. Многие в зале смотрели на него — восхищённо, жалостливо, любопытно. Но ему было всё равно. Он не прикасался к еде. Не пил шампанское. Не слушал тосты. Он сидел, сжимая под столом бархатную коробочку с записками, и ждал. Ждал, когда этот фарс закончится. Когда он сможет вернуться в свою комнату, закрыть дверь, включить медузу и просто дышать. Отец почти не смотрел в его сторону. Инсок был занят — новой женой, гостями, бесконечными поздравлениями. Джису сияла, прижималась к нему, улыбалась той самой улыбкой, от которой у Сону сводило скулы. «Скоро», — шептал он себе. — «Скоро это закончится». Хисын вышел из такси, держа в руках два букета. Первый — из алых роз, огромный, роскошный, перевязанный белой лентой. Для невесты. Для той, которая не знала, кто он на самом деле. Второй — из нежных пионов, любимых цветов Сону, которые он когда-то купил ему просто так, без повода. Бледно-розовые, пушистые, пахнущие весной. Для него. Для самого любимого во всей вселенной лисёнка. Он посмотрел на своё отражение в стеклянной двери ресторана. Костюм сидел идеально — тот самый, который они с Сону выбрали когда-то в торговом центре, смеясь и споря. «На всякий случай, — сказал тогда Сону. — Вдруг на свадьбу позовут». Хисын не знал, что он придёт на эту свадьбу. И что это изменит всё. Волосы были уложены — короткие виски, которые так любил Сону, мягкие пряди, которые он так любил перебирать пальцами. Хисын вспомнил, как Сону гладил его по голове, когда они смотрели аниме, как запускал пальцы в его волосы, шептал: «Ты мой». И сердце сжалось от тоски. Хисын вдруг вспомнил как сегодня собранный выходил из квартиры друга. — Ты готов? — спросил Джейк перед выходом. Он стоял в дверях, скрестив руки на груди, и смотрел на друга с тревогой и гордостью. — Готов, — кивнул Хисын. — Ты уверен? — спросила Сора, поправляя его галстук. Она улыбнулась, но в глазах стояли слёзы. — Ты выглядишь как с обложки, Хисын. Наш красавчик. — Хоть самого замуж выдавай, — подмигнул Джейк. Хисын усмехнулся, взял свою барсетку, проверил документы. Папка от детектива лежала там — тяжёлая, страшная, освобождающая. Сегодня он расскажет всё. Сегодня она узнает, кто он. Сегодня мир перевернётся. — Я пошёл, — сказал он. — Удачи, — сказали они хором. Ресторан гудел. Гости поднимали бокалы, смеялись, танцевали. Инсок держал Джису за руку и что-то шептал ей на ухо. Она смеялась — громко, наигранно, прикрывая рот рукой с огромным бриллиантовым кольцом. Сону сидел, сжимая пальцами край скатерти. Ему хотелось исчезнуть. Провалиться сквозь землю. Оказаться в своей комнате, с Тушем, с медузой, с записками от Хисына, которые он перечитывал сотни раз. — Сынок, ты что-то грустный, — к нему наклонилась одна из гостей — дальняя родственница, которую он видел всего пару раз в жизни. — Не переживай, мачеха — не мама, но ты привыкнешь. Сону не ответил. Отвернулся. Посмотрел на дверь. И тут она открылась. Свет из коридора ударил в зал, ослепив на секунду гостей. Хисын вошёл медленно, с гордо поднятой головой, неся в руках два букета. Черный дорогой костюм, идеальная стрижка, уверенная походка — он выглядел так, будто пришёл не на свадьбу, а на свою собственную коронацию. Гости замерли. Шёпот пронёсся по залу — кто это? Почему он так смело идёт? Куда он направляется? Сону увидел его первым. Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Потом забилось где-то в горле, мешая дышать. Он не верил своим глазам. После двух месяцев разлуки, после слёз, боли, бессонных ночей — он здесь. Его Хисын. Красивый, сильный, смелый. Идёт к нему. По щеке Сону скатилась слеза. Он не вытер её. Пусть видят. Пусть знают. Он устал прятаться. Хисын заметил его сразу. Заметил, как Сону сидит — сжавшийся, бледный, с красными глазами. Заметил, как он смотрит — с надеждой, со страхом, с любовью. Заметил кольцо на его пальце — S~H. И сердце его замерло, а потом забилось с новой силой. «Я здесь, лисёнок. Я пришёл». Охрана попыталась остановить его, но Хисын не сбавил шаг. Он шёл прямо к Сону, игнорируя вытянутые руки, возмущённые крики, испуганные взгляды гостей. — Молодой человек! — охранник схватил его за локоть. — Вы не можете... — Я могу, — сказал Хисын, и голос его был таким, что охранник отдёрнул руку. Инсок поднялся из-за стола. — В чём дело? — спросил он у охранника, но сам уже знал ответ. Его взгляд встретился с Хисыном, и в нём не было ни удивления, ни радости — только усталость и раздражение. — Ты что здесь делаешь? — Я пришёл поздравить, — ответил Хисын, глядя на Инсока, но краем глаза следя за Джису. Она сидела с каменным лицом, но в её глазах зажёгся знакомый огонь — тот самый, который он видел много раз. Ненависть. Инсок хотел что-то сказать, но Джису положила руку ему на плечо. — Пусть поздравит, — сказала она, и в голосе её слышалось презрение. — Сиротка хочет почтить нас своим вниманием. Пусть. Инсок колебался, но кивнул охраннику. Хисына пропустили. Он прошёл через зал, меж столов, мимо удивлённых гостей. Не сворачивая. Не оглядываясь. Прямо к Сону. Подошёл. Остановился. Посмотрел на него — на его заплаканное лицо, на дрожащие губы, на кольцо, которое блестело в свете люстр. Улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Сону перехватывало дыхание. — Это тебе, — сказал Хисын, протягивая букет пионов. — Твои любимые. Сону взял цветы. Пальцы дрожали. Пионы пахли весной, счастьем, домом — тем, чего у него не было так долго. — Ты пришёл, — прошептал он. — Я обещал, — ответил Хисын. — Подожди ещё немного, лисёнок. Он развернулся и пошёл к столу, где сидели Инсок и Джису. Гости затихли. Даже музыка перестала играть. Все смотрели на этого молодого человека в черном костюме, который нёс розы для невесты и