Английская девочка

Неделя пролетела как один счастливый, бесконечный день. После того памятного обеда у Суоннов, после разговора с отцом Китти, после того, как всё было решено и благословлено, Онегин чувствовал себя так, словно заново родился. Мир, ещё недавно серый и плоский, обрёл невероятную глубину и яркость. Каждое утро он просыпался с мыслью о ней, каждый вечер засыпал с её именем на губах, а ночи... ночи принадлежали только им двоим. Китти оставалась у него уже вторую ночь подряд. Предлог был найден всё тот же — недомогание, усталость, желание побыть в тишине после шумных визитов. Миссис Суонн, уже полностью посвящённая в планы дочери, только вздыхала и качала головой, но не препятствовала. Она видела, как изменилась Китти за эти недели — как исчезла из глаз та затаённая боль, как появился румянец на щеках, как она начала улыбаться по-настоящему, а не той вежливой, защитной улыбкой, которой улыбалась последние два года. Материнское сердце не могло не радоваться. Это утро началось не с рассвета, а с прикосновения. Онегин проснулся оттого, что почувствовал на своей груди лёгкое, щекочущее движение — пальцы Китти чертили на его коже замысловатые узоры, скользили по линии ключицы, спускались ниже, к животу. Он открыл глаза и встретил её взгляд — серый, глубокий, с хитринкой, которая появлялась в нём только в минуты самой полной, абсолютной близости. — Доброе утро, — прошептала она, чуть улыбаясь. — Доброе, — ответил он хрипловато со сна, притягивая её к себе. Она податливо прильнула, и он сразу почувствовал, что под тонкой тканью сорочки на ней ничего нет. Китти, уловив его реакцию, усмехнулась. — Я думала, ты ещё поспишь. Но, кажется, мои планы меняются. — Какие планы? — спросил он, уже зная ответ, но наслаждаясь этой игрой. — Разбудить тебя, — она прикусила губу, глядя на него из-под ресниц. Плавным, но быстрым движением Китти сбросила с себя сорочку, открывшись полностью. — Но не словами. Она скользнула вниз, и её губы коснулись его ключицы, потом груди, потом спустились ниже, оставляя за собой дорожку из поцелуев, от которых у Онегина перехватывало дыхание. Он запустил пальцы в её волосы, чувствуя, как каждая клеточка тела откликается на эти прикосновения. — Китти... — выдохнул он, когда её губы сомкнулись вокруг его набухающей плоти. Она не задерживалась на ласках, продолжив рукой, медленно и плавно. Она подняла на него глаза — в них было торжество и нежность одновременно. За те недели, что они были вместе, она многому научилась, но главное — она перестала бояться. Перестала думать, что близость — это боль и унижение. Теперь она знала, что это может быть даром. И она дарила себя ему — щедро, без остатка, с той страстью, которая, казалось, росла с каждым днём. Он приподнял её, притянул к себе, целуя в губы — долго, глубоко, смакуя каждое мгновение. Китти самостоятельно ввела в себя его член, прижавшись телом к его торсу, выгнувшись дугой. Когда ощутила его полностью внутри, она покрепче вцепилась в плечи Онегина и подняла дрожащие бёдра. — Чёрт! — Китти резко дёрнулась на нём, стараясь повторить тот же темп, который так обожала, но сейчас… ощущение было другим, более обжигающим. Она выдохнула со стоном и примкнула к его губам, теперь стараясь задержаться подольше, и слегка двигаясь на нём. — Ты невыносима, — прошептал он, когда они оторвались друг от друга, чтобы перевести дыхание. — Я знаю, — улыбнулась она, усаживаясь сверху, выгнув спину ровнее. — И тебе это нравится. Он не стал спорить. Он вообще не мог говорить, потому что она начала двигаться — теперь быстрее, но плавно, как вода, как языки пламени в камине. Он смотрел на неё снизу вверх, на это прекрасное тело, залитое утренним светом, на разметавшиеся волосы, на полуприкрытые глаза, и думал, что нет в мире ничего совершеннее этого момента. Китти закрыла глаза. С