А ты красивый

      Одинокий чистый номер постепенно заполняется смехом и шумом вкатываемых чемоданов. Впереди несколько дней прогулок по центральным площадям и музеям, бесконечные лавки с сувенирами и громкие вечера в клубах, а пока они, наконец, могут остаться один на один, поболтать ни о чём, разделить ночь и бессмысленные разговоры на двоих. — Ух ты, — усмехается Марин, оставляя чемодан у огромной двуспальной кровати. Очень большой и очень двуспальной. — Ка-айф! — тянет Аркаша, падая на мягкий матрас прямо так, в уличной одежде и даже не разувшись.       Марин стягивает кроссовки, ветровку, оставляет вещи на комоде, с улыбкой осматривая уютный номер. А Аркаша продолжает лежать. Ну грех не шлёпнуть, да? По такой-то… — Блять! Придурок, — смеётся Аркаша, переворачиваясь на спину. Руки хватают подушку — и она моментально летит в сторону друга. — Даже полежать нормально не даёшь. — На нашей кровати в одежде? Да, я не дам тебе полежать, — поймав подушку, улыбается он. — А просто… дашь? — подмигивает Аркаша, закинув руки за голову.       Подушка тут же летит ему в лицо. — За что-о-о? — тянет, ребячась. — За всё хорошее, — с улыбкой бормочет Марин, открывая чемодан. Аркаша с интересом садится на кровати, заглядывает через плечо, пока он достаёт вещи. — И что это у тебя тут? — мурлычет Аркаша с хитрецой. Марин закатывает глаза, откладывая стопку белых футболок в шуфлядку. — А где настоящие нормальные футболки? — Взял я, взял, — закатывает глаза Марин, но всё же достаёт пару футболок со знакомым до мелких деталей принтом. — Во-от, другое дело, — довольно кивает. Марин цыкает в ответ, не сдерживает улыбки, в который раз поржаясь его отцовской любви к их общему ребёнку — мерчу. В мягкой тишине он раскладывает вещи, принимает внимательный взгляд, скользящий приятными мурашками по затылку и рукам. Аркашино дыхание слышно, равномерно, живо. Оно настоящее и так близко, что Марин сдаётся перед собственной тёплой, нежной улыбкой. В ней и ностальгия по временам, когда они виделись чаще, и обволакивающее спокойствие, когда родной человек рядом, и чувство всеобъемлющего комфорта. — Слушай, — тихо начинает Марин, задумавшись, — а мы вообще собираемся куда-то сегодня?       Аркаша улавливает его взгляд и пожимает плечами. — Ну, вообще да, собирались. — А по факту? — уточняет Марин. — А по факту я уже никуда не хочу, — честно отвечает Аркаша и усмехается от нелепости. — Да и-и-и… — и с намёком кивает на бутылку коньяка, купленного в дюти фри. Марин соглашается одним очевидным взглядом. — Может, для начала переоденемся? — на что Аркаша играет бровями, и Марин тыкает пальцем ему в голень. — Извращенец. — Кто из нас ещё, — фыркает тот в ответ, поднимаясь вслед за ним. Марин вопросительно смотрит, расправляя домашнюю майку. — Всегда ты начинаешь эти шутки, чего ты так смотришь? — Я? — и тыкает пальцем себе же в грудь. Аркаша важно кивает. — То есть это не ты сейчас всё это затеял? — хитро улыбается Марин. — Нет. — А кто? — Ты, — Марин поджимает губы, не в силах отвести смеющегося взгляда от бесстыжих карих. — Ну конечно. Я же пришёл сразу с намерением набухаться и устроить оргию, — отвечает он. — Да по твоим глазам всё было понятно с первой же секунды, — поддакивает Аркаша, глядя сверху вниз. Марин старается не улыбаться (уже болят щёки), но всё тщетно, поэтому только качает головой. Аркаша тихо смеётся, отступая.       