говорил так, будто от его слов зависела чья-то жизнь. Хисын остановился напротив Джису. Посмотрел ей в глаза. На её идеальную укладку, на дорогое платье, на бриллианты, которые сверкали на её пальцах. Она была красивой. Холодной. Чужой. — Я пришёл поздравить вас, Ким Джису, — сказал он, и голос его звучал ровно, но в нём слышалось напряжение, которое чувствовали все в этом зале. — С таким счастливым днём. Мечты сбываются. Вот и вы, Пак Джиён, наконец-то добились места под солнцем. Джису побледнела. — Что ты сказал? — её голос сорвался, превратился в шёпот. По залу пронёсся гул. Гости переглядывались, шептались, не понимая, что происходит. — Кто такая Пак Джиён? — спросил кто-то из-за стола. Инсок поднялся. Лицо его было красным от гнева. — Хисын, какого чёрта ты себе позволяешь? — зашипел он, стараясь не привлекать внимания, но было уже поздно. — Я терплю твои выходки только из-за сына, из-за того, что ты сделал для него. Но не испытывай моё терпение! Хисын улыбнулся. Эта улыбка была страшнее любого крика. В ней не было радости — только горечь, только боль, только та решимость человека, который идёт до конца, потому что отступать уже некуда. Он медленно, почти театрально полез в барсетку, достал папку — ту самую, которую хранил у сердца две недели, которую перечитывал по ночам, когда не мог спать. Протянул её Инсоку. И начал говорить. — Пак Джиён, — сказал он, и имя это упало в тишину зала, как камень в стоячую воду, расходясь кругами недоумения и страха. — Она сменила имя на Ким Джису после того, как отдала своего сына в детский дом. Ему было пять лет. Пять. Каждое слово врезалось в воздух, резало его, оставляло кровавые раны на лицах гостей, которые не понимали, что происходит, но уже чувствовали — сейчас что-то рухнет. Чей-то мир. Чья-то жизнь. Чья-то ложь. — Что ты несёшь! — Джису вскочила. Лицо её, ещё минуту назад такое счастливое, сияющее, стало пунцовым — от гнева, от страха, от того, что она уже знала, но не хотела признавать. Она попыталась вырвать документы, но Инсок отдёрнул руку. — Нахал! Выкиньте его отсюда! Охрана! Никто не двинулся. Охрана стояла у дверей, смотрела на Хисына, на Инсока, на эту женщину в белом платье, которая кричала, но в чьём голосе уже не было власти. Только истерика. Только страх. — Я говорю правду, — Хисын смотрел ей прямо в глаза. Не отводил взгляда. Не моргал. Каждое его слово падало в зал, как камень, как приговор, как молот, разбивающий хрустальные иллюзии. — Я нанял детектива. Я хотел узнать, кто та женщина, которая бросила меня. Как ненужную вещь. Которую выбросили, потому что она мешала жить. Голос его дрогнул, но он продолжил. Потому что не мог остановиться. Потому что эти слова ждали двадцать лет. — Которая отдала меня в детдом, даже не оглянувшись. Которая не пришла ни разу. Ни на день рождения. Ни на выпускной. Ни когда я лежал в больнице с температурой под сорок и звал маму. Джису замерла. В зале стало тихо — так тихо, что было слышно, как дрожит хрусталь на столах, как бьётся чьё-то сердце, как Сону, сидящий в коляске за столом, сжимает край скатерти побелевшими пальцами. — А это, к сожалению, оказалась ты, — продолжил Хисын, и голос его сорвался. Он улыбнулся — горько, надорванно, так, что у Сону разрывалось сердце. — Я так ждал тебя, мама. Каждую ночь. Сидел у окна и смотрел на ворота. Думал, что ты придёшь. Что обнимешь. Что скажешь: «Прости, я не хотела тебя бросать». Он замолчал. Сглотнул ком в горле, который душил его, мешал дышать. — Ты не пришла. Никогда. По залу пронёсся гул. Кто-то ахнул, кто-то закрыл лицо руками. Гости переглядывались, не зная, куда смотреть — на Хисына, на Джису или на Инсока, который стоял с бумагами в руках и читал их с расширенными глазами. Шёпот рос, перетекал из одного угла в другой, становился громче, настойчивее. — Это правда? — голос Инсока был ледяным. Он смотрел на Джису, и в его глазах не было ни любви, ни нежности — только отвращение и боль. — Ты бросила собственного сына? — Он лжёт! — закричала Джису. Слёзы брызнули из её глаз — гневные, отчаянные. — Это провокация! Этот сиротка хочет меня оговорить, потому что я пыталась выгнать его из вашего дома! Он мстит! Он подделал документы! Хисын не спорил. Не кричал. Не доказывал. Он просто смотрел на неё — на эту женщину, которая родила его и бросила. Которая смотрела на него с ненавистью и не узнавала. Которая даже сейчас, когда правда была перед глазами, пыталась отрицать, убежать, спрятаться. — Мы можем провести ДНК-тест, — сказал он тихо. Спокойно, как будто речь шла о погоде. — Если ты не веришь, мы можем провести его хоть завтра. Я согласен. Но ты хорошо подумай, повспоминай... — он сделал паузу, и голос его стал тише, почти шёпотом, но каждый слог был слышен в этой гробовой тишине, — не ступала ли твоя нога в детский дом «Солнечный берег» шестнадцать лет назад? Джису замолчала. Лицо её стало пепельно-серым. Она открыла рот, закрыла — и не смогла вымолвить ни слова. Потому что память — страшная вещь. Потому что она помнила. Помнила эти обшарпанные стены, запах казённого супа, равнодушные глаза воспитателей. Помнила, как подписала отказные документы. Как вышла за ворота и не оглянулась. — Это... это был ты? — прошептала она, и голос её сорвался. — Я, — кивнул Хисын. — И ты знаешь это. Ты чувствовала. Поэтому так ненавидела меня. Поэтому пыталась выгнать. Потому что где-то в глубине души ты знала, кто я, и боялась этого. Инсок смотрел на документы. Переводил взгляд с фотографии — молодой Джису с младенцем на руках, его глаза, его нос, его улыбка — на неё сегодняшнюю. И что-то в его глазах изменилось. Он увидел то, чего раньше не замечал. Сходство. Глаза. Те самые глаза, которые смотрели