каждым движением она тихо стонала, ускоряясь, касаясь кончиками пальцев его груди. Онегин поглаживал её спину, переходя к бёдрам, сжимая у самых костей и заставляя Кэтрин едва не вскрикивать что-то нечленораздельное, похожее на «Да!», «Ещё!», «Ох, чёрт!» и более грубые высказывания, походящие на ругательства. — Евгений, — простонала она, ускоряя темп. — Евгений, я... — Я знаю, — ответил он, помогая ей, поддерживая, ведя за собой. — Я тоже. Они кончили почти одновременно. Китти простонала его имя и упала ему на грудь, тяжело дыша. Он гладил её по спине, по волосам, целовал в макушку, и ему казалось, что время остановилось. — Я люблю тебя, — сказала она, не поднимая головы. — Я люблю тебя, — ответил он. И это было главное. Всё остальное — суета. Они лежали так, наслаждаясь тишиной и близостью, когда вдруг снизу донеслись голоса. Онегин напрягся, прислушиваясь. — Это Владимир, — сказал он, вздыхая. — Чёрт бы побрал его романтическую натуру. Вечно он приезжает не вовремя. Китти рассмеялась тихо, уткнувшись носом в его плечо. — Он всегда будет приезжать не вовремя. Это часть его обаяния. — Сейчас я не в том настроении, чтобы ценить его обаяние, — проворчал Онегин, но в голосе его не было злости. — Нам нужно вставать. — Не хочу, — капризно протянула Китти, обвивая его ногами. — Хочу остаться здесь. Навсегда. — Останемся, — пообещал он. — Но сначала мне нужно спуститься и сделать вид, что я приличный человек, а не развратник, который проводит утро в постели с любимой женщиной. — Ты и есть развратник, — усмехнулась она. — И я твоя сообщница. Он поцеловал её в кончик носа и выбрался из постели. Китти тоже поднялась, накинула халат и скользнула в смежную комнату — проверенным маршрутом, через чёрный ход, чтобы через четверть часа войти в парадную дверь с невинным видом. Онегин быстро оделся и спустился вниз. Ленский уже был в гостиной, нервно теребя в руках перчатки. Увидев друга, он покраснел так, что это было заметно даже при тусклом утреннем свете. — Евгений! — воскликнул он, явно пытаясь скрыть смущение. — Я... я, кажется, не вовремя? Я могу заехать позже... — Уже всё равно, — усмехнулся Онегин. — Проходи. Мы как раз собирались завтракать. Вернее, завтрак плавно перейдёт в обед, потому что время уже ближе к полудню. Ленский мялся, не зная, куда девать глаза. Было очевидно, что он прекрасно понимает, чем занимались его друзья всё утро, и это понимание смущало его до крайности. В этот момент из прихожей донесся голос Китти: — Вольдемар! Какая приятная неожиданность! А я как раз приехала проведать Евгения — со вчерашнего вечера голова болит, решила прогуляться, авось отпустит. Она вошла в гостиную — свежая, румяная, с лёгкой улыбкой на губах. Только Онегин знал, чего стоила эта естественность, и восхищался её актёрским талантом. Ленский же, глядя на неё, покраснел ещё больше. — Китти... мисс Суонн... доброе утро, — пробормотал он, кланяясь. — Доброе, Вольдемар, — она подошла и, к его ужасу, чмокнула его в щёку, как старого друга. — Пойдёмте завтракать. Я ужасно голодна. Завтрак затянулся. Ленский, всё ещё смущённый, говорил мало, в основном слушал, как Китти рассказывает о каких-то пустяках, а Онегин подливает ей кофе и смотрит на неё с тем выражением, от которого у любого наблюдателя не осталось бы сомнений в их отношениях. Ленский старался не смотреть в их сторону, но то и дело ловил себя на том, что украдкой наблюдает за ними. После завтрака, когда слуги убрали со стола, Китти предложила сыграть в бильярд. — Вольдемар, помните, как в прошлый раз я вас обыграла? Хотите реванш? Ленский, благодарный за возможность занять себя чем-то конкретным, согласился. Они перешли в бильярдную. Китти взяла кий, прицелилась и с первого удара отправила шар в лузу. Игра захватила её полностью — она двигалась вокруг стола с грацией хищницы, прищуривалась, прицеливаясь, и