температурный бред и «ненасытная кикимура»

Для Тилла мир сузился до размеров его комнаты, залитой нездоровым желтоватым светом настольной лампы. Болеть было унизительно. Каждое движение отдавалось в затылке тяжелым гулом, а во рту поселился привкус каких-то горьких таблеток, которые ему впихивали последние три дня. Но хуже всего была не температура, а бесконечный парад «спасателей». — Тилл, ну еще ложечку! Суа говорит, что если не съешь, организм не будет бороться! — Мизи, как всегда, была полна энтузиазма, который сейчас казался Тиллу острее бритвы. Она сидела на краю его кровати, балансируя с тарелкой куриного бульона. Суа стояла чуть поодаль, сложив руки на груди. В её взгляде читалось холодное «я же говорила, что не надо было гулять под дождем», но в то же время она методично проверяла сроки годности на каждой пачке лекарств. — Оставь его, Мизи, — наконец изрекла Суа. — Он сейчас скорее захлебнется этим супом из вредности, чем поправится. Когда они ушли, их место заняли Хёна и Лука. Эти двое вообще не понимали концепцию «тишины в палате». — Слышь, больной, ты давай завязывай с этим, — Хёна бесцеремонно плюхнулась в кресло и закинула ноги на его письменный стол, едва не смахнув стопку тетрадей. — Нам через неделю репетировать, а ты тут решил в принцессу в коме поиграть? — Он выглядит так, будто его переехал грузовик, а потом этот грузовик еще и сдал назад, — лениво заметил Лука, рассматривая бледное, осунувшееся лицо Тилла. Тилл в ответ лишь приподнял средний палец, не открывая глаз. Сил на достойную тираду просто не было. Даже Ио, его мать, заходила каждые полчаса. Её забота была тихой и почти невесомой — прохладные ладони на лбу, тихий шелест занавесок, поправленное одеяло. Но Тилл чувствовал, как от этой всеобщей опеки у него начинает зудеть кожа. Ему хотелось одиночества. Хотелось провалиться в темноту, где нет ни бульонов, ни советов, ни сочувствующих взглядов. Наконец, дом затих. Часы на стене мерно отсчитывали секунды, и Тилл, кажется, забылся тяжелым сном без сновидений. ...Он проснулся от странного ощущения. В комнате было прохладно — видимо, окно приоткрыли для проветривания — но воздух казался наэлектризованным. Тилл не слышал шагов, но он знал этот запах. Тонкий, едва уловимый аромат чего-то холодного и стерильного. Так пах только один человек. Тилл с трудом разлепил веки. Зрение сфокусировалось не сразу. Прямо перед ним, на неудобном деревянном стульчике, сидел Иван. Его силуэт в полумраке казался вырезанным из черной бумаги. Он сидел неподвижно, сложив руки на коленях, и просто... смотрел. В его взгляде не было ни жалости Мизи, ни сарказма Хёны. Только пугающая, абсолютная сосредоточенность, будто Тилл был единственным объектом во всей вселенной, заслуживающим внимания. Мозг Тилла, окончательно размягченный температурой под сорок, выдал какой-то странный сбой. Реальность смешалась с остатками бредовых снов. Ему вдруг вспомнилось, как Иван вечно нарушал его личное пространство, как возникал из ниоткуда, как странно скалился в те редкие моменты, когда им удавалось остаться наедине. — Опять ты... — голос Тилла прозвучал как шелест сухой листвы. Он приподнялся на локтях, чувствуя, как мир вокруг него делает опасный кувырок. — Знаю я, зачем ты пришел... Опять, кикимура, целоваться пришел... Маньяк ненасытный... Тилл сам не понял, что несет. Это была какая-то детская защитная реакция, глупая шутка, рожденная лихорадкой. Он хотел выглядеть угрожающе, но рука, которую он вскинул для удара, мелко дрожала. Хлёст! Удар пришелся Ивану точно по щеке. Ладонь Тилла была горячей, почти обжигающей, а кожа Ивана — ледяной. Звук пощечины в мертвой тишине комнаты показался Тиллу оглушительным взрывом. Иван даже не моргнул. Его голова лишь слегка повернулась от удара, а челка скрыла глаза. Несколько секунд они оба не двигались. Тилл дышал тяжело и рвано, его рука всё еще висела в воздухе, а пальцы покалывало от