шаг до тебя

Впервые за это утро Адель соглашается. Руками талию чужую обхватывает, руки под футболку скользят. Пальцами по ребрам проходит, гладит, вызывая мурашки. Тянется вперед, к губам манящим, своими накрывает сладко и горько одновременно. Чувствует соль во рту, слезы губами размазывает. — Вот видишь, — сдавленно Николаева шепчет. — Я тоже тебе все позволяю. А руки тем временем по телу скользить продолжают, холодные кончики пальцев касаются татуировок заживших, обводят линии, слегка надавливают на кости выпирающие. Вика вздрагивает едва заметно. По телу мурашки пробегают, она взгляда не отводит, вперед смотрит и ждет того, что дальше ждать может. Адель тем временем от губ всего на мгновение отрывается, дышит тяжело, почти болезненно. — Почему… — голос срывается и хриплым становится. — Почему ты все еще позволяешь? После всего, что… Договорить не успевает. Вика медленно ладонью по затылку проводит, в волосы зарывается, перебирая пряди и пытаясь прежде всего себя успокоить. — Я всегда позволяла, — тихо отвечает. — Я же слабая, помнишь? Адель с болью усмехается, губу нижнюю до крови закусив. Пальцы на боку на мгновение замирают, сжимают чуть сильнее, кожу оттягивая. Словно за слова сказанные наказывает. Словно считает, что только она сама может Николаеву слабой называть. Снова к губам манящим тянется, мажет умело и слабо, будто границы проверяет. Пальцы Вики по щеке чужой скользят, на шею опускаются, обхватывают горло. Ближе тянется, к ключице припадая и мокрую дорожку из поцелуев оставляя. И Адель вдруг замирает. Руки под футболкой останавливаются, ладони на талию ложатся, обхватывают, не двигаются больше. — Мне страшно, — вдруг Шайбакова выдыхает. — Чего? — удивленно смотрит, ушам своим не веря. — Того, что мне хорошо с тобой, — глаза на мгновение закрывает. — Ты же не думаешь, что в нашей жизни что-то изменится? Послезавтра, в школе, все будет так же, как и обычно, а возможно даже хуже. — Потому что для тебя важнее мнение других больше, чем ты сама, — Вика мысль заканчивает, а после ладони на щеки чужие переводит, лицо к себе тянет, в паре миллиметров останавливая. — Я знаю, Адель. Можно было и не напоминать. — Возможно, дальше будет только хуже, — не останавливается, повторяет, пытаясь отвергнуть. — Возможно, я всегда буду использовать тебя, просто потому что мне так хочется. — Будет хуже, — подтверждая. — Ты же знаешь. Адель медленно брюнетку в диван впечатывает, кистями в наволочку упирается, припадая к губам сладким, от поцелуев опухшим. Ткань под собой сжимает, поцелуй углубляет, всем телом наваливается, сдавливая в хватке мертвой. А Вика вздрагивает от касания каждого, пальцы сами плечи находят, ногтями впиваются, оставляя отметины красные. — Ты дрожишь… — сквозь очередной поцелуй Николаева шепчет, чувствуя, как тело над ней содрогается. — Потому что я боюсь сделать больно, — отвечает хрипло. — И все равно хочу. — Себе или мне? — усмехается. — Адель, мне плевать. Во мне давно нет ничего живого. Пусть завтра ты сбросишь меня с крыши или выльешь на меня еще одну тарелку супа… мне все равно. Потому что я все равно буду знать, что ты страдала. В конечном итоге мы обе выяснили, что я тоже имею над тобой власть. — И что от этого меняется? — Я буду знать, что тебе тоже больно, — плечами пожимает. — Считай все, что сейчас происходит, твоим наказанием. — Думаешь, меня подобным можно наказать? — Ну, ты же будешь ненавидеть себя завтра? — вновь усмехается. — А мне этого больше, чем достаточно. — Так вот зачем ты это делаешь, — улыбается едко, как тогда, выкуривая сигарету назло. — Хочется, чтобы я ненавидела себя больше, чем тебя? — Ты уже ненавидишь себя больше, — не унимается. — Поэтому будь добра, утоли свой грех, и мы снова