на него из-за стола, когда Хисын впервые пришёл в его дом. Та же глубина. Та же боль. Та же тоска. — Боже мой, — прошептал Инсок, опускаясь на стул. — Боже мой, что ты наделала... Джису рухнула на колени. Слёзы текли по её щекам, размазывая идеальный макияж, падая на белое платье, оставляя тёмные пятна. Она смотрела на Хисына — на своего сына, которого бросила, которого ненавидела, которого пыталась уничтожить. И не могла вымолвить ни слова. — Я не знала... — прошептала она. — Я не знала... — Знать и делать — разные вещи, — сказал Хисын. Голос его был спокоен, как поверхность озера, в котором отражаются звёзды. — Ты не знала, что это я. Но ты знала, что где-то там есть мальчик, которого ты бросила. И тебе было всё равно. Ты знала, что я тоже из детдома, что я тоже сирота. Но ты не переставала меня гнобить и уничтожать. Он шагнул ближе. Наклонился, заглянул в её мокрое, искажённое болью лицо. — Я не прощу тебя, — сказал он. — Может никогда. Но я не хочу твоей смерти. Не хочу твоей боли. Я просто хочу жить. Свою жизнь. С тем, кого люблю. Он повернулся. Посмотрел на Сону. И мир замер. Иллюзия рухнула. Все смотрели на неё — на женщину в белом платье, которая когда-то бросила своего ребёнка. Которая ненавидела его, не узнавая. Которая пыталась разрушить его любовь. Сону сидел, прижав пионы к груди, и смотрел на спину Хисына. Он не верил своим ушам. Каждое слово падало в него, как камень в воду, расходясь кругами боли, ужаса и — странное дело — облегчения. Джису — мать Хисына? Та, кто бросила его, когда он был маленьким, беззащитным, нуждающимся в её любви? Та, кто смотрел на него с ненавистью, сама того не зная? Та, кто хотела уничтожить их любовь? Слёзы текли по щекам Сону — горячие, солёные, невыносимые. Но он не вытирал их. Пусть текут. Пусть видят. Пусть знают. Он смотрел на Хисына — на его сильную, прямую спину, на его гордо поднятую голову, на его руки, которые держали документы, на его голос, который не дрожал, хотя в нём слышалась вся боль мира. И чувствовал, как гордость разрывает его изнутри. «Ты справился, — подумал он. — Ты сделал это. Ты прошёл через ад, который никто не должен проходить. Ты — самый сильный человек, которого я знаю». Он хотел подойти. Хотел обнять. Хотел сказать, что он здесь, что он рядом, что они справятся вместе. Но ноги не слушались. Он сидел, сжимая пионы так, что лепестки осыпались на белоснежную скатерть, и смотрел на Хисына. Смотрел и верил. Верил, что всё будет хорошо. Потому что Хисын рядом. Потому что они вместе. Инсок поднял глаза. Посмотрел на Хисына — на этого парня, который прошёл через ад. Который вытащил его сына из депрессии, когда никто не мог. Который полюбил его. Который сейчас стоял перед ним, разрушая все его планы, все его иллюзии, всю его жизнь. И в глазах Инсока не было злости — только усталость. Бесконечная, всепоглощающая усталость человека, который понял, что ошибался. Во всём. — Что ты хочешь? — спросил Инсок, и голос его звучал так, будто он нёс на плечах весь мир. Тяжело. Устало. Обречённо. Хисын посмотрел на него. На этого человека, который выгнал его. Который угрожал полицией. Который разлучил их с Сону. Но который сейчас сидел перед ним, сломленный, раздавленный правдой, и ждал приговора. — Господин Ким, мне ничего от вас не нужно, — сказал Хисын, и голос его был спокойным, как поверхность озера в безветренный день. — Я хочу только одного. Он повернулся. Посмотрел на Сону. На его мокрое лицо, на покрасневшие глаза, на пионы, которые он прижимал к груди, будто это была сама жизнь. На кольцо, которое блестело в свете люстр — S~H, их имена, их обещание, их любовь. — Забрать Сону погулять, — закончил Хисын. Инсок кивнул. Устало. Обречённо. Как человек, который понял, что проиграл. Что правда была не на его стороне. Что любовь оказалась сильнее. — Забери. Погуляйте, — сказал он. — Но верни его домой до десяти вечера. — Хорошо, — улыбнулся Хисын. — Спасибо. Он развернулся. Больше не смотрел на женщину, которая родила его и бросила, которая рыдала на полу возле стола, прижимая руки к лицу, у которой платье было белым, а душа — чёрной. Не смотрел на отца Сону, на гостей, на этот роскошный зал, который ещё минуту назад был центром вселенной. Ему было всё равно на мир вокруг. Потому что есть только один человек, ради которого он держится. Один человек, ради которого он живёт. Один человек, ради которого он прошёл через всё это. Хисын посмотрел на Сону — на его заплаканное лицо, на его дрожащие губы, на его глаза, полные любви и боли. И улыбнулся. — Идём, лисёнок, — сказал он, протягивая руку. — Пойдём погуляем. Сону смотрел на его руку. На широкую ладонь, которая держала его, когда он падал. На пальцы, которые гладили его по голове. И он встал. Не быстро. Не уверенно. Медленно поднялся с коляски, цепляясь за край стола, дрожа, боясь упасть. Ноги гудели, подкашивались, отказывались слушаться. Но он не остановился. Не мог. Потому что Хисын ждал. Потому что он обещал — он будет идти. Ради них. Хисын шагнул ближе. Обхватил его за талию, прижал к себе — крепко, надёжно, так, как делал это сотни раз. Только теперь всё было иначе. Теперь они не прятались. Теперь им не нужно было бояться. — Я держу, — прошептал Хисын, и его голос был таким тёплым, таким родным, что у Сону перехватило дыхание. — Не бойся. Я не отпущу. — Я знаю, — ответил Сону, чувствуя его тепло, его силу, его любовь. — Я знаю. Они пошли. Медленно. Шаг за шагом. Хисын поддерживал его, чувствуя, как дрожит его тело, как бьётся его сердце в унисон с его собственным. Сону сжимал пионы и верил — верил, что не упадёт. Что Хисын поймает. Что они справятся. Гости смотрели на них. Кто-то ахнул, кто-то выронил бокал, кто-то