контакта. Он ждал чего угодно: что Иван разозлится, что он встанет и уйдет, что он начнет издеваться. Но Иван медленно повернул лицо обратно к Тиллу. На его бледной скуле отчетливо проступало красное пятно — след от пальцев Тилла. И тут... Иван улыбнулся. Это не была насмешка. Это была какая-то странная, тихая и болезненно-нежная улыбка человека, который получил именно то, чего хотел. — Целоваться? — голос Ивана был низким и обволакивающим, как бархат. — Тилл, у тебя, кажется, совсем жар воображение разбередил. Хотя... идея заманчивая. Тилл хотел что-то возразить, но Иван вдруг подался вперед. Он не коснулся его губ, нет. Он просто протянул руку и аккуратно перехватил запястье Тилла, которым тот его только что ударил. Его пальцы сомкнулись на тонкой коже, как стальные кандалы, но при этом движение было невероятно осторожным. — Ты весь горишь, — констатировал Иван, игнорируя попытку Тилла вырваться. — Твоя мать сходит с ума на кухне, а ты тут тратишь последние силы на то, чтобы размахивать руками. — Убирайся, — буркнул Тилл, чувствуя, как остатки боевого задора тают под этим ледяным спокойствием Ивана. Он попытался отвернуться, зарыться в подушку, но Иван не отпускал его руку. — Если я уйду, кто будет следить, чтобы ты не свалился с кровати в своем бреду? — Иван чуть сильнее сжал его запястье, заставляя Тилла снова посмотреть на него. — Ложись. Сейчас же. Иван встал, и на мгновение его огромная тень полностью накрыла Тилла. Он надавил на плечи парня, буквально вжимая его в матрас. Тилл, лишенный сил из-за болезни, мог только слабо возмущаться, когда Иван начал перестилать его сбившееся одеяло. — Я не... не просил тебя оставаться, — пробормотал Тилл, чувствуя, как веки наливаются свинцом. Холод от рук Ивана, который раньше раздражал, теперь казался спасением. — А я и не спрашивал, — коротко бросил Иван, возвращаясь на свой стульчик. — Спи, «бунтарь». Пока ты не поправишься, я — твой единственный кошмар, который будет здесь сидеть. Тилл хотел было вставить еще какую-нибудь колкость про «маньяков», но сознание начало медленно уплывать. Последнее, что он запомнил перед тем, как окончательно провалиться в сон — это темный силуэт Ивана, который сидел абсолютно неподвижно, охраняя его покой так, словно от этого зависела его собственная жизнь. _______ Утро наступило не с пением птиц, а с резким, бесцеремонным солнечным лучом, который пробился сквозь щель в шторах и вонзился Тиллу прямо в глаз. Тилл болезненно поморщился, чувствуя, как реальность возвращается к нему мелкими, колючими порциями. Голова всё еще была тяжелой, но тот липкий, горячий туман, в котором он барахтался вчера, наконец-то рассеялся. Он несколько минут лежал неподвижно, прислушиваясь к ощущениям. Горло саднило уже меньше, а тело не казалось набитым мокрым песком. «Живой», — пронеслось в мыслях. И тут воспоминания о вчерашнем вечере начали всплывать на поверхность, словно обломки кораблекрушения. Сначала он вспомнил Мизи с её супом. Потом ворчливую Хёну. Это было нормально. А потом... Тилл резко распахнул глаза и уставился в потолок. В памяти отчетливо всплыл темный силуэт на стуле. Иван. Его непроницаемый взгляд. И — Тилл похолодел — собственные слова. «Опять ты... кикимура... целоваться пришел... маньяк...» — О боже, — простонал Тилл в подушку, чувствуя, как к лицу приливает жар, который на этот раз не имел никакого отношения к вирусу. Он отчетливо вспомнил звук пощечины. Вспомнил, как Иван улыбался — той самой странной, пугающей улыбкой, от которой всегда чесались кулаки. И то, как Иван проверял его температуру... Его пальцы на запястье... Тилл судорожно сглотнул. Весь этот бред, который он нес, будучи в полуобморочном состоянии, теперь казался ему верхом позора. Назвать Ивана «ненасытным маньяком» прямо в лицо? Шутка это была или просто горячечный бред — значения не имело. Иван точно это запомнил. Иван такие вещи никогда не забывал. Тилл осторожно