разбежимся по разным квартирам. И Адель несколько раз повторять не нужно. Она ладонью медленно по позвоночнику ведет, пальцами футболку хватая, вверх поднимает, оголяя кожу. Вика выдыхает протяжно, почти взвывает, когда холодные кончики пальцев кожи касаются. Машинально руки вверх поднимает, позволяя элемент одежды с себя снять, оставаясь в одном топе спортивном. Смотрит с вызовом, словно это не больше, чем просто игра. Игра, в которой выигравших не будет. Адель носом в грудь утыкается, вдыхая запах знакомый. До боли, до ломоты где-то внутри. А Николаева от желания глаза закрывает, в пояснице выгибается, вперед устремляясь. — Пахнешь так же, как и летом, — шепотом, на ухо, за мочку кусая. — Не говори про лето… — со стоном Вика выдыхает, жадно воздух в легкие набирая. А сама только ближе тянется, словно Адель Шайбакова наркотик. Или сигарета, запретная, но такая манящая. Поцелуи глубже и грязнее становятся. Они в танце извиваются, руки самовольно по телам горячим блуждают, до самых интимных мест дотрагиваются. Все друг другу позволяют. Вика тихо в плечо выдыхает, когда чувствует, как руки бедра сжимают ее, отпускают тут же. — Ты слишком осторожная, — шепотом, пытаясь снять футболку с тела брюнетки. — Это потому что ты попросила не делать тебе больно, — усмехается, руки вверх поднимает, помогая с футболкой расправиться. — Ты всегда делаешь мне больно, — на себя тянет. — Даже просто находясь рядом. Сильнее прижимается, беря все в руки свои. Губами к шее припадает, оставляя отметку синеватую, воздуха больше всасывает, отпускает, рану зализывая. Улыбается, чувствуя, как тело Адель напрягается до невозможного. Еще пару засосов рядом оставляет, всю злость в них направляет, как наказание за поведение плохое. — Все равно завтра сделаешь вид, что меня нет, — говорит и тут же нежную кожу кусает, стон получая. — Все равно завтра побежишь к своей Саше, зализывать раны, — еще один укус, сквозь улыбку. — Все равно завтра сделаешь вид, что мы не знакомы, — ногтями в спину впивается, проводя вдоль со всей силы, оставляя кровавые подтеки. — Сделаю, — сквозь стон протяжный выдыхает. — Потому что так проще. — Но несмотря на это, только я могу так влиять на тебя, — улыбается едко, словно в лотерею выиграла. — Но не смотря на это, здесь я, а не она. — Какая разница, если завтра все будем по-другому? — Снова предложишь «забить»? — взгляд на лицо кидает, где щеки красные и глаза затуманенные. — Да, — голос срывается. — Но сейчас… Не договаривает, а лишь только к себе прижимает. Руки ниже тянутся, бедра обхватывают, сжимают. Адель большими пальцами чужие шорты поддевает, вниз тянет. Самовольно ладонью по внутренней части бедра проводит, в глаза заглядывает. Круги вырисовывает, реакции ожидает, а Вика тем временем в спине выгибается, ноги шире расставляет. И Адель действие это за зеленый свет принимает. Девушку за талию поднимает, с себя стаскивает, укладывая на диван, сама сверху нависает. Губами к шее припадает, ниже спускается, на груди останавливается, вылизывая каждый сантиметр кожи. Зубами за край ткани хватается, на себя тянет, а резинка больно ударяется, красный след оставляя. Вика глаза прикрывает, губы сухие кусает, жадно воздух глотает и навстречу тянется. Кажется, что под спиной, на кровати, все еще остались мелкие кусочки стекла, которые больно в спину впиваются, раздирают до крови, заставляют извиваться. Адель тем временем ниже спускается, кусая кожу на ребрах, тут же зализывает, большим пальцем гладит. Изредка взгляд вверх поднимает, рассматривая лицо девушки, ища одобрения или попытку остановить все. — Может, уже хватит смотреть на меня? — сквозь стон. — Или до сих пор боишься сделать мне больно? — с вызовом. И Шайбакова усмехается, руки на