заплакал. Даже официанты замерли с подносами, забыв о своих обязанностях. Но им было всё равно. Все эти люди, эти взгляды, эти шёпоты — они не имели значения. Потому что они видели только друг друга. — Он идёт, — прошептал кто-то из гостей, женщина в синем платье, прижимая руки к груди. — Тот мальчик, который не ходил два года... он идёт. — Это любовь, — ответил её спутник, и голос его дрожал. — Это всё любовь. Она творит чудеса. Сону слышал эти слова, но не верил им. Не потому, что они были неправдой. А потому, что для него это было не чудо. Это была его жизнь. Его борьба. Его выбор. Он шёл не потому, что любовь творит чудеса. Он шёл потому, что Хисын был там. И он хотел быть рядом. Они дошли до двери. Хисын толкнул её плечом, и они вышли на улицу. Летний воздух обдал их теплом, запахом цветов и свободы. Солнце уже садилось, окрашивая небо в золотисто-розовые тона, и где-то вдалеке запели птицы. Сону остановился, опираясь на Хисына, и посмотрел на небо. Оно было огромным, бесконечным, таким же, как его любовь к этому человеку, который держал его за талию и не отпускал. — Я люблю тебя, — сказал он. Голос его был тихим, но каждое слово падало в вечернюю тишину, как обещание, как клятва, как молитва. — И я тебя мой лисёнок! — ответил Хисын. Он повернул голову, посмотрел на Сону. На его мокрые ресницы, на его улыбку, на его глаза, в которых отражалось закатное солнце. И подумал: «Вот оно. Моё счастье. Моя жизнь. Моё всё». Они стояли на крыльце ресторана, обнявшись, и не могли отпустить друг друга. Два месяца разлуки закончились. Два месяца боли, страха, отчаяния — позади. Впереди была новая жизнь. Их жизнь. Пионы пахли весной. Той самой весной, которая уже прошла, но для них осталась самой памятной — весной, когда почки на яблонях набухали, обещая цветение, когда Сону впервые улыбнулся без боли, когда Хисын понял, что готов идти за этим мальчиком на край света. Весной, которая стала началом всего. Солнце садилось за горизонт, окрашивая небо в золотисто-розовые тона. Облака плыли медленно, лениво, будто тоже наслаждались этим вечером, этим теплом, этой свободой, которую они заслужили. Где-то вдалеке пели птицы, прохожие спешили по своим делам, но для них двоих мир сузился до размеров их объятий, их дыхания, их сердец, бьющихся в унисон. — Куда мы пойдём? — спросил Сону. Голос его был тихим, почти шёпотом, будто он боялся спугнуть этот момент. — Просто гулять, — ответил Хисын, и в его голосе звучала такая нежность, что у Сону перехватило дыхание. — Просто мы вместе наконец-то. Не надо никуда спешить. Не надо прятаться. Просто идти и знать, что рядом — ты. Он помолчал, сжал руку Сону крепче. — А завтра... завтра мы будем искать квартиру. Нашу квартиру. — Я копил, — сказал Сону, и в голосе его зазвучала гордость. — На озвучке. Немного, но есть. — Я тоже копил, — улыбнулся Хисын. — На жизнь. На нас. Не поверишь, хватит на всё. На маленькую квартиру, на мебель, на первое время. А потом я буду работать, ты — петь и озвучивать книги. И будем жить. По-настоящему. Они пошли по улице. Медленно, держась за руки, иногда останавливаясь, чтобы перевести дыхание. Сону всё ещё был слаб, ноги болели, гудели, подкашивались после долгого дня. Но он не жаловался. Не мог. Потому что Хисын шёл рядом, поддерживал его, чувствовал каждое его движение, каждое напряжение мышц. Они двигались как одно целое — так, будто всегда были вместе. — Ты идёшь, — сказал Хисын, и в голосе его звучало такое удивление и такая гордость, что у Сону защипало в глазах. — Ты правда идёшь. Сам. Без коляски, без ходунков. Ты идёшь. — Ради тебя, — ответил Сону, и голос его дрогнул. — Я всё это время шёл к тебе. Шаг за шагом. По ночам, когда все спали. Падал, вставал, снова падал. Но шёл. Потому что знал — ты ждёшь. Потому что знал — я должен быть сильным. Ради нас. — Я тоже шёл, — сказал Хисын, и в его глазах блеснули слёзы. — Каждый день. Каждую ночь. Я работал, копил, смотрел на луну и думал о тебе. Я верил, что ты ждёшь. Я знал, что мы встретимся. — Я ждал, — кивнул Сону. — И буду ждать всегда. Но теперь... теперь ждать не нужно. Мы вместе. — Вместе, — повторил Хисын. — Навсегда. Они шли, и мир казался им прекрасным. Потому что они были вместе. Потому что всё, что они пережили — боль, разлука, отчаяние — привело их сюда. К этому моменту. К этому вечеру. К этой любви, которая оказалась сильнее всего. — Хисын, — позвал Сону. — М? — Я люблю тебя. Хисын остановился. Посмотрел на него — на его счастливое лицо, на блестящие глаза, на улыбку, которую он так долго не видел. На его отросшие волосы, которые вились на шее, которые он так любил перебирать пальцами. На его руки, которые сжимали пионы. На кольцо, которое блестело в лучах заходящего солнца. — И я тебя, лисёнок, — ответил Хисын. — Бесконечно. Он поцеловал его. Прямо на улице, под взглядами прохожих, под лучами заходящего солнца, под пение птиц и шум города. Не прячась. Не боясь. Не стесняясь. Потому что они выстояли. Потому что они победили. Потому что они заслужили этот поцелуй больше, чем кто-либо на свете. Прохожие оглядывались. Кто-то улыбался, кто-то отводил взгляд, кто-то доставал телефон, чтобы сфотографировать этот момент. Но им было всё равно. Они видели только друг друга. Чувствовали только друг друга. Любили только друг друга. А потом Хисын подхватил Сону на руки. Легко, как когда-то, когда он был слабым и не мог ходить. Но теперь всё было иначе. Теперь он нёс его не как пациента — как свою любовь. Как своё будущее. Как своё всё. — Ты с ума сошёл! — воскликнул Сону, но руки его уже обвили шею Хисына. — Поставь меня! Люди смотрят! — Пусть смотрят, — ответил Хисын, и в голосе его звучало столько счастья, что Сону не смог