улыбалась, когда удары удавались. — Браво! — воскликнул Ленский после особенно сложного удара. — Мисс Суонн, вы гениальны! Онегин молчал, наблюдая за Китти, и думал о том, как повезло этому миру, что в нём есть она. И как повезло ему, что она выбрала его. Две партии подряд она выиграла с разгромным счётом. После второй она отложила кий и потянулась, разминая спину. — Всё, господа, я сдаюсь. Вернее, я признаю свою победу и удаляюсь. Матушка будет волноваться, если я задержусь дольше. — Я провожу, — сказал Онегин, но она остановила его жестом. — Не надо. Вольдемар, присмотрите за ним, а то опять будет хандрить, — она улыбнулась, подошла к Ленскому и снова поцеловала его в щёку. — До встречи, Вольдемар. Евгений, — она кивнула ему, и в этом коротком взгляде было столько тепла, что у него защемило сердце. Когда дверь за ней закрылась, в бильярдной воцарилась тишина. Ленский стоял, уставившись в одну точку, и теребил край жилета. Онегин сел в кресло у камина, закинул ногу на ногу и стал ждать. Тишина затягивалась. Ленский открывал рот, закрывал, снова открывал, но слова не шли. Наконец он выдавил: — Евгений... я... утром... — Утром что? — спокойно спросил Онегин. — Я слышал... — Ленский покраснел до корней волос. — То есть не слышал, но понимал... Когда я приехал, я... я понял, что вы... что Китти... Он замолчал, не в силах продолжить. Онегин смотрел на него с лёгкой усмешкой. — Владимир, ты хочешь спросить, сплю ли я с Китти? Так спроси прямо. Мы не в светской гостиной, где нужно говорить намёками. Ленский поднял на него глаза, полные муки. — Да, — выдохнул он. — Я хочу спросить. Вы... она... она же невинная девушка! Как ты мог? Как вы могли? Это же грех! До брака! Онегин вздохнул, подавив желание рассмеяться. Бедный Владимир, со своей романтической душой, со своими идеалами, со своим представлением о чистоте. — Во-первых, — сказал он спокойно, — она не невинная. И я говорю это не в том смысле, что я её совратил, а в том, что она была невинна до встречи со мной только формально. Если ты помнишь и понимаешь, о чём я. Ленский побледнел. — Что? Что ты имеешь в виду? — То, что с ней случилось в Англии, Владимир. То, что сделал с ней человек, которому она доверяла. Она была изнасилована. В четырнадцать лет. На балу, на балконе, пока гремела музыка. Ленский сел, точнее, упал в кресло напротив. Лицо его стало белым, стоило вспомнить слова Китти. — Боже мой, — прошептал он. — Да… я совсем позабыл об… — Я тебе это говорю не для того, чтобы ты её жалел. Она не выносит жалости. А для того, чтобы ты понял: она не та наивная девочка, которую нужно оберегать. Она женщина, которая пережила ад и выжила. И имеет право на счастье. Со мной. До брака или после — какая разница? Ленский молчал, переваривая услышанное. — Я не осуждаю, — наконец выдавил он. — Я просто... я не понимаю. У меня никогда не было... я не знаю, как это... что это такое... Онегин прищурился, глядя на друга. В его голосе послышались нотки, которых Ленский раньше не слышал — не насмешка, а искреннее удивление. — Постой, Владимир. Разве тебе это не знакомо? Я думал, жар свой поэт утолял в лучших гёттингенских борделях. Или в Петербурге, пока ты там учился? Ленский залился краской так, что даже уши покраснели. — Я... нет... я никогда... — Никогда? — Онегин даже привстал в кресле. — Ты хочешь сказать, что в твои годы, с твоей внешностью, с твоим поэтическим даром — ты никогда не был с женщиной? — Нет! — выпалил Ленский, и в голосе его послышалось отчаяние. — Не бывал я в постели с блядью... Он осекся, поймав строгий взгляд Онегина. Тот смотрел на него холодно, и Ленский вдруг понял, как прозвучало это слово после рассказа о Китти. — С женщиной, — поправился он тихо. — Я никогда не был с женщиной. Я ждал. Ждал настоящей любви. Ждал Ольгу. Повисла тишина. Онегин смотрел