ткань нижнего белья положив. Осторожно проводит, заставляя дергаться от мурашек, тут же кожу покрывших. На мгновение вверх поднимается, ядовитый поцелуй где-то в уголке губ оставляет, вновь возвращается. Ладонями ноги чужие раздвигает, между ними встает, коленкой упирается. За реакцией наблюдает, а Вика терпеть больше не может. На локтях приподнимается, тянется к топу чужому спортивному, легким движением рук снимает, оставляя ту обнаженной при свете утренних лучей солнца. Оглядывает, с вызовом смотрит. — Хорошо, Николаева, — усмехается Адель, наклоняясь ниже. — Только потом не ной, что ненавидишь меня. — Я тебя давно ненавижу, Шайбакова, — с хрипотцой в голосе. — А теперь трахни меня, наконец уже. И где-то внутри тихо ломается в четвертый раз. Руки уверенно между ног скользят, под стоны молящие, под дыхание протяжное. Тела в горячем танце извиваются, в котором любви нет, только похоть, разум затуманивающая. Они войну свою личную ведут, пытаются друг друга до нервного срыва довести, прикосновение каждое сродни выстрелу пистолета, такие же быстрые, больные и невыносимые. Взглядами иногда цепляются, грязно губы друг друга изучают, вновь отлипают, ближе друг к другу прижимаясь. Тела потные слепляются воедино, оставляя только шлейф страсти. Голоса протяжные комнату наполняют, ударяются, тут же отлетают с новой силой. Ткань под ними сжимается, в один большой комок превращается, мешается и заставляет направление менять. Пальцы то и дело в самых непристойных местах покоятся, иногда ласкают нежно, иногда сжимают грубо, заставляя из-за боли стоны издавать. Борьба, в которой проигравшие все. Борьба, которая только новую порцию желания вызывает. Борьба, которой они друг друга наказывают. Потому что завтра придется сделать вид, что ничего не было. Потому что завтра снова будут ненавидеть друг друга. Вика резко Адель на себя тянет, отчего та равновесие теряет, падает на тело потное. Пальцы тут же в талию впиваются, сильно, почти до боли. Поцелуи неосторожные больше. Голодные, почти дерущие. Губы сталкиваются, пытаются контроль на себя перехватить. — Ты сама этого хотела, — хрипло Адель выдает, на мгновение от изучения тела чужого отвлекаясь. — А ты думаешь, ты меня заставила? — почти со злостью. — Меньше слов, Шайбакова. И руки по телу без осторожности скользят. Пальцы за ткань цепляются, снимая последние элементы одежды, а вместе с тем и броню, которая в схватке этой защищает. Рука Адель вновь ниже опускается, медленно проводит, удовольствие стараясь донести. — Скажи, что ты меня ненавидишь, — сквозь зубы Вика выдыхает, извиваясь под брюнеткой. — Ненавижу, — сразу Адель отвечает. А движения тем временем только быстрее становятся, словно без слов доказать пытаются. Плечи напряжены до предела, мышцы под пальцами каменные. И злость все равно прорывается. Шайбакова девушку за горло хватает, в диван вдавливает, к уху наклоняется, горячим дыханием обжигает. — Скажи, что хочешь остановиться, — пальцы на горле сдавливая, доступ к воздуху перекрывая. — Не скажу, — злостно цедит. — Даже не надейся. И это ломает последние остатки контроля. Друг друга до предела довести пытаются раньше, чем другая сдастся. Кто сильнее. Кто выдержит дольше. А после остаются только два тела утомленных, в конвульсиях содрогающихся, потных и расслабленных до предела. *** Дыхание еще долго не выравнивается. Обеденное солнце стены ласкает, полуденный ветер занавески треплет, а Адель Шайбакова рядом лежит, дышит тяжело и с волосами чужими играет. А Вика тем временем куда-то в потолок смотрит, не моргая. Руки все еще на теле брюнетки покоятся, узоры вырисовывают, как в последний раз. И время, кажется, для них остановилось. — Довольна? — хрипло Адель спрашивает, головы не