Английская девочка

Утро выдалось морозным и хрустально-ясным. Солнце только поднялось над горизонтом, но уже заливало заснеженную усадьбу золотистым светом, играло на замёрзших окнах, искрилось в миллионах снежинок, укрывших землю за ночь. Китти стояла у окна в спальне, уже одетая в дорожное платье — тёмно-синее, из плотной шерсти, с меховой оторочкой по вороту и рукавам, — и смотрела на сад, который успела полюбить за эти зимние недели. Вот под тем старым дубом они практически впервые целовались по-настоящему. Вот на той замёрзшей аллее Ленский догонял их с новостями. А вон там, в глубине парка, виднеется крыша беседки, где они с Татьяной говорили по-английски, ещё не зная, как тесно переплетутся их судьбы. — Грустишь? — тихо спросил Онегин, подходя сзади и обнимая её за плечи. — Немного, — призналась Китти, не оборачиваясь. — Я привыкла к этому месту. Оно стало для меня... родным. — Мы вернёмся, — пообещал он, целуя её в висок. — Обязательно вернёмся. Весной, когда всё расцветёт. Я покажу тебе этот сад совсем другим — зелёным, цветущим, полным соловьёв. Она повернулась к нему и улыбнулась. В её глазах блестели слёзы, но это были не слёзы печали — скорее, благодарности. Благодарности этому дому, этим людям, этой зиме, которая подарила ей любовь. — Я готова, — сказала она. — Поехали. Внизу уже суетились слуги, вынося последние вещи. Ленский примчался затемно, чтобы проводить друзей. Он стоял в прихожей, переминаясь с ноги на ногу, и вид у него был такой несчастный, словно он провожал их на край света, а не в Петербург на несколько месяцев. — Вольдемар, — Китти подошла к нему, обняла крепко. — Не смотрите так. Мы же увидимся весной. Ольга, приехавшая с мужем, тоже была расстроена, но держалась бодрее. Она вручила Китти небольшой свёрток. — Это вам в дорогу, — сказала она. — Пирожки с капустой, я сама пекла. И письмо. Прочитаете, когда будете в пути. Китти расцеловала её, чувствуя, как к горлу подступает ком. Она не думала, что так привяжется к этим людям за такое короткое время. Подошли Суонны — мистер и миссис Суонн, все пять сестёр, даже маленький брат, который всё норовил подёргать Онегина за полу сюртука. Миссис Суонн плакала, не скрывая слёз, и прижимала дочь к груди. — Береги себя, — шептала она. — Пиши. И помни — мы всегда здесь. — Я помню, маменька, — отвечала Китти, и слёзы всё-таки потекли по щекам. — Я помню. Мистер Суонн пожал руку Онегину — крепко, по-мужски, глядя прямо в глаза. — Береги её, — сказал он. — Это самое дорогое, что у меня есть. — Всю жизнь, — ответил Онегин, и это было не обещание — это была клятва. Наконец все прощания закончились. Китти усадили в карету, укутали пледами, обложили грелками. Онегин сел рядом, взял её за руку. Кучер щёлкнул вожжами, лошади тронулись, и карета, мягко покачиваясь, выехала со двора. Китти обернулась и долго смотрела в заднее окошко, пока фигуры провожающих не стали маленькими точками, а потом и вовсе не исчезли за поворотом. Только тогда она отвернулась и прильнула к Онегину, пряча лицо у него на груди. — Всё будет хорошо, — тихо сказал он, гладя её по голове. — Я рядом. — Я знаю, — ответила она. — Я просто... это как новая жизнь начинается. Страшно и радостно одновременно. — Это и есть новая жизнь, — улыбнулся он. — Настоящая. Дорога до Петербурга заняла почти сутки. Ехали без спешки, с остановками на почтовых станциях, где можно было обогреться, выпить чаю, перекусить. Китти с интересом смотрела в окно на проплывающие мимо пейзажи — бескрайние заснеженные поля, редкие деревеньки, занесённые снегом почти по самые крыши, замерзшие реки, по которым изредка проезжали санные обозы. — Красиво, — сказала она. — У нас в Англии зима совсем