Кажется, что все рушится

Иногда мне снится одинаковый сон Где мы вместе встречаем рассвет на берегу реки Я допиваю вина последний глоток И мы идём домой спать и видеть цветные сны Просыпаюсь опять от гипертермии Переворачиваю подушку холодной стороной Мы видели море с балкона Как ведь  жалко, что  оно нас не  спасло Мы снимали совместные  фото на полароид Я один наблюдал потом, как они горели Прожжённый сигаретой коврик на мусорку Смотрел на ремонт этой сломанной двери Выкидывал книги, которые ты читала Макулатуру, вроде Мураками или Коэльо

***

— Знаешь, как далеко находится звезда Эарендель? — Ха, я даже название не выговорю, поэтому не знаю. — Она расположена на расстоянии 28 миллиардов световых лет от Земли, представляешь? А её свет дошел только через 900 млн лет после Большого взрыва, а до Земли через 12,9 млрд лет! Вот живёшь себе, а в космосе такое происходит, а ты думаешь вообще о другом, забиваешь голову бытовухой, а там так много всего удивительного. Двое парней лежали на большой кровати в прокуренной комнате, головами в разные стороны, отчего их руки едва соприкасались друг с другом, но даже это ощущение отдавалось мурашками по спине у обоих. Они как обычно болтали о разной ерунде, о вселенной и её бесконечности, о бренности жизни и о судьбе, так, будто прожили несколько столетий и познали всю философию этой планеты и ещё парочки других, хотя на деле им было 13 и 15 лет от роду, и они мало видели всю эту вселенную и все её краски, чтобы так спустя рукава о ней рассуждать. Но им нравилось это занятие, обсуждать проблемы космоса и других планет было куда занимательнее, чем думать и решать свои, что к сожалению происходили с ними на Земле, в небольшом городе в Сибири. Длинные каштановые волосы Олега спадали на короткую светлую прическу мальчика, которого на деле звали Сашей, а не Марком, их пальцы сплелись между собой в замок, незаметно для них самих, так что те даже не поняли, зачем они это сделали. Для них такого рода контакт был чужд и редок. — Саш, если вселенная бесконечна, может быть, в какой-то другой, моя копия призналась бы тебе в чувствах, — не дождавшись реакции на его научные факты, прервал тишину Олег, по-глупому улыбаясь. — Может быть, моя копия ответила тебе взаимностью, и наши копии жили бы вместе в маленьком домике на берегу реки, забив на все проблемы и наслаждались бы друг другом, — рассуждал Саша, наблюдая боковым зрением за другом, который лежал рядом. — А может, мы находимся в этой вселенной? — Олег поднялся на локти и с внимательностью осмотрел Сашу, будто не веря ни его, ни своим словам, и решил проверить, точно ли ту фразу сказал именно он. Куприн навис над Сашей сверху, он толком не был уверен, что хотел сделать, но точно знал, что должен был сделать это именно в этот момент. Не спрашивая разрешения, тот неумело примкнул свои губы к губам Саши, будто пытаясь доказать, что те и вправду находились в той вселенной, где он признался ему в любви. Он попытался запомнить с этого момента всё — от дыхания, вкуса губ, звука бьющегося сердца мальчишки, до ощущения тепла, исходящего от него, запаха его тела и обманчивого ответа на поцелуй. — У тебя самого в глазах звезды, и они находятся всего в паре сантиметров от меня, Олежа, — отпрянув от нависающего над ним Олега, сказал Саша, робко улыбнувшись, — Извини, у меня нет дома у моря, но если тебя это не беспокоит, можешь считать, что та копия Саши Морозова действительно ответила тебе взаимностью.

