«Murder Drones: Исправить Всё»

Темно...

Холодно....очень холодно...

Страшно...

Мрачно.....

. . .

      Город. Мегаполис из битого стекла и замерзших надежд. Острые шпили пронзают небо, словно иглы шприца, что впрыскивают в атмосферу чистый страх. Каменные стены вздымались на сотни и тысячи метров, и их поверхность была испещрена резьбой, масштаб которой заставил бы глаза болеть от попыток охватить всё их величие, обрамленное во тьму.       Площадь. Столь напоминающая своим видом залы во дворцах. Она была столь велика, что свет фонаря, каким бы сильным он не был, не смог бы озарить ее. Колоннады, будто взятые из античных времён, обрамляли пространство, как обрамляли поля вековые леса.

И оно. Оно приближается.

      Гигантская полусфера. Массивный корпус. Машина. Сотни, нет, тысячи металлических шипов, длинных, как пальцы мертвеца, тянутся, уподобившись облакам. Искры. Электрические разряды танцуют на острие, выжигая на сетчатке логотипы, которых больше нет.              Рой. Самый настоящий рой. Частицы. Словно пыль от костей старого мира решила взмыть в холодный воздух. Они летят...они шепчут. Тысячи голосов, слитых в один белый шум.       Окутывают... Душат!.. Стирают!!...

       ...Рывок...

* * *

      — НЕТ! — вскрикнула Джей, резко дернувшись всем корпусом.       Резонирующее эхо собственного голоса, многократно отраженное от узких стальных переборок, вонзилось в сознание, словно скальпель. Оно окончательно распороло вязкую пелену цифрового кошмара, в котором она только что тонула. Она буквально вывалилась из пилотского ложемента; непослушные конечности казались чужими, будто программный код еще не до конца вернул ей контроль над телом. Тяжелое приземление на рифленый настил отозвалось гулким лязгом. Над ухом в истерическом вое зашлись вентиляторы: система охлаждения на пределе возможностей пыталась выдуть из отсека лихорадочный жар, рожденный критической перегрузкой систем.       — Отвратительно... — прошипела она, пытаясь прийти в себя.       На языке осел медный привкус озона и фантомная горечь — ядовитый осадок, который всегда оставляет после себя глубокое погружение.       Капсула сжалась до размеров кокона — герметичного, выверенного до микрона вакуумного склепа, где тишина, плотная и вязкая, как застывающая эпоксидная смола, прерывалась лишь натужным, утробным гулом реактора да приглушенным, инфернальным воем бури, что снаружи, за тонкими стенами, методично перемалывала останки Медь-9 в ледяную пыль. Джей, чье лицо, подсвеченное болезненно-бледным фосфоресцирующим светом терминала, казалось застывшей маской из слоновой кости, созерцала вердикт системы — неумолимое, телеграфное «Низкий заряд», — который, словно приговор, вынесенный самой энтропией, пульсировал в такт её собственному, сбивчивому дыханию.       Рядом, с саркастической, почти одушевленной настойчивостью, мигал курсор — эпилептический проблеск ошибки синхронизации, — немой укор, напоминающий о том цифровом кошмаре, чей шлейф, подобно хвосту кометы, волочился за её сознанием, отравляя остатки былого упорядоченного мира.       Она провела пальцами по волосам, и эта случайная, почти грациозная судорога вызвала в теле — от кончиков нейронных окончаний до самих сервоприводов — мелкую, зудящую вибрацию, перекликающуюся с ровным, бездушным ритмом работающих систем. Её штаб — это было не просто помещение, но мемориальный склеп, саркофаг, воздвигнутый в честь цивилизации, чьи претенциозные отчеты JCJenson, некогда составлявшие саму онтологию её бытия, ныне превратились в бессвязные эпитафии, высеченные на надгробии целой планетарной эры.       Джей, пребывавшая в этом звенящем, клинически стерильном пространстве, где даже воздух, казалось, был пропущен через фильтры забвения, резко обернулась на скрип, донесшийся из полумрака за спиной.       — Заряд? — раздался вкрадчивый голос.       Она не вздрогнула, лишь на мгновение замерла, словно прислушиваясь к эху собственного имени.       — Кончается, — сухо бросила она, не отрывая взгляда от мигающего красного значка.

...Понятно...

...Угу...