на друга и чувствовал странную смесь удивления, уважения и… чего-то ещё. Неужели такое возможно? В их век, в их кругу, где молодые люди начинали свой «опыт» чуть ли не с отрочества? — Владимир, — сказал он наконец, и голос его был мягче, чем обычно. — Ты удивительный человек. Я даже не знаю, восхищаться тобой или считать тебя последним романтиком, который вымрет. Ленский опустил голову. — Я знаю, что я смешон. Но я не мог иначе. Для меня любовь — это святое. Это не просто... не просто плотское. Это единение душ. Я хотел, чтобы первый раз был с той, кого я люблю. С той, с кем я буду всю жизнь. Онегин молчал долго, глядя на огонь в камине. Потом медленно произнёс: — Знаешь, а ведь ты прав. Всё, что было у меня до Китти, — это была просто грязь. Пустота. Я искал наслаждения, а находил только разочарование. А с ней... с ней каждый раз — как в первый. Как будто я заново учусь быть человеком. Он подошёл к окну, глядя на заснеженный сад. Мысли его были уже далеко — с ней, с Китти, которая, наверное, уже добралась до дома и сейчас пьёт чай с сёстрами, делая вид, что всё хорошо. — Евгений, — тихо позвал Ленский. — Спасибо. За то, что рассказал. О ней. Я... я никогда бы не подумал. — Никто бы не подумал, — ответил Онегин, не оборачиваясь. — В том-то и дело. Самые сильные люди — те, кто молча носят свою боль. И не позволяют ей сломать себя. Он замолчал, глядя на огонь в камине. Мысли его вернулись к Китти, к их первой ночи, к тому, как она доверилась ему, несмотря на свой страшный опыт. И вдруг его осенило. — Владимир, — сказал он медленно. — А хочешь... урок? — Урок? — Ленский удивлённо уставился на него. — В каком смысле? — Завтра. Приезжай к обеду. Мы с Китти... покажем тебе. Не бойся, — усмехнулся он, видя, как друг заливается краской. — Всё будет прилично. Но ты должен понять, что близость — это не страшно. Это прекрасно. И если ты увидишь это своими глазами, если поймёшь, как это может быть... может, твой страх уйдёт. Ленский молчал долго, переваривая услышанное. Потом медленно кивнул. — Хорошо, — сказал он хрипло. — Я приеду. И... спасибо, Евгений. В этот момент дверь открылась, и вошла Китти, явно передумавшая покидать родное для неё место, раскрасневшаяся от мороза, с тающими снежинками на ресницах. — О чём беседуете? — спросила она, подходя к ним. — О жизни, — улыбнулся Онегин, беря её за руку. — О любви. И о завтрашнем дне. Китти посмотрела на него, потом на смущённого Ленского и, кажется, всё поняла без слов. Она улыбнулась той своей тёплой, понимающей улыбкой, которая была только у неё. — Завтрашний день будет чудесным, — сказала она. — Я это знаю. Ленский поднялся, раскланялся и уехал, оставив их вдвоём. Онегин и Китти стояли у окна, глядя, как его сани удаляются по заснеженной дороге. — Так о чем вы говорили? — спросила она. — Ни о чем. Пригласил на завтра. На тот самый урок. Китти подняла на него глаза. — Ты уверен? Это... не слишком? — Он мой друг, — просто сказал Онегин. — И он боится. Боится причинить боль той, кого любит. Разве мы можем оставить его с этим страхом? Китти помолчала, потом кивнула. — Ты прав. Мы покажем ему, что любовь — это не боль. Это счастье. Она прижалась к нему, и они стояли так, глядя на зимний вечер, на падающий снег, на мир, который становился с каждым днём всё более прекрасным, потому что в этом мире были они вдвоём. — Евгений, — тихо сказала Кэтрин. — М? — Я люблю тебя. Знаешь, иногда я просыпаюсь ночью и думаю — а вдруг это сон? Вдруг я открою глаза и окажусь снова в Англии, в том холодном доме, где все знают и все молчат? — Это не сон, — ответил он, крепче прижимая её к себе. — Это явь. И я сделаю всё, чтобы ты никогда об этом не забыла. За окном кружился снег, в камине потрескивали дрова, и мир был полон тишины и покоя. Им не нужно было больше ничего — только быть вместе. И это было главным.