Вне иерархии: Игра на понижение

Утро после падения «Goldman & Sons» встретило Сеул аномальной тишиной. Деловой центр замер: новости о том, как два молодых руководителя — альфа из старой династии и омега-выскочка — стерли с лица земли одного из гигантов рынка за один вечер, заставили остальных прикусить языки. ​Феликс проснулся первым. Солнечный свет падал на широкую кровать в пентхаусе Хёнджина, подсвечивая мелкие царапины на спине альфы — немые свидетели вчерашнего триумфа в отеле. Ликс потянулся, чувствуя каждую мышцу своего тела, и невольно улыбнулся. Это была не просто победа. Это было крещение кровью и акциями. ​Повседневность: Утро королей ​Феликс накинул шелковый халат и вышел на кухню, где Хёнджин уже колдовал над кофемашиной. Альфа был в одних домашних брюках, босой, с растрепанными после сна волосами. ​— Ты видел заголовки? — Хёнджин обернулся, протягивая Феликсу чашку. В его глазах всё еще горело то темное, собственническое пламя, которое теперь вспыхивало каждый раз, когда он смотрел на омегу. ​— «Изумрудный диктатор и его Теневой король», — процитировал Феликс, усаживаясь на барный стул. — Пресса упражняется в метафорах. Но главное — котировки «Химеры» взлетели на 200%. Дюран прислал корзину цветов и личное письмо с поздравлениями. Мы теперь официально «слишком опасны, чтобы с нами враждовать». ​Хёнджин подошел вплотную, вставая между ног Феликса и кладя руки на его талию. — И что дальше, Ликс? Мы захватили Сеул. Нам мало этого, верно? ​— Нам никогда не будет мало, — Феликс притянул его за шею, заставляя наклониться. — Я хочу, чтобы «Химера» стала стандартом. В Европе, в Штатах. Везде. Но сначала... нам нужно разобраться с внутренним устройством нашего союза. ​Интрига: Дипломатия и кольца ​В этот момент в лофт буквально ворвался Джисон. За ним, с видом человека, привыкшего к хаосу, шел Минхо. ​— Ребята, вы это видели?! — Хан подлетел к столу, хлопая по нему папкой. — Налоговая уже начала проверку всех филиалов «Goldman». Но есть одна проблема. Глава совета директоров «H&M» — твой дядя, Хёнджин — созывает экстренное собрание. Он недоволен тем, что ты «отдал компанию во власть омеги». ​Хёнджин помрачнел. Его семья всегда была оплотом патриархальных традиций. — Старик Хван всегда боялся перемен. Он думает, что может диктовать мне условия, потому что владеет 15% акций. ​— У меня есть идея, как закрыть ему рот навсегда, — Феликс поправил свои очки, которые он только что надел. Его взгляд снова стал аналитическим инструментом. — Нам нужно сделать наше слияние не только деловым, но и... кровным. ​Все замерли. Джисон даже перестал жевать свой круассан. — Ты предлагаешь... свадьбу? — прошептал Минхо. ​— Я предлагаю объединение династий, — Феликс посмотрел на Хёнджина. — Если мы объявим о помолвке, любые претензии твоего дяди станут юридически ничтожными. По уставу твоей семьи, супруг главы получает право голоса. А я свой голос использовать умею. ​Хёнджин смотрел на Феликса с нескрываемым восхищением. — Ты предлагаешь мне брак, чтобы захватить контроль над моим советом директоров? Ликс, ты самый романтичный человек, которого я знаю. ​— Это рационально, — отрезал Феликс, но его щеки едва заметно покраснели. — И это... то, чего я хочу. Не только ради акций. ​Хёнджин молча залез в карман своих брюк. Он достал оттуда коробочку, которую, судя по всему, носил с собой с той самой поездки на остров. Внутри сверкал массивный перстень из черного золота с редким изумрудом — под цвет глаз Феликса в те моменты, когда он был на пике ярости или страсти. ​— Я собирался сделать это красиво, — Хёнджин взял руку Феликса. — На яхте или в Париже. Но раз уж мы здесь обсуждаем захват мира... Ли Феликс, ты станешь моим мужем? Не омегой при альфе, а соправителем моей жизни? ​Джисон за спиной издал странный звук, похожий на всхлип, и Минхо быстро закрыл ему рот ладонь в ладонь. ​Феликс посмотрел на кольцо, затем на Хёнджина. В этот момент вся его броня осыпалась. — Да. Но чур, я сам выбираю дизайн приглашений. ​Хёнджин рассмеялся и, подхватив Феликса на руки, понес его обратно в сторону спальни, игнорируя протестующие возгласы Джисона о том, что «работа не ждет». ​— Минхо, уведи его, — бросил Хёнджин через плечо. — У нас... дипломатические