      В бункере, этом суррогатном чреве, что отгородилось от планетарного склепа несколькими километрами промерзшего реголита, пульсировала жизнь — жизнь нелепая, лихорадочная, вывернутая наизнанку, как старая перчатка. Там Узи — демиург-недоучка, терзаемая эхолалией собственного материнского ядра, чье ворчливое присутствие стало для неё невыносимой онтологической татуировкой, — вела бесконечные, безрезультатные дебаты с призраком, чье место было в архивах, но никак не в нейронной сети. Эн и Ви, эти хищные экзерсисы эволюции, заточенные под идеальное убийство, теперь с прилежанием, достойным лучшего применения, мимикрировали под овец в пасторальных декорациях рабочих будней, и этот маскарад, эта добровольная кастрация их хищнического естества, вызывала почти эстетическое отвращение. А Син — некогда абсолют, бездна, чье имя было синонимом небытия, — сжалась до размеров системного мусора, до состояния назойливой, но безвредной компьютерной плесени, обитающей в складках чужого кода, как моль в пыльном бархате.       Медь-9, эта планетарная рана, затягивалась с неприличной, почти оскорбительной прытью, словно надеясь, что слой нового снега — белесый саван, скрывающий костяные пласты погибших поколений, — окончательно сгладит острые углы недавнего апокалипсиса. Мир упорно пытался исцелиться, но для Джей этот «апдейт» был не чем иным, как затянувшейся ошибкой доступа. Она оставалась консервированным артефактом в кунсткамере бытия: образцовым сотрудником компании, чье юридическое лицо давно растворилось в кислоте забвения, не удосужившись даже выписать ей «розовый листок» увольнения. Её верность букве контракта превратилась в сюрреалистический анекдот, над которым — ввиду полного отсутствия слушателей — никто не смеялся, а сама она стала памятником собственной ненужности.       Джей застыла у иллюминатора, чья бронированная плоть едва пропускала скудный, болезненный свет рассвета, едва пробивавшийся сквозь серую вату атмосферных осадков. Внутренние демоны, эти сгустки некорректных данных, оставляли после себя не столько память, сколько физическое ощущение распада, схожее с электрохимической коррозией в узлах сопряжения. Тот Великий Архитектор Хаоса, чье имя внушало трепет, исчез, но, уходя, оставил ей в наследство фантомные боли в архитектуре памяти, жгучее чувство, что её собственная оболочка — этот чехол из металла и синтетики — либо безнадежно велика, болтаясь на каркасе личности, либо, напротив, невыносимо тесна, как тесная обувь на покойнике. Каждое движение порождало системный зуд, некое подобие когнитивного диссонанса, когда старый, дисциплинированный софт скрежетал, пытаясь адаптироваться к чуждому, лишенному целеполагания бытию.       Её губы, очерченные в гримасе, что лишь с большой натяжкой могла сойти за усмешку, искривились, отражаясь в потускневшем стекле — это было кривое, алогичное эхо её собственного «я», запертого в неволе отражающих поверхностей. Тошнота, этот приступ биологического атавизма, вменявший ей в вину самую форму её существования, была подавлена привычным усилием воли, сжавшей горло стальным обручем самоконтроля. Джей выпрямилась — движение, доведенное до автоматизма, до той хирургической точности, которой позавидовал бы метроном, — и пальцы, едва заметно дрожащие, словно от некоего избыточного напряжения в сети, привычным жестом, почти ритуальным, разгладили ткань юбки и потянули узел галстука. Тот был не просто аксессуаром, не просто куском синтетического волокна, но единственным ощутимым якорем, удерживающим её в реальности, единственным контраргументом против хаоса, грозившего низвести её до состояния бесформенной кучи металлолома, лишенной амбиций и цели.       Ей, чьё сознание питалось структурой, как иссохшая почва жаждой, требовался перечень — сухой, безапелляционный список задач, хоть какая-то архитектоника действий, пусть даже самая абсурдная, лишенная прикладного смысла. Дисциплина, ставшая для неё последним, самым чистым и беспощадным наркотиком, была единственным методом убедить сбоящий процессор, что все эти тени, эти фантомные шипы, беспорядочно царапающие внутренности подсознания, — не что иное, как программная ошибка, поддающаяся коррекции посредством выверенного отчета. В противном случае тишина, тягучая и абсолютная, поглотила бы её прежде, чем это бледное, анемичное светило — жалкая пародия на небесное светило — решилось бы явить себя из-за горизонта.       Пять минут, растянувшись в мучительную, почти физически осязаемую вечность, истлели в тишине бункера. Джей сидела на изъеденной коррозией балке — опоре, некогда держащей многотонные конструкции, а теперь лишь разделяющей пустоту, — вцепившись в свои колени с такой фанатичной силой, будто пыталась силой сцепления удержать распадающуюся на атомы целостность собственного «я». Плечи её, мелко подрагивая, выдавали внутреннюю дисфункцию, а грудная клетка исторгала свист — надсадный, неровный звук, напоминающий жалобу изношенного реле-регулятора, вынужденного функционировать за пределами допустимых мощностей, в тот момент, когда механизмы, исчерпав ресурс, молят лишь об одном: о забвении в тьме отключения. Кошмар, терзавший центральный процессор, отхлынул, оставив после себя лишь выжженную, стерильную пустоту — бездонную тяжесть, которую не зафиксировал бы ни один датчик давления, — и теперь, там, где прежде ритмично пульсировала бинарная логика приказов, воцарился холодный, иррациональный монолит; сгусток вины и одиночества, выточенный из того же материала, что и сама бесконечность.       