шаг до тебя

Вика продолжает посреди квартиры разгромленной стоять, среди осколков стекла и разорванных фотографий. Сама до конца не понимает, почему не отталкивает. Не понимает, почему не уходит. Почему вместо этого остается рядом, гладя брюнетку и в собственных слезах утопая. А Адель рыдать продолжает, впиваясь ногтями в спину девушки, красные отметины на спине оставляя. Вика стоит неподвижно, только ладонь по волосам вьющимся скользит. И в квартире впервые за вечер становится тихо. Так же тихо, как было однажды летом. Тогда воздух был особенным, взгляды были другие и прикосновения болью не отзывались. Воспоминания мертвым грузом на плечи ложатся, забиваются под кожу, в раны открытые, на легких оседают, хуже табачного дыма. И только редкое стеклянное покалывание напоминает, что на дворе давно наступила осень. Адель первая хватку свою ослабляет. Ниже соскальзывает, лбом в плечо Николаевой утыкаясь. Потому что сил больше нет. Потому что злость выгорела, оставив после себя пустоту. Разговоры не находятся. Кажется, если заговорят, все начнется сначала. Кажется, если хоть одно слово в стенах этих сказано будет, все вспомнится. Ведь Адель Шайбакова впервые за эту неделю чувствует что-то другое, похожее на стыд. Чувство, которое казалось раньше незнакомым. И намного проще промолчать, в панцире закрыться, лишь бы не разговаривать. Потому что разговор снова может что-то плохое разбудить. Ее тело трясется в руках чужих, по спине холодные капельки пота стекают. Перед глазами пелена белая, над губой испарина и сердце колотится сильнее обычного. Ей странно и хочется скрыться от глаз чужих. А еще Вику из объятий не отпускать, будто та единственное, что сейчас может помочь. Николаева наконец из хватки медленно вырывается, телесного контакта не разрывая. Вспотевшие холодные ладони в руки свои берет, в сторону дивана тянет, перешагивая через разбитые тарелки и куски стула. Адель подчиняется и не сопротивляется, не веря в то, что все это было в реальности. Кажется, что кошмар, от которого она вот-вот скоро проснется. Она же не могла так с Викой поступить? Не могла? Вместе на диван опускаются, среди вещей разбросанных. Постельное белье валяется где-то в углу, на мягкой обивке куча осколков мелких, но им плевать давно. Вика машинально стеклянные крошки с дивана стряхивает, закусывая губу от боли, когда те неприятно в кожу впиваются. А Адель не смотрит. Глаза закрыты, ресницы мокрые. Только ближе прижимается, почти болезненно, стараясь хоть немного согреться. Поверить в то, что все это реальность. Что Вика рядом и не ушла. Что не испортила все окончательно. Руки сами спину чужую находят. Пальцы за ткань цепляются, достаточно для того, чтобы поверить в то, что она настоящая. Тишина частью комнаты становится. Крик больше по стенам не ударяется, звон больше уши не закладывает, плач больше не звучит. Только дыхание, почти расслабленное. За окном темнеть начинает. В комнате холоднее становится из-за форточки открытой. Полумрак вещи разбросанные скрывает, осколки стекла и разорванные фотографии. Скрывает все, что было до. Адель время от времени во сне дергается, лежа с глазами открытыми. Пальцы кисть чужую сжимают, ведь если отпустит, та испариться может. Дышит в грудную клетку, дыханием ключицу обжигает. В комок свернувшись, как слабый котенок, которого только что с улицы подобрали. Иногда от неожиданного приступа боли жмурится. От зеркала недавно разбитого, от стены недавно ударенной, от квартиры пару часов назад разгромленной. Кровь мажет диван, навсегда пятнами в ткани оставаясь, как воспоминание, которое больше не