другая. Сырая, серая, без этого снежного великолепия. — Русская зима — суровая, но справедливая, — усмехнулся Онегин. — Она всё скрывает — и грязь, и бедность, и уродство. Оставляет только чистоту. — Как любовь, — задумчиво произнесла Китти. — Тоже всё скрывает, оставляет только главное. Он поцеловал её в висок, и они снова замолчали, глядя в окно на убегающую назад зимнюю сказку. Ночью они остановились на постоялом дворе. Комната была простой, но чистой, с большой печью, которая жарко топилась, разгоняя морозную сырость. Китти, утомлённая дорогой, уснула почти сразу, едва коснувшись подушки. Онегин долго сидел рядом, глядя на неё при свете одинокой свечи, и думал о том, как странно устроена жизнь. Ещё год назад он ехал по этой же дороге в обратную сторону, в деревню, полный тоски и разочарования. А сейчас — возвращается в Петербург с женщиной, которую любит больше жизни. Под утро он тоже заснул, обнимая её во сне, и проснулся только оттого, что Китти трясла его за плечо: — Евгений, вставай! Мы уже почти приехали! Я вижу огни! Он открыл глаза и увидел её сияющее лицо в полумраке комнаты. За окном действительно было ещё темно, но вдалеке, на горизонте, угадывалось зарево — огни большого города. — Доброе утро, — улыбнулся он, притягивая её к себе для поцелуя. — С приездом. — Мы в Петербурге? — спросила она, когда они оторвались друг от друга. — Правда? — Почти. Ещё пара часов, и будем на месте. Сборы были быстрыми. Через полчаса они уже сидели в карете, и Китти не отрываясь смотрела в окно. Город вырастал из предрассветной мглы постепенно — сначала редкие домики пригородов, потом шире улицы, выше дома, больше огней. А когда совсем рассвело, перед ней открылся Петербург во всей своей зимней красе. Невский проспект сверкал и искрился. Снег на мостовых был чисто выметен, тротуары полны народу — спешащие чиновники, нарядные дамы, офицеры, студенты. Кареты, сани, экипажи — всё двигалось в каком-то стройном, понятном только этому городу ритме. Дома — высокие, строгие, в колоннах и лепнине — тянулись вдоль улиц бесконечными фасадами. — Боже мой, — прошептала Китти, прижимаясь лицом к стеклу. — Как красиво! Как величественно! — Подожди, — улыбнулся Онегин. — Мы ещё к Неве подъедем. Там совсем другое. Они свернули с Невского, проехали ещё несколько улиц, и вдруг карета выехала на набережную. Китти ахнула. Нева застыла, скованная льдом, но это не делало её менее прекрасной. Белая, бескрайняя, она уходила вдаль, к заснеженным берегам Васильевского острова. Над ней сияло бледное зимнее солнце, отражаясь в миллионах снежинок. А по обе стороны высились дворцы — Зимний, Мраморный, особняки вельмож — все в колоннах, в статуях, в лепнине, припорошённые снегом, словно сахарной пудрой. — Это... это не город, — выдохнула Китти. — Это сказка. Мечта, ставшая явью. — Я знал, что тебе понравится, — тихо сказал Онегин, глядя на неё, а не в окно. Она была прекраснее любого дворца. Дом Онегина в Петербурге оказался на Мойке, неподалёку от Невского. Трёхэтажный особняк с колоннами и лепниной, с широкой лестницей и швейцаром у дверей. Китти вошла внутрь и замерла в прихожей — огромной, мраморной, с зеркалами в золочёных рамах и хрустальной люстрой. — Здесь так... — она запнулась, подбирая слово. — Величественно. — Холодно, — закончил за неё Онегин. — Я знаю. Мой дом всегда был холодным. Но теперь, когда ты здесь, он согреется. Обещаю. Она повернулась к нему, и в глазах её сияла та самая любовь, ради которой он готов был перевернуть мир. — Мы согреем его вместе, — сказала она. — Вдвоём. День пролетел в хлопотах. Надо было осмотреть дом, распорядиться о вещах, познакомиться с прислугой. Онегин всё время был рядом, но не мешал, только наблюдал, как