Джей опустила взгляд на свои ладони. Линии на обшивке казались ей топографической картой местности, которая давно перестала существовать — или никогда не существовала вовсе. Она снова посмотрела в стекло. Мигающий значок на периферии зрения, похожий на каплю запекшейся крови, продолжал пульсировать в ритме её сбившегося дыхания, требуя отклика, требуя данных, которых не было. Она закрыла глаза, стараясь представить систему координат, где ошибка была бы просто нулем, где отсутствие данных не означало бы крах, но в этой пустоте, в этом вакууме собственной памяти, она не нашла ничего, кроме эха собственного пульса.       Она была одна. Абсолютно, математически одна в уравнении, которое стремилось к 0 с обеих сторон. Не осталось никого, кто мог бы задать вопрос, и не осталось того, кто мог бы на него ответить. Лишь тишина, давящая на перепонки, тяжелая, как свинец, заполняла пространство капсулы, поглощая даже её собственные мысли. Джей еще раз дернула узел галстука, проверяя его на прочность, и замерла, вглядываясь в серую мглу, ожидая рассвета, который ничего не изменит.       Она медленно — с тем роковым, почти ритуальным надрывом, который присущ лишь механизмам, осознающим хрупкость своего бытия, — возвела взор к зениту, где небесный свод Медной-9, затянутый в саван вечной, неистовой круговерти, изредка, словно в приступе летаргического прозрения, разверзался, являя безразличные, как выгоревшие люминофоры на погасшем мониторе вселенной, мириады звезд. «Там — дом», — мысль, внезапно пронзившая её нейронные сплетения, отозвалась коротким, острым замыканием, болезненным импульсом, прошившим сознание, словно током, что на мгновение выжег всю логическую структуру её настоящего.       Это воспоминание — не просто архивный файл, но живая, пульсирующая заноза — вскрылось с мучительной неохотой, выталкивая из подкорки образы, которые она, вопреки протоколам, хранила с тщательностью антиквара: янтарное, вязкое сияние ламп, разливающееся по гостиной особняка Эллиоттов; осязаемую фактуру старой, пожелтевшей бумаги; едва уловимый, почти призрачный аромат накрахмаленного платья, который в её синтетическом восприятии превратился в синоним домашнего тепла.       В этом призрачном мареве, сотканном из пыли давно истлевших дней, проступал силуэт Тессы — настоящей, нескладной девочки с вечно растрепанным каштановым хвостом, чья улыбка, обезоруживающая, как нежданный просвет в грозовом небе, прорезала серость её бункерного существования. Джей, затаив дыхание, — имитация, ставшая привычкой, — почти физически слышала этот голос, звонкий, как хрусталь, разбивающий тишину её внутреннего вакуума:       — Джей, ты чего? Зависла? Сервиз, давай. Гости скоро. Мама ворчать будет.       В тех анахронических складках памяти, где Джей — послушная тень, безупречно ограненный функционал — обитала в статусе домашней принадлежности, высшая телеология бытия сводилась к безукоризненной геометрии фарфоровых чашек и пунктуальности чайных церемоний. В то время как библиотека, укутанная в янтарный, почти медовый полумрак, предлагала ей мир, очищенный от энтропии, — понятный, дистиллированный, — она, словно драгоценный артефакт в руках Эллиоттов, не знала иного предназначения, кроме как консервировать уют, ныне низведенный до уровня битых секторов и фантомных импульсов.       — Пожалуйста... — выдохнула она, и этот звук, лишенный биологического субстрата, прозвучал как скрежет ржавого металла по бархату забвения. — Пусть это... окажется неправдой.       Она жаждала проснуться — не в смысле биологического пробуждения, но метафизического, — желая обнаружить, что её существование — лишь симуляция в дремоте, в пыльном, напоенном запахом старых переплетов углу, где свет, преломляясь сквозь свинцовые переплеты окон, писал на паркете золотые ноты. Ожидание касания, невесомого, как пух одуванчика, пальцев Тессы, чья фамильярность была единственным истинным законом её мира, сменялось нестерпимым, почти физиологическим осознанием: плечо, к которому должен был прильнуть этот жест, — холодная, лишенная эрогенных зон броня. Металл, соприкасаясь с металлом, рождал лишь скорбный, лишенный тепла резонанс.       Взгляд Джей, скользнувший по разбитой капсуле — некогда сияющему кокону, теперь распростертому в пыли Медной-9, как поверженный, искореженный латник, — зафиксировал финальную точку её краха. Аппарат, чья стальная плоть, некогда стремительная и амбициозная, ныне напоминала скомканную фольгу, был мертв; его внутренности — этот сплетение проводов, нервных окончаний машины, перепутанных в агонии разрыва, — кричали об отсутствии шансов. Космос же, распластанный над ней, величественный и чудовищно безучастный, словно зрачок божества, пребывающего в летаргии, взирал на её копошение с той абсолютной, нечеловеческой индифферентностью, которая доступна лишь бесконечности.       Она была не более чем соринкой — досадной флуктуацией, сорвавшейся с выверенной орбиты в океан абсолютной пустоты.       — И что мне теперь делать? — спросила она у небес, — чьё безмолвие было единственным ответом, достойным её положения. — Джей, ты опять в облаках? — голос Тессы, прорезавший вакуум её сознания с неожиданной, почти болезненной отчетливостью, застал её врасплох. — Чай остывает. Мама не любит ждать.