стереть. Одежда мокрая и грязная, к телу прилипает. Холодная, заставляющая дрожать от сквозняка. Потому каждый раз еще ближе к брюнетке прижимается, ища родное что-то, давно утерянное. А Вика неподвижно лежит, глядя в темноту. Слишком близко и слишком знакомо. Но ненависть не делась никуда, просто устала и решила на время отступить. Уже завтра, с первыми лучами солнца снова вернется, глядя на квартиру разрушенную и на лицо знакомое. Лицо, которое в эту секунду сродни ниточке, ведущей обратно. Когда ночь квартиру окончательно накрывает, Адель первая засыпает. Дыхание ровным становится, организм не выдерживает больше, а пальцы продолжают тело чужое в своих тисках сжимать, не отпуская. Вика еще долго не спит. Чужое дыхание слушает, холод на ладони чувствует. А еще чувствует, как внутри все еще болит, без надежды вернуться. Все равно не отстраняется. Ближе к утру веки тяжелыми становятся, мысли растворяются, только усталость оставляя. Николаева глаза закрывает, все еще слушая чужое дыхание. В обнимку засыпают, среди осколков разрушенной квартиры. Среди ненависти, что стены насквозь пропитала. И впервые за долгое время ночь стала тише. *** Утро встречает темнотой, холодом и ознобом. Вика глаза приоткрывает, ощущая тяжесть в голове, в теле, везде. Перед глазами тут же разгром появляется, где вещи разбросаны, стекла валяются, фотографии порваны и шторы перетоптаны. Голову назад поворачивает, встречаясь с телом спящим, иногда дергающимся и сопящим. У той по щекам слезы текут, словно вместо сна она вновь вчерашний день злополучный проживает. От холода дрожит, сжимая одеяло в кулаках и носом шмыгает. Воспоминания прошлого вечера сами Николаеву находят. В сердце отзываются, за душу хватают, на самое дно тянут, кидая в раскаленную лаву. Ноги пол холодный ощущают, крошки стекла и сквозняк, недавно пришедший. Взгляд в сторону окна кидает, а там небо серое, солнца не видно и дождь барабанит. Первые листья желтые стучатся, на подоконнике остаются, во власти паутины, давно сплетенной. Вика вздыхает протяжно, за голову хватается, стараясь боль успокоить. Слишком часто плачет последнее время, слишком много кричит от боли, слишком рано просыпается. Потому что сон теперь на муку похож, где один и тот же сценарий проигрывается. Крыша, пара глаз разноцветных и толчок в пропасть. Мысли отгоняет, с кровати встает, тут же на поиски швабры и веника направляется. В комнату возвращается, через обломки мебели переступая. Рядом с собой все необходимое ставит, еще раз взглядом стреляет. Там она, клубком свернувшись, наполовину пледом накрыта. Волосы растрепаны, в разные стороны торчат, сальные и мокрые. Лицо бледное, глаза опухшие, губы дрожат. На щеках новые соленые дорожки появляются, которые даже во сне делают Адель сломанной и потерянной. Веник по полу медленно скользит, стекло под ногами шуршит, в кучки собираясь. — Ты здесь? — голос хриплый тишину нарушает, заставляет Николаеву вздрогнуть от неожиданности, совок из рук выронить. Адель на локтях приподнимается, щурится, стараясь глаза слипшиеся открыть, продолжает от холода подрагивать, смотрит куда-то в пустоту. — Сейчас уйду, — спокойно, без эмоций. Потому что ничего обратно уже не собрать. — Зачем? — все еще в бреду странном. — Я сама все уберу. Но Вика не отвечает, от обиды возможной, которая навсегда с ней останется. Губы поджимает, продолжает стекло собирать. Слишком много грязи, слишком много следов, которые хочется стереть. Кажется, если убрать остатки ночи, все станет по-другому. Как раньше, наверное. — Зачем ты осталась? — не унимается, на край кровати садится, осматривая