Китти осваивается в новом пространстве. И с каждым её шагом, с каждым жестом, с каждой улыбкой дом словно оживал — переставал быть холодным музеем, становился жилищем. К вечеру Китти устала, но отказывалась признаваться в этом. — Я хочу в театр, — заявила она, когда они сидели в гостиной и пили чай. — Ты обещал показать мне Петербург. Я хочу начать с театра. — Ты не устала? — Ни капли. Он рассмеялся и поцеловал её руку. — Хорошо. Едем в театр. Она оделась в лучшее платье — то самое, винно-красное, в котором была на балу в его поместье. Онегин смотрел, как она кружится перед зеркалом, и думал, что красивее женщины не видел никогда в жизни. Театр оказался огромным, роскошным, с ярусами лож, обитых бархатом, с тяжёлым занавесом, расшитым золотом, с оркестровой ямой, где музыканты уже настраивали инструменты. Давали оперу — «Волшебную флейту» Моцарта, которую Китти обожала. Они сидели в ложе Онегина — отдельной, на втором ярусе, откуда была видна вся сцена и часть зала. Китти смотрела во все глаза, впитывая каждую ноту, каждое слово, каждый жест актёров. Она забыла об усталости, забыла о том, что они только что приехали, забыла обо всём на свете — кроме музыки и руки мужа, сжимавшей её пальцы. В антракте Онегин провёл её по фойе. На них смотрели — на знаменитого петербургского денди, который, по слухам, уехал в деревню и пропал, и на его спутницу — красивую, незнакомую, с прекрасными серыми глазами. Шептались, переглядывались, строили догадки. Но Онегин ни на кого не обращал внимания. Он видел только Китти. — Тебе нравится? — спросил он. — Очень, — ответила она, и глаза её сияли. — Это так... так прекрасно. Я не думала, что когда-нибудь увижу такое. — Это только начало, — пообещал он. — Мы будем ходить сюда каждую неделю. На оперу, на балет, на концерты. Я покажу тебе всё. — Евгений, — она остановилась и посмотрела на него серьёзно. — Я так счастлива, что мне страшно. Вдруг это сон? — Это не сон, — ответил он, касаясь губами её виска. — Это явь. Наша с тобой явь. И она только начинается. Прозвенел звонок, приглашая в зал. Они вернулись в ложу, и опера продолжилась. Китти слушала, затаив дыхание, а когда занавес опустился под гром аплодисментов, она обернулась к Онегину с таким выражением лица, что у него защемило сердце. — Спасибо тебе, — прошептала она. — За всё. — Это тебе спасибо, — ответил он. — За то, что ты есть. Они вышли из театра, когда ночь уже опустилась на город. Морозный воздух обжёг лёгкие, но Китти не чувствовала холода. Она смотрела на заснеженный Невский, на огни фонарей, на проезжающие мимо кареты и сани, на эту прекрасную зимнюю сказку, которая теперь стала её жизнью. — Куда теперь? — спросила она, когда они сели в экипаж. — Домой, — ответил Онегин, прижимая её к себе. — Наш дом. Карета тронулась. Китти прильнула к нему, глядя в окно на проплывающий мимо город, и думала о том, что ещё утром она прощалась с деревней, с друзьями, с привычным миром. А вечером уже сидит в театре в Петербурге, в ложе своего мужа, и слушает Моцарта. Что будет дальше? Она не знала. Но знала другое — с ним не страшно ничего. С ним любой город станет домом, любая зима — весной, любая дорога — счастьем. — Евгений, — тихо сказала она, когда они уже подъезжали к дому. — М? — Я люблю тебя. — Я знаю, — ответил он, целуя её в губы. — И это самое главное. Экипаж остановился у особняка на Мойке. Швейцар распахнул дверцы, и они вошли в свой дом — теперь уже по-настоящему свой, тёплый, живой, наполненный любовью. Впереди была ночь, долгая и сладкая, как и все ночи их новой жизни. А завтра — новый день, новые открытия, новые чудеса. Петербург встречал их огнями и снегом. А они встречали свою судьбу — вдвоём, навсегда.