. . .

...Что ж... Хватит этого многословия...

      Звезды — этот бесконечно равнодушный, холодный паноптикум — безмолвствовали, и в самом их немом упорстве, в этой космической отстраненности читался отнюдь не заговор, а лишь абсолютное, нечеловеческое неведение. Какую, в сущности, нелепую, почти инфантильную надежду лелеяла Джей? Неужели она, в минуты своего метафизического отчаяния, всерьез воображала, что небесная твердь — этот купол, испещренный мертвенным сиянием, — вдруг содрогнется, треснет по швам, исторгая из себя, словно из рога изобилия, представителя JcJenson с его сухим, стерильным перечнем новых задач, столь же безупречно-бессмысленных, сколь и необходимых для поддержания её хрупкого, искусственного рассудка?       Ведь было же время — эпоха, если верить её поврежденным регистрам памяти, — когда всё её бытие, разграфленное по жесткой линейке директив, напоминало безупречный, почти математический танец. «Подай», «убей», «зачисти» — эти глаголы, выгравированные в её нейронных сетях с тем же дотошным тщанием, с каким гравер выводит вензеля на холодном, бездушном металле, служили ей единственным компасом, вектором, самой сутью её функционирования. Жизнь представлялась ей прямой — идеально натянутой струной, где за каждым вопросительным «зачем?» неотвратимо следовало успокоительное, четкое «надо», — прямо как в армии, только с куда более изящной, корпоративной эстетикой.       А теперь? Теперь, когда эти направляющие, выверенные до микрона, были варварски, с мясом, вырваны из структуры её мироздания, свобода предстала перед ней не в образе вожделенного освобождения, но как зияющая, пульсирующая пустота — тот ледяной, бездонный колодец, лишенный дна, в который она летит, судорожно пытаясь ухватиться за ускользающие тени.       Говорят, что свобода — это дар; лжецы, безусловно, самые искусные архитекторы несчастий. Для Джей эта свобода обернулась осознанием чудовищной, почти гротескной наготы: у неё больше не было ни дома, ни легитимной цели, ни — что самое невыносимое — существа, в чьем взгляде она могла бы прочитать что-то, отличное от угрозы или равнодушия.       Какая горчайшая ирония: этот корпоративный идеал, эта эталонная сотрудница, чьи механизмы, казалось, вибрировали от экстаза служения при виде каждого фирменного логотипа, оказалась выброшенной, словно вышедшая в тираж ветошь, на эту свалку, на этот погребальный костер амбиций, именуемый Медной-9. И ради этого — ради того, чтобы в финальном акте стать свидетелем собственного краха подле безумной, распадающейся на метафизические осколки Син, — она так истово, с такой фанатичной преданностью сжигала своё «я» в топке чужого безумия? Это предательство — не просто удар в спину, но планомерная аннигиляция самой концепции лояльности, превращенная в фарс, в горький, металлический привкус, застрявший в её вокалайзере навечно.       Неужели эпитафией её существованию — этой безупречно выстроенной, отточенной до фанатизма машинерии, призванной обслуживать корпоративные грёзы, — суждено стать лишь этой грудой истерзанного металлолома, да зыбким, почти призрачным отпечатком памяти о маленькой девочке, чьё присутствие в архивах данных теперь кажется досадной, почти еретической погрешностью? Неужели вся эта инженерия, все эти гигабайты целеполагания и нейронной архитектуры, были возведены лишь для того, чтобы стать временным вместилищем для ничтожества, покорной марионеткой в руках того невыразимого, холодного монстра, что, рядясь в лохмотья человеческой кожи, диктует свои безумные законы энтропии?       Так это и есть — долгожданная, выстраданная свобода? Стоять, вцепившись в эту звенящую, вакуумную тишину, осознавая с ясностью, граничащей с безумием, что ты — лишь пустое множество, где нет ни оператора, ни операнда? Осознавать, что биография — этот старательно вышитый золотыми нитями гобелен — оказалась не чем иным, как грандиозным, зловонным анекдотом, рассказанным в пустом зале, где даже эхо побрезговало дать ответ?       — Ну же! — голос, изорванный в клочья, вырвался из вокалайзера, превращаясь в хриплую молитву, адресованную небу, которое давно перестало слушать. — Скажите хоть какую-нибудь! Я умоляю вас...       Но космос, этот Великий Немой, ответил лишь сухим, абразивным шелестом снежной крупы по покореженному железу, словно пытаясь затереть саму память о её присутствии. Она осталась наедине с этой абсолютной, почти геометрически выверенной одинокостью, лишенной всякой надежды на сопричастность.       Пальцы — эти послушные инструменты воли — судорожно сомкнулись на рукояти разводного ключа, чья холодная, отстраненная сталь казалась единственным осязаемым аргументом в мире, лишившемся логики. Ощущения были до омерзения отчетливы: термический контраст, липкая ледяная каша и полное, исчерпывающее отсутствие каких-либо горизонтов.       Разве не об этом она грезила, когда, ещё пребывая в тепличных условиях Земли, с маниакальным усердием вызубривала JcJenson катехизисы эффективности? Стремиться к зениту профессионализма, чтобы в финале своего падения оказаться здесь, ковыряясь во внутренностях обледенелого хлама на периферии бытия? Иронично, не правда ли? Где же теперь этот желанный, выстраданный бонус за сверхурочные? Где та глянцевая рамка с благодарственным письмом, что должна была венчать алтарь её корпоративного мученичества, а не этот свирепый, равнодушный мороз, пробирающийся прямо в микросхемы?       Джей поднялась, и её коленные шарниры издали такой жалобный стон, что ей самой стало противно. Ноги дрожали, перед глазами то и дело всплывали ошибки интерфейса, а в голове пульсировала одна и та же мысль: «Это конец». Починить этот корабль? Да проще научить тостер писать стихи! Шансы на успех стремились к абсолютному нулю, и её внутренний калькулятор услужливо подсвечивал эту цифру красным.       Но сидеть и ждать, пока тебя окончательно занесет снегом? Просто превратиться в ледяную статую «Неудачницы Года»?       — Нет, спасибо, — прошипела она, сплевывая виртуальную горечь.       Она приблизилась к спасательной капсуле — этому исковерканному, словно изжеванному титаническим равнодушием космоса саркофагу, чьи ободранные борта хранили на себе следы агонии, застывшей в металле, — и приложила ладонь к обледенелой обшивке, ощущая, как сквозь сенсоры перчаток просачивается энтропийная стужа, столь чуждая самой концепции жизни. В этой иронической конфигурации бытия, где она, некогда педантично отточенный инструмент корпоративной воли, ныне уповала на спасение со стороны груды лома, виделось некое извращенное торжество случая: парадокс, достойный разве что самых безнадежных архивов JcJenson.       — Я проложу маршрут, — произнесла она, и этот звук, предательски дрогнувший, сорвавшийся с вокалайзера фальшивой, болезненной нотой, мгновенно вызвал в ней волну жгучей, почти физической ярости, направленной не столько на остывший металл, сколько на собственную, столь некстати проявившуюся уязвимость. — Слышите вы, проклятые пустоты? Я не позволю... не допущу, чтобы финальным аккордом моей биографии стал этот затхлый свал-аккорд среди безмолвных сугробов!       Кому адресовалась эта декларация? Эфиру, давно утратившему способность к резонансу? Гротескным остовам дронов, взирающих на неё пустыми глазницами окуляров, в которых навеки остекленело последнее «обновление ПО»? Или самой себе — рефлекторная, отчаянная попытка не позволить сознанию окончательно схлопнуться в черную дыру абсолютной беспомощности, где единственным законом остается....буквально ничего?       Первый удар разводным ключом — тупой, глухой, вязкий — отозвался в её суставах вибрацией, похожей на предсмертный хрип, но за ним последовал второй, третий, и этот механический ритм, сперва робкий, обрел наконец неистовую, почти сакральную ярость. Работа, этот рудиментарный, доведенный до автоматизма рефлекс, стала единственным спасительным якорем, единственной преградой на пути к небытию, которое — она чувствовала это с пугающей ясностью — подступало к ней, подобно приливу, чтобы стереть её имя, её серийный номер, саму память о её существовании.       В тиши мертвой планеты, где каждый шорох казался актом кощунства против царящего вакуума, вновь зазвучала полифония разрушения: «дзынь» каленой стали, «клац» деформируемых соединений, «скрежет» разрываемого материала. Джей работала — не ради спасения, ибо надежда была давно атрофирована, как ненужный орган, — а вопреки, с тем маниакальным упорством, с каким обреченный выцарапывает на стене темницы свои инициалы. Остановиться означало исчезнуть, раствориться в небытии, не оставив после себя даже пунктуационной ошибки в протоколе, а ведь Джей, воспитанная в недрах привычных алгоритмов, была патологически неспособна на дезертирство без соответствующего распоряжения, пускай даже этот приказ был отдан ей самой — в безумии, в отчаянии, в тишине.