Движения скованные, робкие, полные приятной усталости. Марин стягивает футболку, оставляет её на постели, набрасывает лёгкую майку, впитывая долгий взгляд, впившийся в кожу. Аркаша старательно делает вид, что смотрит так, «между делом», почти случайно, почти незаметно, чтобы в любой момент можно было притвориться, что ничего не было.       Пальцы снимают ремень, расстёгивают плотно прилегающие тёмные джинсы, спускают их по ногам, оголяя крепкие бёдра, — и Марин плюхается на кровать, чтобы стянуть их до конца. — Долго смотреть будешь? — подмечает самодовольно и даже не оборачивается. — Я и не смотрю, я просто… — подбирает слова Аркаша. — Жертва обстоятельств, да. — Бедный, — издевается Марин, бросает взгляд через плечо. — Можешь не смотреть, если так тяжело. — Сучка, — посмеивается он, — а если я правда не смотрю? — Тогда ты правда врёшь.       Аркаша сдаётся, смеясь, отводит взгляд, раскрывает чемодан, пока Марин надевает лёгкие шорты поверх белья. Он, проходя мимо, к их мини-кухне, треплет друга по волосам, улыбается, когда Аркаша в ответ дёргает за край шорт, и подхватывает с собой алкоголь. — Готовься, дорогой, — Марин намекающе кивает в сторону кровати, — я сейчас вернусь, — и ни грамма стыда в голосе. — Ты мне угрожаешь? — бросает Аркаша ему вслед. — Нет, просто предупреждаю, сладкий, — усмехается и ставит коньяк на столешницу. Аркаша фыркает, выдвигая одну из шуфлядок комода.       Пара стаканов с острыми углами стоит на полке одного из шкафчиков. Знакомый щелчок — и настроение вечера меняется моментально. Булькающий звук — и стаканы наполняются до половины. Марин отставляет бутылку, ищет в морозильнике лёд, шумя выдвигающимися полками. — Ты со льдом будешь? — спрашивает, достав пакет. Оборачивается и, конечно, попадает взглядом ровно на оголяющуюся спину. Аркаша стягивает футболку, оставляет её на кровати. Напряжённые плечи, знакомо перекатывающиеся под кожей мышцы. Марин видел его такого с сотню раз, но сейчас… иначе. — Да, — отвечает Аркаша, разворачиваясь за пижамой. Взгляд — Марин клянётся — сам застревает на сильной груди и линиях торса. Ужас. Глаз не отвести. Сколько работы он проделал, чтобы так хорошо выглядеть? — Что? — мешкается Аркаша, заметив пристальный взгляд. — Ничего, — и отвлекается на стаканы, принимая поражение. — Чужие дети так быстро растут. — И не говори. Кошмар, да? — Да, жесть полная, — усмехается и кидает лёд по стаканам. — Верните мой две тыщи седьмой.       Аркаша тихо смеётся, надевая пижаму. Марин не замечает своей улыбки, когда слышит его смех, такой знакомый, дорбый, счастливый. Несколько лёгких шагов — и он протягивает Аркаше один из стаканов, оставляет бутылку у кровати. Сталкиваются пальцы, накрывают незаметным касанием. — За что пьём? — спрашивает Аркаша, устраиваясь на кровати. — За встречу, — пожимает плечами, садясь рядом. Звон стекла — и алкоголь обжигает горло, приятно согревает изнутри, снимает оставшиеся зажимы. Марин откидывается на подушки, вытягивает ноги, задевает чужое колено, но не отстраняется. Да и, как кажется, Аркаша совсем не против, наоборот: придвигается, чтобы и руки соприкасались. Он шарит ладонью по прикроватной полочке, находит пульт и заполняет тишину незнакомым языком. Глухое бормотание на фон только для того, чтобы разгрузить мозги после насыщенного дня. Аркаша прикрывает глаза.       Марин скользит взглядом по номеру: футболки на краю кровати и спинке стула, джинсы, одинокий носок на краю чемодана, пульт на груди друга. Он не думает, перед тем как взять его. Ну, пульт, в смысле.       