поднимая. — Доказала, что сильнее? Вика усмехается коротко, голову на грудь кладет, глаза прикрывая. — Мы обе слабые, — тихо отвечает. — Ты до сих пор не поняла? Адель фыркает себе под нос, но больше не спорит. Только сильнее тело обмякшее в хватке своей сжимает, будто если отпустит, та исчезнет вовсе. — Так значит, это твое наказание? — спокойно, как должное принимая. — Решила наказать себя таким образом? — Я что, на сеансе у психолога? — улыбается ядовито. — Когда ты лечила меня, я позволяла, — плечами пожимает. — Ненавижу, когда ты молчишь. — А я думала, что тебя раздражает мой голос, — усмехается горько. — Брось, хватит делать вид, что тебе не плевать. Забудем, да? — на больное давит. — Забудем, — соглашается, паузу делает. — Завтра забудем. Или послезавтра. Или тогда, когда снова встретимся в школе, а пока… — замолкает. — Я правда хочу поговорить, — через себя переступает. — Как летом, — губы сжимает на мгновение. — Мне не хватает твоего нытья… — Ты не хочешь знать ответ на этот вопрос, — говорит, а сердце больной удар пропускает. — Это мерзко. — Что значит мерзко, Николаева? — То и значит, — сухо. — Есть вещи, которые я не обязана тебе рассказывать. — Я рассказала тебе о пирсинге, — глаза закатывает. — Ничего ты мне не рассказала, Адель, — слегка ладонью по груди ударяет. — Есть вещи, которые нам лучше скрывать. — Хочешь знать правду? — бровь поднимает, руки в волосы темные запускает. — Я была в отношениях. — Надо же, — удивляется театрально. — И кто же тебя такую терпел? — Я была в отношениях, — еще раз Адель повторяет, ком в горле сглатывает. — У нее было много проколов, куча татуировок и другой взгляд на эту жизнь, — паузу делает. — А еще у нее были проблемы с социумом и плохие отношения с одноклассниками. — Так твой типаж — это убитые жизнью, никому не нужные, серые мыши? — все еще шутит, пусть и слова больно ударяют по самому сердцу. — Она умерла. Пауза в воздухе нависает. Противная, едкая, раздирающая помещение насквозь. Вика голову приподнимает, в глаза темные заглядывает, с жалостью смотрит, с ненавистью к себе. — Извини, я не знала, — губы в тонкую линию сжимает. — Забей, все нормально, — по голове гладит, заставляя ту голову обратно положить. — Ее довели. Заставили, потому что она была слабая. Потому что была не похожа на остальных. — А ты? — И я, — двояко отвечает. — Сейчас это уже в прошлом. — Так ты просто хотела быть похожей на нее? — Я хотела, чтобы они поняли, что дело было не во внешности, — ладонь чужую хватает, сжимая. — Если ты слабый, неважно, как выглядишь. Люди как гиены, нападают без раздумий, если видят испуганный взгляд, — замолкает. — Видишь, я открылась перед тобой, теперь твоя очередь. — Это другое, — сжимается, то ли от холода, то ли от страха. — Есть вещи, о которых даже думать противно. — Не думая, что твоя история может быть хуже моей, — глаза закатывает. — Я буквально довела свою девушку до самоубийства. — Это была не ты, — на защиту встает. — Обстоятельства. — Думаешь, тебя это не коснется? Тишина. Вика замолкает, устремляя взгляд куда-то в сторону. Глаза прикрывает, воздуха в легкие набирает. — Даже если и так, — выдает. — Можно подумать, тебе будет до этого дело. — Ты права, не будет, — снова врет себе. — Так ты не расскажешь? — Я мерзкая, — горько усмехается. — Этим все сказано. Меня и так жизнь наказала, поэтому твоя ненависть — это просто сладость, которую я готова съесть без раздумий. — И ты так просто принимаешь то, что завтра все станет как и было? Признайся, ты мазохистка. — Пусть так, мне плевать, — тихо Вика говорит, в потолок глядя. — Мы все равно не сможем перестать друг друга ненавидеть. — Знаю, — сразу Адель отвечает. — Есть идея получше? — Есть, — криво усмехается. — Перестать друг