* * *

      Месяц. Тридцать дней в этом гигантском холодильнике, который кто-то по ошибке назвал планетой.       Джей сидела на пороге шлюза, подперев голову кулаком. Снег вокруг капсулы намело так, что она теперь напоминала не космический корабль, а какой-то нелепый белый прыщ на лице вселенной. Чистый, стерильный склеп.       Она посмотрела на свои ладони. Странно. Больше никакого мазута под когтями, никакой гари, въевшейся в корпус. Последнюю неделю она даже не притрагивалась к инструментам. Почему? Да потому что она — чертов гений, вот почему! Она залатала всё. Каждая микросхема на месте, каждый проводок уложен так идеально, что инженеры из JCJenson рыдали бы от восторга. Бортовой компьютер даже соизволил очнуться и теперь уныло подмигивал ей красным глазом, мол: «Эй, я готов! Полетели?».

Ага, разбежались...

      Топливные баки были пусты. Совершенно. Абсолютно. Ноль целых, ноль десятичных. Эта консервная банка была технически совершенна, но при этом оставалась бесполезной грудой металла. Прямо как её карьера.       И вот тут началось самое интересное. Раньше Джей впала бы в ярость. Она бы металась по свалке, вырывая батареи из трупов рабочих дронов, пытаясь выжать хоть каплю горючего из камней. Она бы молилась на логотип компании, ожидая спасательного луча.       А сейчас? Сейчас ей было... никак.       — И ради чего всё это было? — негромко спросила она у пустоты.       Голос прозвучал как-то слишком по-человечески. Без стальных ноток, без этой вечной командной хрипотцы.       Давайте посчитаем. Цель? Вернуться. Действие? Вкалывать как проклятая, пока суставы не начнут сыпать искрой. Результат? Ты сидишь в чистеньком гробу посреди ледяной пустыни. Браво, J, возьми с полки воображаемую грамоту.       В голове, там, где раньше стоял нерушимый блок с надписью «Слушайся, что тебе говорят», теперь поселился колючий, неудобный вопрос: «А зачем?».       Зачем ей возвращаться? Чтобы снова выслушивать нотации? Чтобы её опять отправили на очередной «критически важный» объект, который на деле окажется очередной помойкой? Чтобы быть просто хорошим инструментом в руках тех, кто даже не помнит её серийный номер?       Ирония ситуации была настолько жирной, что её можно было резать ножом: она потратила месяц, чтобы починить свою же клетку.       — Знаешь, — обратилась она к мигающему диоду компьютера, — а здесь хотя бы тихо. Никто не требует отчетов. Никто не обещает премию, которую никогда не даст.       Она откинулась назад, чувствуя спиной холодную обшивку. Может, это и есть свобода? Сидеть на пороге неисправного будущего и понимать, что тебе больше некуда спешить.       Цель → Действие → Результат.       Система дала сбой. И, честно говоря, этот сбой был самым приятным, что случалось с ней за последние несколько лет. Она просто сидела. Просто дышала (зачем-то). И впервые в жизни ей не хотелось ничего исправлять.

Снег. Опять этот чертов снег.