сдержать улыбки. — Пусть знают, что я люблю тебя. Пусть весь мир знает. Сону рассмеялся — звонко, счастливо, освобождающе. Смех его разносился по вечерней улице, и Хисын слушал его и не мог надышаться. Он нёс своего лисёнка по тротуару, в их общее будущее, и чувствовал, как сердце переполняется любовью. Сону прижался носом к его щеке, вдохнул знакомый запах — его шампунь, его кожу, его дом. И закрыл глаза. — Я так скучал, — прошептал он. — По твоим рукам. По твоим губам. По твоему голосу. По тому, как ты называешь меня лисёнком. — А я — по тебе, — ответил Хисын. — По твоим глазам. По твоей улыбке. По тому, как ты морщишь нос, когда я целую тебя в щёку. Они шли, не замечая времени, не замечая усталости. Потому что время остановилось. Потому что они были вместе. — Хисын, — позвал Сону, не открывая глаз. — М? — Мы будем счастливы? — Обязательно, — ответил Хисын. — Я сделаю всё, чтобы мы были счастливы. — Я знаю, — прошептал Сону. — Я всегда знал. Они дошли до конца улицы, повернули за угол. Впереди горели фонари, зажигались звёзды, и мир был полон надежды. — Куда мы идём? — спросил Сону. — Вреред, — ответил Хисын. — Теперь только вперёд. А завтра — в нашу новую жизнь. — В нашу, — повторил Сону. — Навсегда. — Навсегда, — сказал Хисын. Он опустил Сону на землю, взял его за руку, и они пошли дальше — медленно, но уверенно. Вдвоём. Навсегда. Им было всё равно, что скажут люди. Всё равно, что подумают. Они выстояли. Они победили. Они были вместе. А это — самое главное.

♥️

После того, что произошло на свадьбе, обстановка в доме Сону стала накалённой, как воздух перед грозой. Инсок почти не появлялся дома — с утра уезжал в офис, возвращался поздно, иногда за полночь. Джису поубавила свой пыл и была тише воды, ниже травы. Она не командовала прислугой, не вмешивалась в распорядок дома, не пыталась доказать, что она здесь хозяйка. Ходила по коридорам бесшумно, избегала встреч с Сону, а если они случайно сталкивались, опускала глаза и отворачивалась. Как-то за обедом мисс Чон, подавая суп, тихо сказала Сону: — Они часто ругаются по вечерам. Я слышала. Он кричит, а она плачет. — О чём? — спросил Сону, не поднимая головы. — О вас. О Хисыне. О том, что она сделала. Он не может ей простить. — Отец всегда был правильный, — ответил Сону, и в голосе его прозвучала сталь. Мисс Чон вздохнула, поставила перед ним тарелку и села рядом — так, как делала когда-то, когда он был маленьким и она рассказывала ему сказки на ночь. — Он не понимает, как можно отдать своего ребёнка, — сказала она. — Даже если ты молод и глуп. Даже если у тебя нет денег. Даже если мир рушится. Он не понимает, как можно смотреть на своего сына — и не узнать его. Как можно насмехаться над тем, что он детдомовский, что он брошенный, в то время как сама бросила своего ребёнка. Он никогда не понимал такую злобу. Сону молчал. Вспоминал, как Джису смотрела на Хисына — с ненавистью, с презрением, с тем самым выражением, которое он видел на лице отца, когда тот думал, что его сын — обуза. И чувствовал, как внутри закипает гнев. — Он прав, — сказал он. — Я тоже не понимаю. Мисс Чон погладила его по руке. — Ты ни в чём не виноват, — тихо сказала она. — Ни ты, ни Хисын. Запомни это. Сону кивнул, но в душе осталась горечь. Потому что он знал — виноватых всегда находят. И чаще всего ими оказываются не те, кто совершил зло, а те, кто попался под руку. Отношения с отцом у Сону не стали ближе. Они разговаривали редко, только по необходимости, и в этих разговорах не было тепла. Но Инсок полностью снял все ограничения с сына. Сону мог свободно входить и выходить из дома, встречаться с кем хотел, делать что хотел. — Ты взрослый, — сказал он однажды, глядя куда-то поверх головы Сону. — Решай сам. Сону не стал благодарить. Не стал улыбаться. Просто кивнул и вернулся в свою комнату. Так же он вернулся в реабилитационный центр. К Тэхёну. К занятиям. К Хисыну, который работал там же. Они виделись почти каждый день — на лестнице, в коридоре, в столовой. Не говорили много, но смотрели так, что окружающие отводили глаза. Хисын помогал ему вставать, поддерживал, когда ноги подкашивались. Не жалел, не уговаривал, не торопил. Просто был рядом. — Ты справишься, — говорил он, и Сону верил. Спустя месяц упорных стараний Сону почти обходился без коляски. Она стояла в его спальне у окна, пыльная, ненужная, как старая игрушка. Сону смотрел на неё иногда и думал о том, сколько всего они пережили вместе. Но возвращаться не хотел. Никогда. По лестнице он спускался с помощью Соён или мисс Чон — осторожно, медленно, цепляясь за перила, боясь упасть. Но спускался. Сам. Без коляски. Без чужой помощи. — Ты молодец, — сказала однажды мисс Чон, когда он с трудом преодолел последнюю ступеньку. — Твой Хисын гордился бы тобой. — Он гордится, — ответил Сону. — Он постоянно это говорит. А ещё он продолжал работать. Озвучка стала для него не просто способом заработать — она стала смыслом. Он читал книги, вкладывая в каждое слово свою душу, свою боль, свою надежду. Заказов становилось всё больше — сначала маленькие рассказы, потом большие романы, потом целые серии. — У вас талант, — сказал однажды заказчик. — Редкий, настоящий. Берегите его. Сону улыбнулся и подумал: «Это не мой талант. Это его. Это всё благодаря ему». Вечерами, когда солнце садилось и город зажигал свои огни, Хисын забирал Сону гулять. Они ходили в парк, в кино, в кафе, где когда-то пили ананасовый сок и ели пиццу. Иногда просто сидели на лавочке, держась за руки, и молчали. Им не нужно было много слов — они и так понимали друг друга. Сегодняшний вечер не был исключением. Пятница. Завтра выходной у обоих. Можно не торопиться, не думать о работе, о заказах, о