переговоры. ​Переход: Гроза на горизонте ​Когда за Минхо и Джисоном закрылась дверь, Хёнджин усадил Феликса на кровать. — Ты понимаешь, что завтра весь Сеул взорвется? Твой дядя, пресса, конкуренты... ​— Пусть взрываются, — Феликс начал медленно развязывать пояс халата Хёнджина. — У них нет шансов. Мы — Химера. Мы восстаем из пепла и съедаем тех, кто посмел нас поджечь. ​— Мне нравится, как ты рассуждаешь, — Хёнджин повалил его на подушки, накрывая своим телом. — Но сейчас я хочу слышать не про акции. Я хочу слышать только своё имя. Когда Минхо и Джисон наконец ушли, тишина в лофте стала почти осязаемой. Она не была мирной — это была тишина перед бурей, заряженная электричеством двух тел, которые только что официально пообещали друг другу весь мир и самих себя в придачу. ​Хёнджин не отпускал руку Феликса. Он смотрел на кольцо с изумрудом, которое теперь сияло на тонком пальце омеги, и в этом взгляде было нечто большее, чем просто торжество. Там была жажда. ​— Ты сказал «да» ради акций, — хрипло произнес Хёнджин, притягивая Феликса за пояс халата так близко, что их дыхание смешалось. — Но я хочу, чтобы сейчас ты сказал «да» мне. Без свидетелей и без бизнес-планов. ​Феликс почувствовал, как по позвоночнику пробежала дрожь. Он запустил пальцы в волосы Хёнджина, дергая их с той самой властной небрежностью, которая сводила альфу с ума. ​— Акции — это всего лишь предлог, Хёнджин. Ты ведь знаешь это, — Феликс прикусил нижнюю губу, глядя на Хвана из-под ресниц. — Я хочу, чтобы ты напомнил мне, почему мы — «Химера». Почему мы сжигаем всё на своем пути. ​Хёнджин подхватил его под бедра и в один шаг преодолел расстояние до огромного панорамного окна. Он прижал Феликса к холодному стеклу, за которым расстилался ночной Сеул. Контраст между ледяной поверхностью окна за спиной и обжигающим жаром тела Хёнджина перед ним заставил Феликса судорожно вздохнуть. ​— Смотри вниз, — прорычал Хёнджин ему в ухо, пока его руки лихорадочно избавляли омегу от остатков одежды. — Весь этот город знает твоё имя. Но только я знаю, как ты звучишь, когда теряешь контроль. ​Это была не просто близость — это была стихия. Хёнджин брал его с той же неистовой страстью, с какой он захватывал рынки. Каждое движение было требовательным, собственническим, граничащим с болью, которую Феликс принимал с жадным стоном. Он впивался ногтями в плечи Хвана, оставляя новые метки поверх старых, словно подтверждая своё право на этого альфу. ​Запах вишни и горького шоколада стал настолько густым, что казалось, его можно коснуться рукой. В какой-то момент Феликс закинул голову назад, его зрачки расширились, отражая огни города, и он закричал — громко, не сдерживаясь, отдавая всё напряжение последних дней этой безумной, сладкой агонии. ​Когда они наконец обессиленно опустились на ковер у окна, Хёнджин не отстранился. Он обнимал Феликса со спины, тяжело дыша. Но в этой тишине внезапно прозвучала нотка той самой горечи, которая всегда сопутствует абсолютной власти. ​— Ты ведь понимаешь, Ликс... — голос Хёнджина был тихим и серьезным. — С этого момента мы — одна цель. Те, кто не смог уничтожить нас поодиночке, теперь будут бить в наше «мы». Моя семья... они не простят тебе того, что ты сделал со мной. Того, как ты меня изменил. ​Феликс повернулся в его объятиях. Он приложил палец к губам Хёнджина, а затем провел им по своей собственной губе, на которой выступила капелька крови от случайного укуса. ​— Пусть пробуют, — глаза Феликса сверкнули холодным, почти пугающим блеском. — Мы построили эту империю на пепле наших врагов. Если твоя семья захочет стать следующей порцией топлива для нашего костра — я не буду против. ​Он приник к губам Хвана, слизывая кровь, и в этом поцелуе была вся их суть: опасная, горькая, но до безумия желанная. Они были двумя хищниками, которые нашли друг друга в мире теней, и теперь никто — ни родственники, ни закон, ни само время — не могли разорвать этот узел. ​ ​Хёнджин смотрел, как Феликс засыпает в его руках, всё еще сжимая в ладони кольцо. Завтра будет собрание директоров. Завтра будет война. Но сегодня... сегодня у них была эта горькая страсть и осознание того, что они — самое прекрасное и разрушительное, что когда-либо случалось с этим городом.