***

Марк прокручивал это воспоминание сотни раз и не верил, что оно принадлежало ему, скорее, оно осталось позади него в том образе, что он так тщательно пытался забыть. Саша был будто не им, а чужаком, что делил с ним одно тело и иногда его повадки преобладали над ним. С Владом он был не Марком Блудницким, а тем Сашей Морозовым, кем он когда-то являлся. Раньше этот образ был светлым и невинным, уже потом он сам стал опошлять его алкоголем, наркотиками и прочими пагубными вещами, что рушили его жизнь. Ему было легче во всех своих грехах винить именно эти вещи. Всё же это легче, чем признать то, что на деле ты человек с инстинктами животного, что время от времени берут верх. Было легче винить образ беспризорника Сашки, чем себя самого. Легче было винить порошки, чем признать то, что он едва ли не убил Олега на отходах, после которых он хотел его спасти, но сам же и упал в эту яму вслед за ним, сбежав после от него, дабы не стало ещё хуже. Было лучше переложить вину на таблетки, смешанные с алкоголем, нежели признать, что он подтолкнул к смерти человека, к которому был привязан до боли в сердце. Конечно, всё это вина кого угодно, но точно не Марка, это всё сделал не он! Это он думал сейчас, но тогда, когда он всё это совершал, Марк не думал вообще, это было последнее в его списке дел. Просто сделал злодеяние и под шумок ушёл, будто он тут не причем и оно само так получилось. Он придумывал сотни оправданий, жаль, что они не спасут его от своих мыслей и остатка совести, что еще где-то в нем была. Мысли кричали, ссорились между собой, заставляли затыкать уши от их пронзительного крика, голоса в голове танцевали безумный хоровод, принуждая его вернуться к жестокой реальности, где у него на счету одно покушение на убийство и одно доведение до самоубийства, в реальность, в которой он — тиран и псих, насильник и убийца, а не тот маленький мальчик с белокурыми волосами и грустными глазами, которого он прячет, лелеет и бережет, будто даже он сам может сбежать из его тела, увидев, во что он превратился. Хотелось плакать, а слёз не было, хотелось кричать, но в горле застрял комок, что не давал издать даже тихий писк. Хотелось прийти на похороны Влада, но будто то, что осталось от совести, ему не позволило, будто он не имел права увидеть его в последний раз после всего, что он с ним сделал. Марк не мог просто взять и прийти, как ни в чем не бывало — как бы это выглядело?: «Привет, я последний, кто видел Влада в живых, я был рядом не задолго до его смерти и все подозрения указывают на меня, но я решил прийти на его похороны»? Нет, уж лучше он будет скитаться по очередным притонам в поисках утешения, нежели столкнётся с правдой лицом к лицу. Где-то в недрах сознания сгорал Саша, выгорали его светлые волосы, по-детски смешная улыбка и круглые глаза-бусинки, на нём догорала одежда, коптя восковое тело и румяные щёки. Сгорела обёртка и остался только образ Марка, что был лишь ответвлением от настоящего «Я», сосудом для другой личности, что была чище и добрее, чем то, во что загнал себя он. «Правильно, что он ушёл раньше. На месте Влада мог оказаться мой Олег». — последняя ясная мысль, перед тем, как Марк отключился на полу неизвестного дома. Дальше была лишь тишина. Томная такая и страшная, такая, когда шум стихает и наступает гробовое молчание. — Уже поздно, можешь не стараться… — Раздался в недрах тишины грубоватый голос, когда помутневший рассудок, что на долю мгновения пришел в сознание Марка и попытался дотянуться до почти пустой бутылки. — Кто ты? — Спроси сначала у себя кто такой ты. — Уже не знаю. Марк панически пытался осмотреться вокруг. Последний вздох дается ему с тяжестью, а сухость уже начинает идти ко рту, зрачки медленно скрываются за веками, ставшими слишком тяжелыми. — Я же сказал… слишком поздно… — мужской басистый голос становился всё громче и напористее, эхом раздается в голове Блудницкого, звуча все ближе к нему. Полицейские туфли пробирались через горы мусора, шприцов и таблеток на полу. Небольшая пластиковая бутылка разливалась на ковре, оставляя лишь темное пятно на ворсинках, а значит, дальше — конец. Слияние с бесконечно-вечным. Тишина, что нервно давила на мозги. Всегда поздно, но никогда не рано осознать, что творишь.

***

Стирал из памяти как в вечном сиянии Как и на то мне тобой было велено Я упал в алкогольную яму, пока врачи меня не подлатали Но порой я иногда вспоминаю про выгул собаки, уборку комнаты Мешаю коньяк с полисорбом и урсофальком, чтоб тело меня не предало

Когда от кого-то услышу имя знакомое голосом ломаным Не проявляйся на фотографиях, на диафильмах в моей голове Я забываю про наши стенания, не посвящая стихи тебе Но что-то изнутри рвется, наверное, просто фантомная боль Не проявляйся на фотографиях, ведь ты не играешь важную роль