друга трогать. Не попадаться на глаза, избегать. Ты, например, можешь съехать в другой район, — задумывается. — Например, в район, где живет Саша. И Адель недовольно глаза закатывает, девушку по спине слегка ударяет, тут же удар нежно заглаживает. — Очень смешно, — цокает. — Мы уже пробовали держаться друг от друга подальше. Как видишь, это не работает. Я пыталась сделать все, чтобы ты меня ненавидела. — У тебя получилось, Шайбакова. — Но тем не менее ты здесь, без одежды, лежишь у меня на груди, — улыбается, остаток дня вспоминая. — Ты же понимаешь, что это бесполезно? Пока мы учимся в одной школе, все будет продолжаться. — И что ты предлагаешь? — непонимающе. — Узнаешь, — коротко отвечает. — А теперь, может, хватит уже ныть? Адель ответа не дожидается, к губам заветным тянется, потому что сегодня можно. Потому что ей достаточно даже крошек. Потому что пока они в этой квартире — за окном вновь лето расцветает. — Не надоело постоянно целовать меня? — от губ чужих отлипая. — Не надоело, — в уголок губ чмокая. — Давай хотя бы на этих выходных сделаем вид, что ничего не было? Как будто последнее, что вырвалось из твоего ротика, это: «Ты нравишься мне любой». Комната тут же смехом наполняется. Вика глаза закатывает, приподнимаясь чуть выше, к лицу брюнетки тянется, осматривая каждый миллиметр. — Я так никогда не говорила, — пытается рот рукой заткнуть, но получает укус только. — Ненормальная. — Мы же обе прекрасно знаем, что говорила, — смеяться продолжает. — Даже если это и так. Ты знаешь, что я тогда имела в виду, — щурится с возмущением. — И что же? — с вызовом. — Что ты дура, Шайбакова, — на кровать плюхается, в сторону отворачивается. — А по-моему, не это, — к уху наклоняется, носом по мочке проводит, дыханием своим волосы в разные стороны раскидывает, проход к шее расчищает. — Отвали, Шайбакова, — не поворачиваясь, вторит недовольно, стараясь улыбку скрыть. Адель всем телом на девушку наваливается. Языком дорожку до шеи выстраивает, губами кожу нежную всасывает, заставляя вскрикнуть. Улыбается себе под нос, пирсинг закусывая. Исподлобья смотрит, реакции ждет, а в ответ дыхание тяжелое получает, что самолюбие ее тешит. — Ты же не думала, что только тебе можно кусаться, — бровь одну поднимает. — Просто скажи, и я перестану. — Что я должна тебе сказать? — Ты знаешь, Вика, — вновь кусает, вновь зализывает, вновь целует нежно, руками давно талию чужую сжимая. — Можешь сколько хочется пытаться, все равно не дождешься, — в клубок сворачивается, глаза прикрыв. А после Адель одним только движением девушку на лопатки укладывает, руки чужие вверх поднимает, к стене прижимает. К лицу наклоняется, носом от виска до подбородка проводит, получая стон желанный. Усмехается, жаждя продолжения. — Ты сама разрешила себя трогать, — подмигивает. — Тяжело, наверное, когда руки связаны? — С радостью заберу свое разрешение обратно. — Ты же понимаешь, что уже поздно? — одним легким движением ноги брюнетки раздвигает. — Ты хотя бы сама себе не ври. И Николаева цокает, стараясь ноги обратно свести. Пусть и тело давно горит. Пусть и тело вновь продолжения просит. — Хорошо, — сдается. — Мне нравится, когда ты касаешься меня. Мне нравится, как ты целуешь меня. Мне нравится, как ты трахаешь меня — губы облизывает. — Но это не значит, что я перестала ненавидеть тебя. Адель тут же руки отпускает, ноги свои перекидывает, верхом садясь. Руками по туловищу скользит, сжимает грудь, на себя оттягивая, за реакцией наблюдает. — Вот видишь, это было просто, — подмигивает. — Может, хочешь сказать что-то еще? Вика выдыхает протяжно, на локтях приподнимается. Слабо по губам мажет, а после к уху наклоняется, ядовито, сквозь улыбку произносит: — На этот раз сверху буду я.