погром. — Почему не ушла? — Потому что хотела, — немногословно. — Ты должна была уйти, — твердо. — Я сделала все для того, чтобы ты ушла, — замечает, как Вика швабру на место ставит, в сторону выхода идет. — Подожди. — Что еще? — раздраженно, вспоминая, как сильно ненавидит. — Я не хочу, чтобы ты уходила, — паузу делает. — Сегодня, — подмечает. Потому что сегодня выходной, потому что сегодня можно, потому что в груди что-то странное щемит. Адель с кровати встает, вперед идет, раскидывая стопой мусор в разные стороны. Ближе подходит, напротив оказывается. В глаза карие вглядывается, сквозь пелену слез остаточных. И кажется, словно ничего не было. Словно за окном не дождь и не небо голубое. Сошла с ума. А Николаева на месте стоит, не двигается, как загнанная в угол добыча. Видимо, действительно не больше чем трофей, который сам в лапы к хищнику устремляется. — Вика, — имя чужое выдыхает, боится лишний шаг сделать. — Пожалуйста, только сегодня. — А завтра снова друг друга ненавидим? — усмехается. — Я и сейчас тебя ненавижу, — умоляюще смотрит. — Но я не хочу оставаться одна. Не сегодня. — Позвони Саше, Адель, — смелости набирается, словам своим не верит. — Я не хочу быть твоим трофеем, особенно после вчерашнего. — Ждешь извинений? — в глаза заглядывает, правду ищет, но находит только безразличие. — Ты же знаешь, что их не будет. — Знаю, — будто очевидные вещи повторяет. Шайбакова шаг вперед делает, с грудной клеткой чужой соприкасаясь. Руками талию обхватывает, голову на плечо кладет. Обнимает, как в последний раз, каждой секундой наслаждаясь. Тело мурашками покрывается, содрогается. — У тебя температура, — как факт Вика произносит, все еще не двигаясь с места, тело чужое руками не обхватывая. — Похуй, — глаза прикрывает, старый-добрый аромат тела девушки вдыхая. Каждый момент запоминая. — Не похуй, — парирует. — Ты заболела, ложись обратно в кровать. — Нет, — твердо. — Если я отпущу тебя, ты уйдешь. И Вика замолкает, потому что знает, что Адель права. Вздыхает протяжно, а после руки тонкие обхватывает, брюнетку от себя отлепляет, в глаза заглядывает. А там ненависть к себе вперемешку со слабостью. Слабость, которая не свойственна той. А еще глаза красные, губы синие, кожа бледная, как у трупа. Николаева гордость свою сглатывает, выдыхает протяжно, девушку за руку беря и в сторону кровати таща. Лечь заставляет, старым пледом накрывает, руку вырвать свою пытается. — Нет, — Адель кисть сжимает мертвой хваткой, глаза прикрывает. — Я никуда не уйду, обещаю, просто ляг на диван, — рядом садится, ноги чужие двигая чуть дальше от себя. Руку холодную отпускает, лоб трогает. Кожа ладонь тут же обжигает, отчего Вика губы поджимает, выдыхая тихо. Адель тем временем лежит неподвижно, только пальцы время от времени сжимаются, словно та пытается нить последнюю ухватить. Ресницы дрожат, дыхание неровное, с губ непонятный шепот вырывается. — Я умерла, наконец-то, — Шайбакова усмехается, губы сухие облизывая. — И все из-за блядских... Замолкает. Голову чуть в сторону отворачивает, плед ногой пихает, тут же от холода вздрагивает и в комок сворачивается. — Хватит вести себя как тряпка, Шайбакова, — с дивана встает. В ответ смех хриплый получает, надорванный и грубый. — Это ты меня такой сделала, Вика, — шепотом себе под нос, глаза не открывая. — Не надо было нам начинать. — Да, наверное, ты права. Брюнетка на кухню идет, переступая через беспорядок вчерашний. За спиной скулеж слышит, не оборачивается. Кран открывает, тряпку хватает, намачивает и отжимает небрежно. А после обратно возвращается, рядом садится, холодную