центре. Просто быть вместе. Хисын подъехал на такси к знакомым воротам. Сердце билось ровно, но в груди всё равно трепетало — как в первый раз. Он подошёл к калитке, нажал кнопку домофона. — Доложите, пожалуйста, господину Сону, что его ждут, — сказал он охраннику. Охранник — тот самый, что когда-то носил Сону на руках по лестнице, — узнал его, кивнул и скрылся в глубине сада. Хисын остался один. Стоял, смотрел на яблони, растущие вдоль аллеи. Вспоминал, как год назад, в октябре, впервые увидел их из окна комнаты Сону. Голые ветки тянулись к небу, словно моля о пощаде. Листья давно опали, и дерево казалось мёртвым. Хисын тогда подумал: «Как и он. Как Сону. Ни жизни, ни надежды, ни будущего». А потом пришла весна. На ветках появились маленькие почки — сначала робко, будто боясь, что их убьёт мороз. Сону увидел их в окно и попросил спуститься в сад. — Смотри, — сказал он, указывая пальцем на набухшие почки. — Они живут. Даже когда кажется, что всё кончено. Хисын смотрел на него, а не на дерево. — Как ты, — сказал он. — Ты тоже живёшь. Сону покраснел и отвернулся. Но Хисын заметил — и улыбнулся. А когда яблони зацвели — белыми, розовыми, пахнущими весной, — Сону сидел под ними. — Поцелуй меня, — сказал он. — Прямо здесь. Под цветами. Хисын огляделся — никого. Только ветер, солнце и эти белые лепестки, падающие на плечи. — А если увидят? — спросил он. — А если увидят, что мы счастливы? — ответил Сону. Хисын улыбнулся — тогда, в прошлом, и сейчас, стоя у ворот особняка. Закусил губу, пряча улыбку, и подумал: «Как же быстро летит время. Как много изменилось». Дерево, которое он увидел голым и мёртвым, расцвело. Даже пустило плоды — маленькие, зелёные яблоки, которые ещё не созрели, но уже были. «Как Сону, — подумал Хисын. — Тоже расцвёл. Тоже даёт плоды. Потому что за ним ухаживали. В него верили. Его любили». — Господин Ли, — охранник вернулся, прервав его воспоминания. — Просят подождать в гостиной. Господин Сону сейчас спустится. Хисын кивнул, прошел в дом. Шагал по знакомому коридору, мимо тех же картин, тех же ваз, того же запаха — дорогого дерева, чистоты, тоски, смешанной с надеждой. И замер. В холле, у лестницы, стояла Джису. Не такая, какой он привык её видеть. Не пафосная, не наглая, не с вызовом в глазах. Простая. В халате без макияжа, с тенями под глазами — будто не спала несколько ночей. Волосы не уложены, руки перебирают рюши на рукавах, нервно, суетливо, будто она не знала, куда их деть. Она смотрела на него. И в её глазах было что-то, от чего у Хисына сжалось сердце. Вина. — Добрый вечер, госпожа Ким, — сказал Хисын, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Он не хотел злости. Не хотел боли. Не хотел ничего. — Я думал, меня пригласил господин Ким. Я не надолго, просто заберу Сону погулять. — Хисын... — Она сказала это имя так, будто пробовала его на вкус. Будто боялась, что оно обожжёт язык. — Я хочу поговорить. — Говорите, — коротко ответил он. Джису замолчала. Перебирала рюши быстрее. Губы её дрожали — неухоженные, без помады, которые он видел впервые. — Я много думала, — начала она. Голос её был хриплым, будто она кричала или не спала. — И знаю, ты никогда меня не простишь. Но я должна... я должна попросить у тебя прощения. Хисын молчал. Смотрел на неё. Ждал. — Я не знала, что ты тот мальчик... — Она запнулась, сглотнула. — Мой сын. Слеза скатилась по её щеке. Одна, потом вторая. Она не вытирала их, и они падали на халат, оставляя тёмные пятна. Хисын поднял взгляд к потолку. Потому что иначе не смог бы сдержаться. Потому что если бы посмотрел на неё, этими глазами — такими же, как у неё, — он бы заплакал. — Ты сама дала мне это имя при рождении, — сказал он, и голос его дрожал, но он держался. — У меня твои глаза. Это ты оставила меня в том детдоме. И ты говоришь, что не знала. Он опустил голову, посмотрел на неё. — Допустим, ты и не знала, откуда я. Допустим, ты не наводила справки. Но ты видела во мне своего сына. Ты находила сходство. И поэтому ещё больше издевалась. Грубила. Говорила, что мне нужны только деньги. Говорила господину Киму, что я пользуюсь Сону. Ты отправила те фотографии. Ты выгнала меня. Ты снова вышвырнула меня, только теперь — забрала Сону. Ты снова забрала у меня любовь. Джису закрыла лицо руками. Плечи её тряслись. — Хисын, прости... — Что ты хочешь? — его голос стал громче. Впервые за много лет он позволил себе эту злость, эту боль, которую носил в себе ребёнком, подростком, взрослым. — Прощения? За что? За то, что ты вышвырнула пятилетнего ребёнка из своей жизни, потому что не нагулялась? Потому что он был обузой? Он шагнул к ней. — В семь лет я болел, — сказал он, и голос его сорвался на хрип. — Лежал в больнице детдома, с температурой под сорок, смотрел на обшарпанные стены, звал маму. Никто не приходил. Никто не слышал. Слёзы текли по его щекам. Он не вытирал их. — Других детей усыновляли, а мне говорили: «Ты слишком спокойный. Слишком хороший. Жди, кто-нибудь обязательно тебя заберёт». Я ждал. Годами. Даже спустя десять лет я надеялся, что мама придёт. Он замолчал. В комнате стало тихо — так тихо, что было слышно, как бьётся его собственное сердце, как всхлипывает Джису, как где-то наверху, в своей комнате, замерла, прислушиваясь, мисс Чон. Соён застыла у дверей с подносом, боясь войти, боясь нарушить эту страшную, выворачивающую душу тишину. — Но меня никто не взял, — сказал Хисын, и голос его упал до шёпота. — И мама не пришла. Никогда. Джису рухнула на стул. Закрыла лицо руками. Она рыдала в голос — некрасиво, надрывно, взахлёб, так, как рыдают женщины, которые потеряли всё. Её халат сполз с плеча, волосы растрепались, дорогой крем для лица размазался по щекам, смешиваясь