Переключается канал за каналом: новости, реклама, реклама, реклама, индийский сериал, новости… — Подожди, верни, — хватает его за предплечье Аркаша. Марин возвращает к странному сериалу. — О, давай его. Фоном норм. — Я думал, мы можем что-то посмотреть, — предлагает Марин, но откладывает пульт. — Мне казалось, у нас другие планы на этот вечер, — привстав, кокетничает Аркаша. Идёт указательным и средним по груди и не выдерживает: смеётся. Марин осуждающе качает головой, но улыбки не сдерживает. — Пойду умоюсь, спать уже клонит. — Эх ты, дедуль, — подначивает Марин, провожая его взглядом вплоть до ванной. — Ещё даже двенадцати нет. А как же разговоры до утра, напиться, блевать с балкона, все дела? Где твоя молодость потерялась? — Дома забыл, — улыбается Аркаша и скрывается за дверью. Марин закатывает глаза.       За окнами шумный мегаполис, свет от неоновых вывесок и фонарей, толпы народу — и Марин решает занавесить. Потом уже на автомате приглушает свет, оставив совсем интимные источники, расправляет постель, раскладывает валяющиеся вещи, чтобы всё это выглядело хоть чуточку поприличнее. Стучит костяшками по двери ванной, за которой слышится льющаяся вода. — Могу?       Щелчок двери. — Хошешь пшышоединитьшя? — с щёткой во рту, а продолжает подкатывать, придурок. — Завались, — смеётся Марин, открывает свою одноразовую, тянется через раковину за его зубной пастой. — Э-эй! — одного вопросительного взгляда от Марина хватает, чтобы Аркаша закатил глаза и пробормотал в догонку негодованию: — Ладно…       Какой же Марин самодовольный, не передать словами. Аркаша по-домашнему привычно вытирает лицо полотенцем, оставляет щётку в стаканчике и хочет шлёпнуть в отместку, но Марин знает его как облупленного, поэтому успевает увернуться, улыбается хитро. Аркаша только цыкает в ответ и выходит из ванной, плюхается на кровать. — Ничего себе ты тут устроил, — говорит он чуть громче обычного, чтобы его точно услышали. — Вип-релакс. Может, ты мне ещё и массаж сделаешь? — Только если простаты, — прополоскав рот, отвечает. — Фу, ну Мари-и-ин! — тянет Аркаша сквозь смех.       Марин, почёсывая пальцами бороду, возвращается из ванной, когда Аркаша как раз доливает им ещё, на глаз, отставляет стакан на его сторону, бутылку — снова на пол. — Мы вообще-то только что зубы почистили… — с сомнением замирает он на пороге. — Это нормально. Где твоя молодость потерялась? — подкалывает Аркаша, отодвигается, оставляя место рядом. — Почти зож. — Скорее почти алкоголизм.       Аркаша в ответ усмехается, убавляет громкость. Его рука лежит на мариновых подушках в приглашающем жесте, но тот только садится на край кровати, чокается, отпивает чуть-чуть, ещё, ещё немного, уткнувшись взглядом в бессмысленный поток кадров на большом экране. Коньяк даже почти не обжигает, только ленью заполняет каждое последующее движение. Завязывается будничный обмен новостями из жизни: кто где был, с кем виделся, какие хотя бы приблизительные планы на завтра и почему им не суждено сбыться. — Иди уже, — в момент паузы и пары глотков, без нажима, — чего ты там мостишься.       Марин фыркает. — Командир нашёлся. Забыл, кто в наших отношениях ведёт?       Аркаша только поднимает брови на это, отставляет стакан и призывно указывает на место рядом. Марин следует его примеру и ложится. Сначала до неловкости аккуратно, потом потихоньку всё ближе, расслабленнее, плечом к плечу.       