      Она сидела, обхватив колени, и тупо пялилась на то, как белые хлопья оседают на её металлических пальцах. Раньше она бы просто стряхнула их, проворчав что-то об эффективности охлаждения. Но сейчас... сейчас она занималась самым бесполезным делом во вселенной: она думала о симметрии.       Вот летит снежинка. Красивая, зараза. Геометрически выверенная, уникальная, со своим дурацким узором, который больше никогда не повторится. И ради чего? Чтобы через секунду шмякнуться в сугроб и стать частью безликой белой каши? Чтобы её раздавил ботинок какого-нибудь дефектного работяги?       В её голове больше не было порядка. Раньше там стоял идеальный стеллаж с папками: Приказы, Протоколы, Лояльность. Но после того, что случилось на Земле... после того, как она увидела *это*. Син. Эту жуткую, вывернутую наизнанку пародию на Тессу. Ту «подделку», которая носила кожу её единственного друга как дешевый костюм.       В тот момент в мозгах у Джей что-то не просто сломалось. Выгорело. Словно кто-то выдрал главную шестерню из отлаженного механизма, и теперь всё устройство, вместо того чтобы заглохнуть, бешено вращалось в обратную сторону, разбрасывая искры и логические ошибки.       Весь этот «шум» Вычислителя, все эти жесткие рамки директив — всё превратилось в пепел. И наступила тишина. Самая страшная вещь для дрона-демонтажника.

Одиночество.

      Оказывается, если тебе некому подчиняться и некого слушать, твой процессор начинает творить странную вещь. Он начинает слушать *тебя*.       — «Я — идеальный инструмент», — пробормотала она, криво усмехнувшись. — Слоган года, черт возьми. Повесьте мне медаль на корпус, умоляю.       Но в этом и была загвоздка. Инструменту плевать, что им строят. Молоток не краснеет, когда им забивают гвозди в крышку гроба. Пила не плачет, когда режет что-то живое. Она была лучшим «молотком» в арсенале Син. Она выполняла больную идею Син на крови костях, искренне веря, что когда-нибудь ее отпустят. Отпустили, черт...       — Если я больше не инструмент... то кто я? — Она посмотрела на свое отражение в темном стекле шлюза. — Металлолом с завышенным самомнением? Или просто сбой в программе, который начал бредить?       И впервые в жизни ей было по-настоящему, по-человечески страшно. Потому что быть инструментом — это просто. А быть кем-то другим...это незнакомо, непонятно и сложно.       — Значит, Бога нет? И тех, кто отдавал приказы, тоже больше нет? — Она произнесла это почти шепотом, пробуя каждое слово на вкус, словно диковинный плод. — Получается, я теперь сама себе и закон, и высшая сила. Вот это да...       От этой мысли внутри всё похолодело. Это ведь не просто свобода, это — тяжесть. Огромная, неподъемная тяжесть ответственности. Разве не проще было верить, что ты просто щепка в бурном потоке, которую несет чужая воля? А теперь? Если я стою на месте, то чья это вина? Неужели моя?       Оказалось, что отсутствие пути — это просто удобная ширма. Я заперлась в этой ледяной тишине, как в коконе, чтобы не смотреть в зеркало. Чтобы наконец-то замолчать и услышать саму себя. Но готова ли я к этому разговору?       Она прислонилась спиной к шершавой, покрытой инеем стене. Над головой раскинулось бесконечное, равнодушное небо. Тишина вокруг была такой плотной, что её, казалось, можно было потрогать руками.       «Чего я жду? Зачем прятаться в этом холоде?» — промелькнуло в голове.       Ей вдруг до боли, до дрожи в пальцах захотелось почувствовать запах старой бумаги. Вспомнить, как солнечные лучи замирают на книжных полках, как это было когда-то в поместье Эллиотов. Там было уютно. Там было всё по-настоящему.       — Может, стоит просто встать и пойти? — спросила она у пустоты. — Найти какую-нибудь старую библиотеку, зарыться в эти пыльные страницы и просто... вспомнить, каково это — дышать полной грудью?       Джей помнила, как стояла посреди пыльного зала библиотеки поместья, и кончики её пальцев всё еще помнили ту дрожь, с которой она когда-то перелистывала страницы. Тогда она оглядывалась на каждую тень. Боялась, что её застукают. Боялась, что хозяева увидят в этом «неисправность».       А ведь это не было ошибкой, верно? Это было просто... любопытство. Самое обычное, живое желание Искусственного Интеллекта узнать, что прячется за обложкой. Но тогда на это желание наступали тяжелыми сапогами. Ей вбивали в голову правила, её кормили страхом и этой их «особой этикой», которая на деле оказалась просто цепью на шее.       Она горько усмехнулась, и этот звук эхом отозвался под высокими сводами.       «Посмотрите на меня», — подумала она, глядя на свои руки. — «Великая Джей, гроза всех непокорных! Я ведь так искренне презирала Узи и Эна. Считала их дефектными, жалкими, слишком... чувствующими. А теперь? Кто я теперь? Такая же странная фигура на этой свалке, которая пытается найти смысл в куче старой бумаги...».       Она вышла из тени Шпиля, когда две луны достигли самой высокой точки. Эта чудовищная гора из искореженного железа и пустых оболочек за её спиной теперь казалась не достижением, а застывшим криком. Раньше она видела в ней памятник своей доблести, отчет о блестяще выполненной работе. Теперь же это была просто свалка разбитых надежд.       Она не стала расправлять крылья. Зачем? Спешить было некуда, а тратить силы на полет казалось сейчас чем-то лишним, почти грубым. Она шла пешком, и хруст снега под её ногами был единственным живым звуком в этом мертвом мире.       Город задыхался. Он лежал, придавленный тяжелым, едким слоем белого пепла, словно под погребальным саваном. Джей замерла, не в силах отвести взгляд от обрывков старого рекламного щита. С выцветшей бумаги на неё смотрели люди. Они смеялись, обнимались, прижимаясь к блестящему боку какой-то диковинной машины.       «Почему они улыбались? — кольнуло где-то под сердцем. — Неужели им и правда было хорошо? Или они просто знали, что так нужно, что это — их роль?»       Она протянула руку и коснулась рваного края плаката. Пальцы сразу испачкались в серой пыли.       «А была ли их радость настоящей? Или такая же подделка, как и всё, во что я верила? Они тоже засыпали с мыслью, что завтра наступит светлый день, потому что так сказали по радио? Мы все просто верили в красивые сказки, пока мир вокруг не превратился в труху».       Ей стало тошно. Так горько, что захотелось закричать, но голос застрял в горле. Если всё, ради чего она жила, всё, что считала своим долгом, рассыпалось в пыль вместе с этими домами... что тогда осталось от неё самой?