со слезами. Она была похожа не на важную госпожу, которая командовала прислугой и примеряла белое платье, а на женщину, которая потеряла всё. В том числе сына. — Мне не нужно от тебя сейчас ничего, — сказал Хисын, и голос его снова стал ровным. Усталым. Спокойным. Слишком спокойным для того, что он чувствовал. — Ни жалости, ни любви. Ничего. Я просто хочу, чтобы ты не мешала. Я не хочу тебя знать как мать. Я не хочу тебя прощать. — Я была молодой и глупой, — начала Джису, поднимая на него мокрое, искажённое лицо. — Из бедной семьи. Очень бедной. Мы жили в комнате в общежитии, спали втроём на одной кровати, ели кашу по утрам и благодарили, что она есть. Она говорила быстро, будто боялась, что он уйдёт, не дослушав. — Я в шестнадцать забеременела. От человека, которому это было не нужно. Он был старше, взрослый, красивый, а я — девчонка, глупая, влюблённая. Он сказал: «Избавься от ребёнка». Я не смогла. До последнего носила, скрывала под балахонами, врала маме, что поправилась. А когда скрывать стало нельзя... для моей матери это был позор. Она замолчала, сглотнула. — Потому что отец был алкоголиком. Ему было всё равно. А мама, твоя бабушка... она сказала: «Справимся». И я родила тебя. И я правда была счастлива. Я любила тебя так, как никого никогда не любила. Я не могла нарадоваться, какой ты у меня красивый, какой спокойный, какой ласковый. Ты не капризничал, не плакал без причины, когда мы гуляли — просто прятался за мою юбку и смотрел на мир большими глазами. Хисын слушал. И слёзы текли по его щекам. Слишком больно было узнать, какой была его жизнь до детдома. До одиночества. До темноты. До того, как его вычеркнули, как ненужную вещь. — А потом умер отец, — продолжила Джису, и голос её сорвался. — Сердечный приступ. Слишком много пил, слишком много злился, слишком много болел. Мама, твоя бабушка, осталась одна. Она работала на двух работах — утром уборщицей, вечером посудомойкой — и тянула нас всех. Меня, тебя и мою младшую сестру. Я не могла работать, потому что с тобой некому было сидеть. А потом не стало и мамы. Сердце Хисына пропустило удар. Он знал, что бабушки нет. Знал, что в документах детдома стояла запись: «Родители отсутствуют». Но слышать это вот так — из уст женщины, которая родила его, которая держала на руках, которая называла его «мой красивый, мой спокойный» — было невыносимо. — На меня повисла сестра и ты, — Джису вытирала слёзы, но они текли снова. — Я долго думала. Месяцы. Ночами не спала, смотрела на тебя, как ты спишь, и плакала. И решила... — Отдать меня в детдом, — закончил Хисын. Голос его был ровным, ледяным, но внутри всё кипело. — Да. — Джису опустила голову. — Я не справлялась. Мне самой было двадцать один. Я была одна. Ни работы, ни жилья, ни надежды. Я думала, что так будет лучше. Что ты найдёшь новую семью, хорошую, богатую. Что тебя полюбят. Что у тебя будет всё, чего я не могла тебе дать. — Хорошо, — сказал Хисын, и голос его дрожал. — Допустим, я понимаю. Я всё прекрасно понимаю. Ты была молода, глупа, напугана. Ты не справлялась. Это бывает. Это больно, но я понимаю. Он шагнул ближе. Посмотрел на неё сверху вниз. — Но ты могла меня навещать, — сказал он, и каждое слово падало, как камень. — Ты могла приходить. Раз в месяц. Раз в полгода. Хотя бы на день рождения. Это не запрещено. Пока меня не усыновят, пока я не стану чьим-то сыном, ты могла приходить. Он замолчал. Сглотнул ком в горле. — А меня не усыновили, — сказал он тихо, и в голосе его звучала такая боль, что у Сону, стоявшего на лестнице, сжалось сердце. — Никто не пришёл. Никто не выбрал меня. Я ждал. Годами. А ты... Он выкрикнул последние слова — слишком истерично, слишком надрывно, срываясь на крик, который копился двадцать лет: — А ты не пришла! Ни разу! Пак Джиён, Ким Джису, у тебя вообще есть сердце?! Он замолчал. Тяжело дышал. Слёзы текли по его щекам, и он не вытирал их. — Хисын. Голос Сону — тихий, спокойный — раздался с лестницы. Он спускался медленно, держась за перила. Соён шла за ним, готовая поддержать, но он справлялся сам. Бледный, сосредоточенный, но на его лице не было страха — только решимость. — Всё нормально? — спросил Сону, когда поравнялся с Хисыном. — Да, лисёнок, — Хисын протянул руку, обхватил его за талию, помогая спуститься с последних ступеней. — Всё хорошо. Соён, стоявшая наверху, смотрела на Джису. Та сидела, закрыв лицо руками, и плакала. — Соён, — сказал Хисын. — Завари госпоже травяной чай. И плечо дай, если нужно. Соён кивнула, спустилась, осторожно коснулась плеча Джису. — Пойдёмте, госпожа, — сказала она. — Я помогу. Джису подняла голову. Посмотрела на Хисына — на его спину, которая уже повернулась к ней. На Сону, который обнимал его за талию. На их руки, сцепленные в замок. — Спасибо, — прошептала она. Хисын не обернулся. — Пойдём, лисёнок, — сказал он. — Нас ждёт вечер. Они вышли на улицу. В саду было тихо, только ветер шуршал листьями яблонь. — Ты в порядке? — спросил Сону, когда они сели на лавочку. — В порядке, — ответил Хисын. — Не ври, — Сону взял его за руку, сжал пальцы. — Она моя мать, — сказал Хисын. — Это не изменится. Но я не хочу её знать. Не сейчас. Может, никогда. — Ты имеешь право, — кивнул Сону. — Ты имеешь право на всё. Они помолчали. — Хочешь, уедем отсюда? — спросил Сону. — Прямо сейчас. Навсегда. Хисын покачал головой. — Не сегодня. Но скоро. Я обещаю. — Я знаю, — ответил Сону. — Я жду. Они шли к такси, ожидающего за воротами, держась за руки, и смотрели, как зажигаются звёзды. А в доме, у окна, стояла Джису и смотрела на них. Плакала. И понимала, что потеряла сына дважды. Первый раз — когда отдала его в детдом. Второй — когда не узнала. И это было страшнее любых наказаний.