тряпку на лоб кладет. Адель глаз не открывает, но пальцы сами по себе руку чужую находят. Сжимают слабо, не так резко, как обычно. Вика кисть не выдергивает, на мгновение дышать перестает, глядя на лицо перед собой. На эти губы, от холода посиневшие. На ресницы, мокрые от капелек слез. На щеки, где второй день подряд слезы покоятся. И снова внутри неприятно тянет. Чувство, что ошибку снова делает. Все равно продолжая. — Ты здесь? — Адель глаза приоткрывает, смотрит мутно, до конца не понимая, где находится. — Ляг со мной, пожалуйста, — губы двигаются медленно, едва открываясь. — Как будто сейчас лето, хотя бы сегодня. А завтра можешь снова ненавидеть друг друга. И Вика поддается. Вздыхает, отодвигая плед в сторону. Рядом садится, спиной в подушку уперевшись. Адель в одно мгновение к брюнетке ближе прижимается, руками талию обхватывает, голову на грудь кладет. Дрожать продолжает, иногда всхлипывает, тело чужое в хватке сжимать. Шайбакова вдруг воздух резко втягивает, словно захлебнулась. Губы приоткрываются, из горла хрип вырывается, похожий на шепот. — Вика, где ты? Почему ты ушла? — глаза пустые и стеклянные. — Адель, — осторожно. — Я здесь, мы обе дома. Просто попробуй уснуть, хорошо? — Почему она не может меня простить? И Николаева глаза закрывает, губу закусывает, стараясь эмоциям не поддаться. Снова о Саше. Всегда о ней. — Это я всегда во всем виновата. Всегда все порчу, — голова беспокойно на груди мотается, волосы ко лбу липнут. — Прости меня. Мы не должны были знакомиться тогда, это я во всем виновата. И Вика замирает, потому что понимает. Понимает, что слова те ей были сказаны. Понимает, что чувство странное в груди собирается медленно, растапливая лед толстый на сердце. Она руки в чужие волосы запускает, голову назад откидывает. Глаза прикрывает, губы прикусывает, стараясь слезы, в горле собирающиеся, подавить. Не получается. Первая дорожка соленая тут же на щеке появляется, по шее стекает, на ключицу капая. Грудь содрогается, из-за чего Николаева рот рукой прикрывает, дабы не сорваться. Глаза сильно зажмуривает, голову в сторону отворачивает. Себя ненавидит. За слабость ненавидит. За то, что чувствует. За то, что не отталкивает. За то, что терпеть готова. За то, что о себе не думает. За все ненавидит. — Ты плачешь? — тихо, стараясь голову поднять. — Из-за меня? — Нет, — врать старается, но выходит паршиво. — Это пора заканчивать, Адель. Так больше не может продолжаться, мы обе не железные. Нас обеих губит, понимаешь? Пора сделать вид, что ничего не было, что мы не знакомы. Никогда не были. Лето закончилось давно, так ведь? — Я пытаюсь забыть, — сильнее прижимаясь, носом в футболку утыкаясь. — Что мне сделать? — умоляюще почти, слез больше не скрывая. — Поцелуй меня. — Что? — выдыхает протяжно, а тело само вперед поддается. — Тогда в школе ты сказала мне, что я боюсь. Боюсь, что не смогу сдержать себя, если ты поцелуешь меня. Я должна знать, — голову поднимает, сквозь пелену белую заглядывая в глаза. И Вика смотрит долго, слишком долго, стараясь взгляда на губы не опускать. — У тебя температура, — голос ломается. — Завтра будешь жалеть. Ты вообще понимаешь, что говоришь? — Понимаю, — хрипло. — Лучше, чем когда-либо. Адель ближе тянется, дыханием горячим кожу обжигая. Губы пересохшие, взгляд мутный. — Ты же сама говорила, — продолжает тихо, взгляд от губ чужих не отдирая. — Что ты влияешь на меня, я должна убедиться. Если это так, то... — замолкает. — При любом итоге я исчезну из твоей жизни, раз и навсегда. — Я много чего говорила, — устало. — Это ничего не меняет. — Меняет, — упрямо. — Для