В этом нет ничего особенного, они лежали так уже сотни раз. Просто сейчас… слишком всё сладко-плавно, тихо, чуждо. Ещё и эта кровать одна на двоих. Не то чтобы она была проблемой, конечно, но всё же.       Они болтают ещё минут двадцать о ерунде, постоянно перебивают друг друга, смеются слишком громко для позднего вечера в приличном отеле. Аркаша рассказывает очередную глупую историю, а Марин не замечает, как утыкается взглядом в потолок, слушает вполуха, впитывая низкий тон голоса, и вдруг ловит себя на том, что перестал шутить в ответ, даже поддакивать. Он переворачивается на бок, щекой упирается в плечо Аркаши, из-под прикрытых век смотрит на проносящиеся на телевизоре картинки, не думает. — Ты чего? — голос Аркаши тихий, но без напряжения. Марин пожимает плечом, а потом шепчет, не обдумав: — Я так соскучился…       Фактом, просьбой ответить тем же, страхом момента. Аркаша ничего не говорит, только расплывается в понимающей улыбке и подтягивает к себе, позволяя улечься чуть выше.       Марин списывает всё на алкоголь, когда закидывает на него ногу, будто бы сделал это случайно во сне. Аркаша переплетает их незаметно, машинально.       Тепло.       Минута утекает за минутой, растворяясь в жарком отсутствии расстояния между кожей. Пальцы касаются прикрытой тканью груди с интересом, осторожно. Пара шажков без реакции — и вся ладонь прижимается к разгорячённой коже. Вверх-вниз, по рельефам, вдоль, под грудью, по рёбрам и обратно.       Аркаша набирает воздуха, чтобы что-то сказать. Марин опережает: — Не начинай даже. Я пьян. — После двух стаканов? Не пизди, — подмечает тот.       Марин посмеивается, даже сам не понимает почему. Аркаша подхватывает. И вроде бы всё по-дружески, только почему-то становится очевидным один факт: необходимость проявляется в сомкнувшейся над ними тьме.       Интерес. Грёбанный интерес привлекает, любопытство зовёт рискнуть, попробовать, и Марин совершенно не в силах противостоять всему этому сейчас. Ладонь, некоторое время спокойно лежавшая на груди, соскальзывает ниже, медленно так, лениво, будто Марин просто хочет улечься поудобнее.       Телевизор на повторе заевшей пластинкой бормочет что-то несвязное, бессмысленное, окончательно становится фоном, а поэтому тишина между ними обретает объём.       Марин на него не смотрит, когда кончики пальцев касаются края закатавшейся футболки. Дальше — голая кожа и резинка штанов, и это то, что по-настоящему просит о касании. Аркашины поглаживания по спине чуть притормаживают, всё тело замирает, но он молчит, позволяя сделать выбор.       Указательный касается едва видной родинки внизу живота: проверка на реакцию. Аркаша только дышать начинает чаще, возвращается к поглаживаниям по спине, но это всё. Это ли не разрешение? Пусть и не прямое, но всё же.       Марин осмеливается поднять взгляд, касаясь уже несколькими пальцами живота. Смотрит снизу вверх, считывает мимику: Аркаша растерян, но готов, что видно по неоднозначному взгляду, пытающемуся понять, прикалывается ли Марин.       Его дыхание сбивается, когда Марин случайно поцарапывает бледную кожу, вырисовывает непонятные фигуры, поглаживает туда-обратно.       