♥️

Квартира Джейка встретила их светом, смехом и запахом домашней еды. Сора хлопотала на кухне, нарезая овощи для салата, а Джейк разливал по бокалам лимонад — сегодня без алкоголя, потому что Сону ещё не до конца оправился, да и Хисын не хотел даже капли того, что могло затуманить этот вечер. Ники сидел на диване, перебирая струны акустической гитары, и что-то тихо напевал. Юци сидела рядом и смотрела на него с такой теплотой, что Сору стало завидно. — Они уже вместе? — шепнула она Хисыну, когда он заносил в комнату пакеты с закусками. — Почти, — усмехнулся тот. — Ники уже месяц ходит вокруг да около. — Дурак. — Согласен. Сону вошёл в гостиную, опираясь на руку Хисына, и замер на пороге, осматриваясь. Стены были украшены гирляндами, на столе стояла огромная ваза с цветами, а из колонок играла та самая песня — DNA в рок-версии, которую когда-то пел для него Джейк. — Нравится? — спросил Хисын, заметив, как загорелись его глаза. — Очень, — ответил Сону. — Как будто домой вернулся. — Так и есть, — сказал Джейк, появляясь из кухни с тарелкой пиццы. — Добро пожаловать домой, прелесть. Сону покраснел, но улыбнулся. Ему нравилось это прозвище — от Джейка, от друзей, от тех, кто стал его семьёй. Они сели за стол — все вместе, как большая, шумная, счастливая семья. Сора пододвинула Сону поближе к себе, чтобы он не тянулся через весь стол. Ники сыграл пару песен. Джейк травил шутки одну за другой, и даже Сону, который обычно морщился от таких вещей, смеялся до слёз. — А помнишь, как ты в первый раз пришёл к нам? — спросила Сора, наливая Сону ананасовый сок. — Сидел такой напряжённый, боялся лишний раз вздохнуть. — Я не боялся, — возразил Сону. — Боялся, боялся, — подтвердил Джейк. — Ты на Туша так сжал, что он чуть не пискнул. А он не пискнет, он же игрушка. — Он пискнул бы, если б мог, — серьёзно сказал Сону, и все засмеялись. Потом Сора заявила, что Сону слишком много сидит, и заставила его встать. — Давай, покажи, чему научился, — сказала она, отодвигая стулья, чтобы освободить пространство. Сону смутился, но Хисын уже был рядом. Он подхватил его за талию, помог встать. — Не бойся, — шепнул он. — Я держу. — Я знаю, — ответил Сону. Он сделал шаг. Потом второй. Потом третий. Ноги дрожали, гудели, но держали. Он шёл медленно, опираясь на Хисына, но шёл сам. Никто не подгонял, не торопил, не говорил «быстрее». Просто смотрели и улыбались. — У него ноги как у модели, — выдохнула Сора, прижимая руки к груди. — Ты видел? Какая линия, какая длина... — Видел, — усмехнулся Хисын. — Я каждый день вижу. — Ревнуешь? — подмигнул Джейк. — Нет, — ответил Хисын, глядя на Сону. — Горжусь. Ники заиграл что-то медленное, красивое, и Сону остановился, прислушиваясь. — Это что? — спросил он. — Наша новая песня, — ответил Ники, не прекращая играть. — Я написал её для вас. Для тебя и Хисына. — Дай послушать. Ники заиграл громче, и слова полились — о любви, которая сильнее боли, о людях, которые находят друг друга даже в темноте, о шагах, которые ведут домой. Сону слушал, и слёзы текли по его щекам. Но это были хорошие слёзы. Слёзы счастья. Когда песня закончилась, все захлопали. Даже Сора, которая обычно не плакала, вытирала глаза фартуком. — Вы гении, — сказала она. — Все вы гении. А потом Джейк предложил поиграть в «Крокодила», и Сору заставили показывать слово «инвалидная коляска». Она так смешно изображала, что все покатились со смеху, а Сону чуть не упал, потому что смеялся слишком сильно и ноги не слушались. — Всё, хватит, — сказал Хисын, когда вечеринка пошла на спад. — Ему пора отдыхать. — Ещё немного, — попросил Сону. — Нет. Ты устал. — Я не устал. — Ты красный, как помидор, и дышишь через раз. — Это от счастья, — сказал Сону, и Хисын не нашёлся, что ответить. Сону попрощался с друзьями, обнялся с каждым, пообещал приехать в следующую пятницу. — Только не опаздывай, — сказал Джейк. — Я торт испеку. — Ты? — не поверил Хисын. — А что? Я умею. — Он умеет заказывать, — уточнила Сора. — Но торт будет. Сону сел в такси, прижался к плечу Хисына и закрыл глаза. За окном проплывал ночной город, зажигались звёзды, а в груди разливалось тепло — такое сильное, такое живое, такое долгожданное. — Спасибо, — сказал он. — За что? — спросил Хисын, целуя его в макушку. — За то, что я жив. За то, что я умею любить и меня любят в ответ. За то, что я дома. — Ты всегда был дома, лисёнок, — ответил Хисын. — Просто не знал этого. Они ехали в темноте, держась за руки, и молчали. И в этом молчании было больше слов, чем в любой песне.