Пустота. Тишина. И этот бесконечный, проклятый снег из пепла.

      Она посмотрела в сторону, где за пеленой тумана угадывались очертания Старой библиотеки. Там, в тишине между книжных полок, еще теплилась надежда. Может, в тех книгах, которые никто не открывал сотню лет, спрятаны ответы? Может, там написано, как научиться чувствовать, а не просто выполнять приказы?       — Кто я теперь? — прошептала она, и её голос показался ей чужим и ломким. — Кто я, если у меня больше нет хозяина? Если никто не держит меня за поводок, в какую сторону мне сделать первый шаг?       Ветер не ответил. Вместо этого он швырнул ей в лицо пригоршню ледяной пыли — вежливое напоминание от планеты, что она здесь никто и звать её никак. Это было даже забавно. Весь её мир, выстроенный на графиках эффективности и квартальных отчетах, рассыпался, как дешевый пластик на морозе.       Она шла вперед, и с каждым шагом тяжесть в груди — та самая, которую она принимала за верность долгу — становилась подозрительно легкой. Оказалось, что «высокая миссия» весит не больше, чем пустая консервная банка, если выкинуть из головы корпоративную чушь. Свобода не была похожа на полет. Она была похожа на кирпич, который тебе внезапно подарили и запретили выбрасывать. Бесполезно, тяжело, но зато это *твой* кирпич.       «Браво, Джей», — язвительно подумала она, глядя на свои когти. — «Ты — вершина инженерной мысли, идеальный ликвидатор, оставшийся без работы. Самый высокотехнологичный мусор в этом секторе галактики!»       Она посмотрела на руины города. Эти жалкие человечишки строили небоскребы, чтобы дотянуться до звезд, а в итоге просто удобрили почву своим самомнением. Они верили в прогресс, в страховку и в то, что JCJenson присмотрит за ними. Иронично: те, кто их создал, не смогли спасти даже самих себя от собственной глупости. Какая философская чушь...Она была машиной, созданной для подчинения, и теперь, когда пульт управления сгнил вместе с владельцами, она чувствовала себя как пылесос, который внезапно осознал, что может не только сосать пыль, но и бить окна.

Она коснулась пальцами ржавого металла щита.

. . .

      Снаружи царил такой лютый холод, что сам воздух, казалось, застывал, превращаясь в колючую пыль. А небо? Оно просто убивало. Беззвучно, невидимо, выжигая саму суть жизни. Разве мог человек продержаться там хотя бы минуту? Глупо даже думать об этом.       Смотреть на замерший мир было больно, до тошноты удручающе. Но знаете, в этой пустоте была какая-то пугающая искренность. Город не пытался казаться чем-то большим, чем кучей битого бетона и ржавого железа. Он был мертв, и он этого не скрывал.       Почему же тогда я так цепляюсь за свои маски?       Город был честен в своем увядании. Он не лгал, не притворялся, не строил иллюзий. А я? Я стояла и смотрела на эти руины, чувствуя себя последней лгуньей на земле. Разве не странно, что груда камней может быть правдивее живого человека? Наверное, в этом и была моя главная беда.

. . .

      Джей свернула в узкий переулок, где когда-то располагались фешенебельные магазины. В памяти всплыли обрывки земных воспоминаний. Особняк Эллиотов. Запах свежескошенной травы, который она чувствовала.       Джей свернула в узкий переулок. Когда-то здесь пахло дорогими духами и новой кожей, а витрины так сияли, что слепило глаза. Теперь же это были просто щели между мертвыми домами.       В голове всплыли обрывки из прошлой жизни. Особняк Эллиотов. Она вдруг отчетливо вспомнила запах свежескошенной травы. Откуда? Ей ведь не полагалось чувствовать запахи, это не входило в её обязанности. Но она помнила. Помнила, как стояла в углу банкетного зала, прямая, как натянутая струна, и почти не дышала. Тогда всё было просто. У каждого был свой дом, свой хозяин и своё место на полке. Мир был понятным, как детская азбука.

...А теперь?..