Глубокий вдох и замершая грудь, когда пальцы одним длинным движением проскальзывают под резинку, касаются белья. Дальше — страшнее, но вместе с тем ужасно притягательнее. Марин едва вспоминает, что и дышать было бы хорошо, когда Аркаша подаёт первую реакцию: шумный вдох через нос. Касанием ниже, чуть-чуть, ещё, ещё чуть-чуть, пока пальцы на спине не сожмут ткань в одобрении действий. Средний натыкается на натянутую ткань, затем — на неровность. Марин соображает, что происходит ниже, вне зоне видимости, а потому кусает губу, поглаживая подушечкой пальца головку. Вниз, вверх, вдоль уретры, по влажной части. Самое прекрасное из этого всего — Аркаша, мышцы внизу живота которого неконтролируемо сокращаются, а дыхание становится слышнее. Марин всё не может оторвать от него внимательных карих. Два пальца вниз по длине — и взгляд Аркаши меняется: мутнеет, начинает соскакивать с точно покрасневших мариновых щёк на руку, скрытую под резинкой штанов.       По ткани, под бормотание с телевизора, вверх-вниз, изучая, надавливая. Плавно, без лишних движений, предсказуемо. Третий палец. Аркаша сдаётся: запрокидывает голову, втягивает воздух сквозь зубы, сжимает простыни свободной рукой.       Видеть, как ему хорошо, как напряжена шея, как он прячет взгляд, — отдельный вид удовольствия. Марин, накрывая его ладонью, не сдерживает сиплого выдоха, когда Аркаша отпускает первый тихий-тихий стон. Низ живота тянет у обоих, по рукам бегут мурашки. Ни одного оправдания нет, чтобы Марин касался с настолько неподвластным желанием, двигал рукой вверх-вниз с нужной скоростью, улавливая крохотные изменения мимики, удерживал Аркашу на месте, но он делает это, делает не без страшного привкуса наслаждения. От неосторожности большой палец проскальзывает под резинку трусов — и Аркаша натягивается струной, выгибается, ожидая следующего шага. Марин замедляется. Дальше — только пропасть, из которой без стыда не выберешься. Аркаша улавливает его сомневающийся взгляд, поджимает губы, а на вздёргивание бровями в вопросе отвечает двумя быстрыми кивками, будто попробовать ему невтерпёж.       Марин смотрит вниз. Пальцы выскальзывают из-под резинки штанов, доползают до пупка и долгим дразнящим движением проникают глубже, под бельё. Аркаша сначала цепляется за футболку, потом вплетает пальцы в волосы, прижимает к себе.       Он горячий, влажный на головке, немного другой на ощупь, больше Марина, возбуждённый — и это сводит с ума. Аркаше нравится, безусловно нравится, что и как он делает.       Пальцы двигаются вдоль, тянут кожу из-за нехватки смазки, привыкают к размеру. — Марин, — шипит Аркаша, когда становится неприятно. — Да, да… — отвечает тот, вынимая руку из штанов. Аркаша следит за ним явно нетрезвыми карими, поглаживает тёмные пряди, когда Марин сплёвывает на пальцы, большим размазывает и, когда не хватает, добавляет ещё. Хорошо выглядит смешанное с предательским возбуждением смущение на его лице.       Мокрые пальцы хорошо скользят, а стон Аркаши особенно громкий, когда Марин опускается слишком низко. Он обхватывает всей ладонью, сразу двигается в темпе, вынуждая извиваться, просить большего, забывать о неправильности и нереальности происходящего. Аркаша сжимает меж прядей, изгибами тела просит быстрее, шумным дыханием умоляет.       Марин своей вытягивает его пытающуюся прикрыться ногу, коленом давит на бедро второй, прося не зажиматься. Каждое его движение умоляет отдаться, расслабиться, выдохнуть, и Аркаша подчиняется. Маринова ладонь дрочит достаточно быстро, чтобы движение в штанах стало приторно-очевидным. — Блять… — Некультурно, — шёпотом с улыбкой. Аркаша усмехается в ответ, но ребячество сползает с лица, когда ладонь сжимает сильнее, двигается быстрее.       