повернул голову к тому самому стулу. Стул был пуст. В комнате никого не было, только на тумбочке стоял стакан воды и лежала записка, написанная каллиграфическим, пугающе аккуратным почерком Ивана: «Таблетки выпей в девять. Пощечину засчитал. Выздоравливай, "кикимура"». Тилл скомкал бумажку и запустил её в стену. — Сволочь, — прошипел он, но в голосе не было прежней злости, только густая, вязкая неловкость. В этот момент дверь приоткрылась, и в комнату заглянула Ио. — О, ты проснулся? — она улыбнулась, заходя с подносом. — Тебе явно лучше. Иван сказал, что ты полночи буянил, а потом заснул как убитый. Он очень помог, сидел с тобой почти до рассвета. Тилл почувствовал, как внутри всё сжимается. — Мам... а он... он ничего не говорил? Ну, о чем я болтал? — Тилл постарался придать голосу максимально безразличный тон, рассматривая узор на одеяле. — Сказал только, что ты бредил какими-то маньяками, — Ио хихикнула, расставляя завтрак. — И что тебе нужно меньше смотреть ужастиков перед сном. Он такой заботливый мальчик, Тилл. Другой бы обиделся, если бы его ударили в ответ на помощь, а он только посмеялся. Тилл готов был провалиться сквозь землю. «Посмеялся». Конечно. Для Ивана это был очередной повод подколоть его, еще один рычаг давления, который он будет использовать при каждой удобной возможности. Весь день прошел как в тумане. Тилл пытался читать, пытался слушать музыку, но в голове постоянно прокручивался момент, когда Иван наклонился к нему в темноте. Эта сцена казалась слишком интимной, слишком... неправильной. И то, что Иван не разозлился на удар, бесило больше всего. Ближе к вечеру, когда Тилл уже сидел в кресле, завернувшись в плед и чувствуя себя почти здоровым, в дверь коротко постучали. Он вздрогнул. Этот стук он узнал бы из тысячи. Дверь открылась, и на пороге появился Иван. Он выглядел как обычно: безупречный, спокойный, с легким налетом высокомерия в осанке. В руках он держал пакет с какими-то фруктами. — Вижу, ты уже не при смерти, — Иван прошел в комнату и, не спрашивая разрешения, снова занял тот самый стул. — Значит, сегодня бить меня не будешь? Тилл почувствовал, как уши начинают гореть. Он отвернулся к окну, кутаясь в плед посильнее. — Закрой рот, Иван. Я был не в себе. — О, я заметил, — Иван поставил пакет на стол и внимательно посмотрел на Тилла. На его щеке уже не было следа от удара, но Тилл всё равно видел это место. — Про кикимуру было особенно обидно. Я ведь даже причесался перед тем, как зайти. Тилл резко повернулся к нему, его глаза сверкнули привычным раздражением, которое помогало скрыть смущение. — Это была шутка! Глупая, бредовая шутка. Я просто... я не соображал, что несу. Понял? — Шутка, — медленно повторил Иван, словно пробуя слово на вкус. Он наклонился вперед, опираясь локтями о колени. — А часть про «целоваться пришел» — тоже шутка? Или это было твое подсознательное желание, которое вырвалось на волю вместе с температурой? — Да пошел ты! — Тилл схватил подушку и запустил её в Ивана, но тот легко перехватил её одной рукой. — Спокойно, больной. Тебе нельзя нервничать. Иван встал, подошел к Тиллу и, прежде чем тот успел среагировать, положил ладонь ему на затылок, слегка притягивая к себе. Это не был поцелуй, о котором Тилл бредил вчера, но это было нечто более опасное — жест абсолютного обладания. — Больше не болей, Тилл, — прошептал Иван ему на ухо. — А то в следующий раз я могу решить, что в твоих шутках есть доля правды. И тогда пощечиной ты уже не отделаешься. Иван отстранился, оставив Тилла в полном оцепенении, и направился к выходу. — Завтра жду тебя на репетиции. Не опаздывай, — бросил он напоследок и закрыл дверь. Тилл остался сидеть в тишине, прижимая ладонь к тому месту на затылке, где только что были пальцы Ивана. Сердце колотилось как сумасшедшее. Он ненавидел этого парня. Честно ненавидел. Но почему-то именно сейчас, когда лихорадка прошла, ему стало по-настоящему жарко.