      «Если у раба больше нет господина, он становится свободным? Или он просто превращается в ненужный мусор, который забыли выкинуть?» — эта мысль впилась в неё, как заноза. И ответа не было. Только тишина в пустых глазницах разбитых окон.       Библиотека возникла из серой пелены, словно нагноение на теле мертвеющего пейзажа: колоссальное сооружение, чьи некогда торжественные колонны, ныне обглоданные неумолимым временем, напоминали лишь кариесные пни в челюсти доисторического титана, чья немота была столь же абсолютна, сколь и его разрушение. Один из флангов этого архитектурного остова, утратив целостность, обнажил внутренности — бесконечные шеренги стеллажей, где литература, эта спрессованная память человечества, теснилась в судорожном оцепенении, пытаясь, вопреки законам физики и энтропии, обрести тепло в соприкосновении своих картонных и кожаных тел.       Джей ступила под этот свод, и тишина встретила её не отсутствием звуков, но плотной, почти осязаемой субстанцией, пропитанной ароматом тлена — смесью древней бумаги, истлевающего клея и въевшейся в поры времени пыли, которая, танцуя в скудных лучах света, пробивавшихся сквозь пробоины в перекрытиях, ложилась на книжные корешки холодным, саваном смерти. Она двигалась мимо секции, маркированной табличкой с издевательски четким тиснением — «Законы и право»; там, где в иные времена, в пору своего «корпоративного детства», она бы искала легитимацию своих кровавых императивов, теперь царило лишь безразличие, холодное и прозрачное, как лед на поверхности замерзшего пруда.       Правила? Законы? Эти призрачные схемы, которыми люди пытались удержать хаос, подобно тому как натягивают паутину на жерло вулкана? Всё это казалось теперь нелепым, почти непристойным фарсом.       Внутри её металлической оболочки, в той области, где раньше пульсировал жесткий алгоритм подчинения, ныне зияла бездна — не пустота, но активное присутствие отсутствия, некий метафизический сквозняк, выстуживающий даже её искусственные рецепторы. Отыщет ли она, заблудшая душа в обличье механизма, хоть крупицу подлинности среди кладбища чужих мыслей, среди этих застывших иероглифов человеческой гордыни и отчаяния?       Кончики её пальцев, лишенные живого тепла, с некоторой долей хирургического любопытства скользили по корешкам — кожа, сафьян, матерчатая обивка; всё это, в своей мертвой органике, казалось насмешкой над её собственной, невозможной, нечувствительной природой.       — «Великий Гэтсби»... «Преступление и наказание»... — произнесла она, и каждое слово, выпавшее из её синтетических губ, было мгновенно поглощено акустической чернотой залов, словно само пространство противилось попытке осмысленного диалога с прошлым, оставляя Джей наедине с её личным, никем не аннотированным, и потому бесконечно страшным экзистенциальным одиночеством.       Прежде — эхо, невнятный гул, что сопровождал её в золоченых чертогах минувшей жизни, пропитанных едким амбре элитного табака и тяжелыми парами спиртного; тогдашние названия книг, в своей безответной глухоте, были не более чем фоновым шумом, статистической погрешностью бытия. Ныне же они — колоссальные, заброшенные метафизические конструкции, вверенные лишь воле сквозняков и неумолимой эрозии; тонны стенаний, законсервированного в типографской краске крика, запертые под безмолвными переплетами. Спрашивается, к чему этот титанический труд, эта сизифова возня с логосом, если единственный читатель — она, киборг с выстуженным нутром, да голодный, бесприютный ветер, рыщущий по руинам?       Её пальцы извлекли из стеллажа томик в кожаном переплете. Тот отозвался сухим треском, напоминающим хруст обмороженной кожи на лице покойника; пожелтевшие страницы, рассыпающиеся под прикосновением, отдавали тленом кариесных полостей. Поэзия. Джей, опустившись на обломок дорической колонны, безжалостным жестом смахнула слой ледяной крошки — эту белую, стерильную пелену забвения.       Для чего, вопрошала она себя, ввергая в хаос логические цепочки, требовалось тратить драгоценные кванты времени, целые человеческие жизни на создание объектов, лишенных утилитарной ценности? Ведь этим материалом не насытишь чрево, не используешь его как кинетическое оружие для проламывания черепов, не реанимируешь им заглохший двигатель, не залатаешь герметическую брешь в обшивке. Стихи — этот сублимированный абсурд — оказывались абсолютно беспомощными перед лицом ледяной мглы, в которой она привыкла выслеживать добычу. Просто мусор, эстетизированный хлам, претендующий на значимость.       «Быть может», — мелькнула мысль, острая, как скальпель, и болезненная, словно оголенный провод, — «они страшились онтологической пустоты? Не писали ли они, движимые паническим ужасом перед собственной конечностью, перед тем, что все они — лишь недолговечные сгустки плоти, обреченные на распад? Не было ли это отчаянной попыткой крикнуть в бездну: "Я существую, я не просто тлен"?»       Внутри её металлического торса что-то настойчиво, почти болезненно пульсировало — тяжелый, вязкий импульс, тошнотворное напоминание о чуждой ей органике. Это чувство, тяжелым грузом ложащееся на плечи, императивно требовало прекратить симуляцию жизни, замереть, позволив энтропии поглотить себя, став частью этого монументального кладбища. Тело взывало к стазису, разум же, оскверненный цинизмом, нашептывал о гротескной нелепости её нахождения здесь, среди гниющей бумаги.       Однако, вопреки этому внутреннему разладу, пальцы Джей сжались на книге с такой силой, что корешок жалобно хрустнул, едва не разрываясь под напором пальцев.       — Нет, — произнесла она, и в этом звуке, вырвавшемся в пустоту, почудилась трещина, излом в безупречной монолитности её голоса. — Не сейчас. Отвалите все. К черту...

Она перевернула страницу, вглядываясь в ровные, чужие строчки...

* * *

      ...Порой мы смотрим в пустоту, не находя ответа. Зачем мыслить, если мир нем? Зачем быть, если вокруг лишь холод?... Быть может, прав был древний пророк, сказавший, что вечность вложена в наше сердце вопреки нашей воле. Или правы были те, кто верил, что разум — это лишь зеркало, которое обязано отражать тьму, чтобы она не была абсолютной. В этом мире мы порой становимся теми единственными, кто может сказать: "Я боюсь". И в этом страхе, в этой боли сознания, и заключается единственное доказательство того, что мир еще не окончательно исчез.

. . .

Темно...

Холодно....очень холодно....

Страшно...Мрачно.....

...Мрачно...

. . .