Внизу живота тянет неприлично приятно, бёдра напрягаются, а губы замирают в немом стоне. Марин, как ненормальный, смотрит только на ослабшее, потерянное выражение, неосознанно приоткрывает рот, повторяя за Аркашей, и сильным сжатием проводит от крепкого основания до упругой головки. Он сжирает глазами увиденное, запоминая длинный прерывистый стон, толчки рывками, запрокинутую голову и боль из-за натянутых прядей. На ладонь попадают капли, он обмякает, дрожью остаётся в касаниях. — Боже… — выдыхает, когда Марин достаёт ладонь и тянется за салфетками. — Ну как? — склоняет взъерошенную голову. Аркаша еле разгибает пальцы, зачёсывает волосы. Грудь вздымается часто, весь он в румянце. — Спрашиваешь, — усмехается растерянно. — Держи, — протягивает салфетку. — Спасибо, — кивает Аркаша и оттягивает резинку, чтобы протереть везде, куда попало. — Это было… неожиданно. — Я сам не ожидал, — неловко улыбается Марин. — Ага, — с сарказмом. — Руки сами куда-то полезли, ты тут точно не при чём. — Ну Аркаш, — порицающе, с нескрываемым смущением. — Что? — вздёргивает бровями. Марин отмахивается, порывается встать. Аркаша тормозит его за руку. — Куда-а ты? — В ванну, — выдыхает, но разворачивается. — Не дурни, иди обратно, — тянет Аркаша, отодвигается — и Марин забирается на кровать. — Ложись давай. Сбежать собрался. — Отпускать не собираешься? — улыбается Марин, когда Аркаша, оставив пальцы покоиться на чужом запястье, берёт пульт и переключает каналы, чтобы одно болботание сменить на другое. — Убежишь ещё, не, — хмурясь, бормочет Аркаша. Марин протирает глаза, смотрит на него ещё раз, с предельной лаской, а потом всё-таки заваливается рядом, пробираясь под одеяло. Аркаша отпускает, после закидывает руку на подушки — и Марин привстаёт, чтобы затем лечь на крепкое плечо. Повисает молчание. Подрасслабившийся из-за предсказуемости событий Марин укутывается, закрывает уставшие глаза. И так предостаточно приключений на сегодня. — Слушай… — начинает неуверенно. — М? — даже не удосуживается разомкнуть глаз. — Ты всем друзьям так помогаешь? — подъёбывает. — Ага. — Мне просто интересно, — пожимает плечами. — Конечно. Каждому вообще. И Олегу, и… кто там ещё? Другому Олегу, Богдану, Данилу — всем. — Ага, — улыбается Аркаша. — Каждому по очереди при чём. — Да-да, — кивает он, и Марин всё-таки открывает глаза, почувствовав дыхание на губах. — Врунишка. — Сам ты… такой, — жмурится, глядя прямо в хитрющие карие. — Врунишка. — Не, я не такой, — довольно, — я красавчик вообще-то.       Марин фыркает, потом пара смешков, а после и вовсе смеётся от нелепости происходящего. — Какой же ты… блин. — Но привлекательный, согласись? — О-очень спорно, — мотает головой Марин. — Но шанс всё-таки есть, да? — На что же? — Не знаю, — кладёт ладонь на грудь, вынуждая его нехотя лечь на спину. — На что-нибудь… ну.       Марин изгибает бровь, но опуститься руке до живота позволяет. — «Что-нибудь»? — переспрашивает. — А… ты можешь, ну, сам… — неловко. Марин улыбается. — Перед тобой подрочить или что? — усмехается. Аркаша теряется. — Нет, просто, ну… начни, я… короче, начни, — просит он уже совсем скованный. Марин, заметно заинтересованный, вопросов больше не задаёт, только в глаза долго смотрит, пока привычно заводит руку под шорты и бельё. Аркаша сглатывает, ждёт несколько шумных движений и проникает следом, ориентируясь по мариновой руке.       Определённо удобно, что он делает это левой.       