меня меняет. Пальцы Адель за край футболки цепляются, сжимают ткань, словно пытается за последнее ухватиться. Словно еще не все в ней потеряно. Словно она все не разрушила. — Поцелуй меня, — снова шепчет. — Умоляю. Сама. Один раз. И все. — Адель, ты же сама знаешь, чем это закончится, — умоляет в ответ. — Оно снова повторится. Я снова поверю, ты снова предашь. Шайбакова глаза закрывает, вздыхает глубоко, стараясь странное чувство унять, похожее на бабочек. — Мне плевать. — Тебе всегда плевать, — с горечью Вика выдыхает. — Пока не становится поздно. — Поздно уже стало, — шепчет. — Ты не должна была приходить. Не должна была оставаться. Не должна была вообще... знать меня. — Перестань, — говорит, а рука сама по себе в волосы короткие впивается, гладит осторожно, будто спугнуть боится. И Адель принимает. Смотрит разочарованно вперед, старается дыхание нормализовать, руки сжимает до боли в ладонях, а из глаз слезы течь начинают. — Нет, — качает головой. — Я все испортила, окончательно испортила. Ты ненавидишь меня, я ненавижу тебя. Думаешь, все бы изменилось, учились бы мы в разных школах? — горько. Пальцы осторожно скользят по щеке чужой. Слезы горькие вытирают, от чего Вика в очередной раз всхлипывает, не в силах больше держаться. Это режет во сто раз сильнее, чем гнев. Не так больно было тогда, в столовой, тогда в туалете. Потому что ненавидеть намного проще, чем любить. — И что теперь? Думаешь, один поцелуй что-то исправит? — Нет, — честно. — Ничего не исправит. Я просто хочу знать, что не сошла с ума. Что все было по-настоящему. Что я ничего себе не придумала. Что ты тоже можешь влиять на меня. — Если я тебя поцелую... — медленно отвечает, каждое слово выдавливая из себя через силу. — Если вдруг я тебя сейчас поцелую... все станет хуже. — Хуже уже не может быть, — тихо Адель отвечает. — Ты же потом снова будешь меня ненавидеть, — рука сама по себе по волосам скользит. Вика ближе поддается, руками шею обхватывает, миллиметры сокровенные между лицами сохраняя. Слышит, как сердце чужое бешено стучит, видит, как слезы по щекам медленно стихают. — Уже ненавижу, — не двигаясь, лишнего не позволяя. — И тебя. И себя. Вика еще секунду на девушку смотрит. Последняя секунда, когда еще отступить можно. Но не уходит. Медленно вперед наклоняется, лбом чужого лба касается. Тихо, почти не слышно, воздух втягивает. Пальцы по коже медленно скользят, будто Вика больно боится сделать. Будто трогает что-то хрупкое, способное от этого прикосновения рассыпаться. Адель вздрагивает, но не отстраняется. Только губы сжимает, пытаясь внутри удержать то, что наружу просится. Взгляд внизу всегда, на губах чужих. Хочется схватить, к себе прижать, ситуацией завладеть. Но продолжает не двигаться, саму себя наказывает. Вика медленно пальцами по волосам проводит, мокрые пряди со лба убирая. Скользит по виску, по скуле, по челюсти. Ждет, когда та отвергнет. Ждет, когда та сорвется, все в свои руки возьмет. Потому что для брюнетки это странно. Странно быть главной. Странной ситуацией владеть. Странно все себе позволять. А после губы мягкие своими накрывает. Медленно, едва касаясь и боясь раствориться. Адель замирает на мгновение, не верит, что все это на самом деле происходит. Вика осторожно целует. Медленно языком по нижней губе проходит, оттягивает назад, получая едва слышный стон. Вновь сминает, руками шею чужую исследуя и узоры вырисовывая. Ближе поддается, к телу напряженному прижимается. И в этот момент у Шайбаковой внутри все ломается. Хочется ближе прижать, вцепиться, никогда не отпускать. Хочется провести ладонями