Марин тормозит, когда аркашины пальцы оказываются достаточно близко, и теряет вдох, когда чужая ладонь накрывает его, сжимает поверх и даёт направление, скорость и силу сжатия. — А, — понимает Марин, ненароком глядя вниз. — То есть… вот так. — Да, вот так, — кивает Аркаша, выстраивая размеренный, но доводящий до мурашек ритм.       Реакция настигает неожиданно: Марин не мог и позволить мысли, что то, как Аркаша гладит большим его ладонь, как контролирует и скользит пальцами по чужим, как следит за реакцией и сдавливает в определённо нужный момент, может быть настолько головокружительно.       Вверх-вниз.       Марин резко вдыхает, когда до звёздочек в закатанных глазах сводит низ живота. Аркаша ловит его постанывания, набирает скорость, продолжая размазывать удовольствие. — Блять… — запрокидывает голову, совершенно не понимая, почему так кроет, но и анализировать он сейчас не станет.       Голос застывает на протяжном стоне, когда Аркаша притормаживает и проводит вместе с ним по всей длине, сжимая. Марин выдыхает, облизывает губы и случайно ловит взгляд. Нетрезвый, такой же поддавшийся возбуждению, невыносимо потрескавшийся. — Куда ты… — с улыбкой начинает Марин, когда Аркаша заводит ладони слишком высоко. — А… — понимает он, когда собственная ладонь оказывается на животе, а чужая возвращается. — О-ох… — срывается неосознанное, когда горячие напряжённые пальцы обхватывают, проводят вниз медленно, привыкая, ориентируясь.       Тело в ответ искрит. Марин едва может удержать себя от выгибаний и откровенных стонов. — Нормально?       В ответ слепые кивки и хнычущие стоны, руки сами цепляются за Аркашу, футболку, плечи, лицом прячется в изгибе, доходя чересчур быстро даже для самого себя. — Блять, Аркаш, пиздец, боже, просто пиздец, — спутанным шёпотом и страшно сводящими с ума ощущениями внизу. Громкий стон и дрожь в бёдрах. — Мгм-м-м, — тянет Аркаша ему на ухо, ощутимо выжимая остатки трезвости. Марин случайно царапает выступающие лопатки, пристыженно жмётся, толкается.       Оргазм плавный, долгий, нетерпеливый.       Марин не слышит себя, оглушённый, абсолютно потерявшийся. Это не должно было быть настолько приятно. Аркаша держит его до последнего, пока сознание не возвращается на место, прижимает к постели, даёт опору. — Слушай… — Так, ты… я уже тебя «послушал», ещё раз не выдержу, — хрипло усмехается Марин отпуская неразгибающимися пальцами вспотевшую горячую спину. Аркаша тихо, сонно смеётся, находясь где-то около шеи. — Ну? — Если завтра будет очень неловко, можем сделать вид, что потеряли память, — предлагает. — Отличный план. — Да? — Нет. — Блин, — фыркает. — Но я могу подыграть, если хочешь, — и зевает, разомлевший. — Только если завтра ночью ты вернёшься к настоящему, тогда я согласен, — улыбается Аркаша, приподнявшись. — Вот это условия ты ставишь, конечно, — промаргивается Марин и тянется за салфеткой. — На. — Конечно, — мурлычет Аркаша, вынимая руку. — А ты быстро, — подкалывает. — Надо было таймер ставить и смотреть, кто быстрее ещё, — кивает Марин, отбрасывая грязные салфетки на пол. — Представляю уже это соревнование: «Кто быстрее кончит от дрочки друг другу: Мармок или Джохан?», — залазя под то же одеяло, шутит Аркаша. Марин лениво усмехается, льнёт к нему, совсем обессиленный. — Хочу спать капец, — бормочет в грудь. — Это не отменяет соревнования. — А ты красивый, я помню, — кивает Марин уже в полусне. — Даже так? — улыбается. — Ага… — Спи давай.