по спине, по волосам, по шее. Но не двигается, все Вике позволяя. А та осторожно рукой по затылку проводит, волосы назад оттягивает, пальцами щеки обхватывает, на себя девушку тянет. И Адель поддается, потому что противостоять не может. Вика на кровать ложится, лицо чужое из рук не выпуская, поцелуй углубляет, не резко и не жадно. По-свойски. Чувствует, как простыня под ними натягивается, понимая, что Шайбакова сильной хваткой в ткань вцепилась, сжала до невозможного, дабы не сорваться. Губы по губам скользят неровно. Вика уголка губ касается, обратно возвращается, снова прижимается, задерживается дольше обычного. Кусает за нижнюю, тут же кровь зализывая. Мажет по подбородку, на шею спускаясь, власть чувствуя. Слишком далеко заходит. Губы шею чужую исследуют, мокрую дорожку по ключице оставляют. Руки на плечах покоятся, где каждая мышца напряжена до предела. Переводит на лицо, медленно пальцем большим остатки слезы стирая. — Не двигайся... — шепчет еле слышно, прямо в губы. Целовать продолжает, медленно и долго. А Адель внутри тем временем сгорает. Каждый нерв к ней тянет, требует больше. Пальцы от желания сводит. Обнять, прижать, удержать. Но продолжает не двигаться. Позволяет Вике вести. Позволяет ей трогать. Позволяет ей решать. От каждого прикосновения вздрагивает. Терпит, принимает и желает. А спустя время Вика отстраняется, последний раз чужие губы спиная. Руки все еще на шее покоятся, все еще ведет. — Ты была права, — хрипло Адель шепчет, почти без голоса. — Я так хочу дотронуться до тебя... но не могу. Пауза. Длиннее обычного. — Почему не можешь? — Потому что не заслужила, — медленно головой качает. — После всего не заслуживаю касаться тебя. И от этих слов Вике еще больнее становится. Снова наклоняет ближе, снова касается губ, но мягче, осторожнее, почти утешающе. — Ты, блять, была права, — сквозь слезы Шайбакова шепчет, прямо в поцелуй. — Во всем была права... — В чем? — с дрожью в голосе, стараясь не начать плакать от боли. — В том, что ты влияешь на меня, — голос срывается. — В миллион раз сильнее, чем я на тебя. Я просто слабачка, которая не может держать себя в руках от одного только твоего прикосновения. Я жалкая. — Тогда я тоже жалкая. — Видишь, что ты со мной делаешь? — шепчет сбито, головой вперед тянется, словно как всегда мало. — Я все испорчу, если буду рядом. — Уже испортила, — тихо, губами прижимаясь снова. — Ты должна ненавидеть меня, Вика, — не сопротивляясь. — Я все сделала для этого. Чтобы было легче, что ты сама ушла. Это правильно. Николаева сглатывает, большим пальцем нижнюю губу чужую оттягивает, на нервах играя. — Тогда зачем ты меня держишь? — Потому что если отпущу, ты правда уйдешь. — Ты же знаешь, что я все равно останусь. Даже если ты снова сделаешь мне больно, — замолкает. — Ты тоже тогда была права. У меня блядский синдром спасателя. — Надо было тебя отпустить тогда летом. — Адель, — тихо. — Пожалуйста, — тянет. — Я хочу, чтобы ты касалась меня. — Не могу, — честно выдает. — Потому что если позволю, могу не остановиться. — А я и не хочу, чтобы ты останавливалась. — Вика... — сжимая кулаки до боли. — Ты все еще ненавидишь меня, да? — Да, — выдыхая прямо в губы. — И буду ненавидеть, пока ты не дотронешься до меня. И впервые за это утро Адель соглашается. Руками талию чужую обхватывает, руки под футболку скользят. Пальцами по ребрам проходит, гладит, вызывая мурашки. Тянется вперед, к губам манящим, своими накрывает сладко и горько одновременно. Чувствует соль во рту, слезы губами размазывает. — Вот видишь, — сдавленно Николаева шепчет. — Я тоже тебе все позволяю.