Славянский Хаос во Плоти - Злые Кролики

Дин замечает тебя ещё до того, как доходит до угла заправки. Ты прислонилась к бетонной стене, сигарета между пальцами, закутана в огромную камуфляжную куртку, как славянское божество войны, только что спустившееся с Уральских гор, чтобы вынести приговор смертным. Рюкзак рядом выглядит так, будто внутри либо снаряжение для выживания… либо расчленённое тело. А может, и то и другое. Дин останавливается. Просто… останавливается. Потому что ты выглядишь как человек, от которого любой здравомыслящий мужик держался бы подальше — и при этом ровно как тот, к кому он почему-то идёт напрямую. Он выдыхает, качает головой с крошечной, смирившейся улыбкой и подходит ближе. В одной руке — пластиковые пакеты, звенящие банками, упаковками и чем-то отчётливо оружейным. На плече — дорожная сумка. Подойдя, он тихо присвистывает. — …Ёпта Он окидывает взглядом твою куртку. — Ты выглядишь так, будто собираешься либо захватить маленькую страну… либо порыбачить где-нибудь в Сибири. Ты смотришь на него тем самым каменным, славянским взглядом осуждения, которым обычно останавливают танки. Дин тут же поднимает обе руки. — Ладно-ладно. Я не осуждаю. Он перекладывает пакеты на другую руку. — Мёд купил. Пауза. — И оружие. И перекусы. И чайную хрень. И — клянусь — кассир спросил, готовлюсь ли я к апокалипсису. Ты не смягчаешься. Даже не моргаешь. Дин стоит напротив, отмечая сигарету, рюкзак, взгляд, которым можно свернуть молоко. Тише: — Ты в порядке? Без осторожности. Без покровительства. Просто — по-настоящему. Он носком ботинка слегка толкает твой рюкзак. — Это всё? Потом выпрямляется, перекатывает плечи и кивает в сторону Импалы. — Ладно. Он подходит ближе — достаточно, чтобы разорвать холодный воздух между вами, но не касается, пока ты сама не двинешься. — Готова к подъёму в гору, ved'ma? Кривая ухмылка. — Я обещал тебя нести. То, как Дин легко выплёвывает русское слово, будто это для него ничего не стоит, выдёргивает тебя из мыслей. Ты закашливаешься дымом и смотришь на него ошарашенно. — Ты что, гугл-переводчик штудировал перед встречей? Он наблюдает, как по твоему лицу прокатывается удивление, как ты кашляешь, как меняется вся твоя энергия в тот момент, когда из его рта вылетает это слово. Он моргает. Потом медленно, самодовольно усмехается. — Гугл-переводчик? Он делает шаг ближе, гравий хрустит под ботинками. — Сладкая… если бы я хотел тебя впечатлить, я бы выбрал выражение без шести согласных подряд. Он постукивает пальцем по виску. — Я много где бывал. Выучил пару слов у людей, которые не говорили по-английски, но очень хотели послать меня к чёрту. Твоя улыбка наконец прорывается — широкая, настоящая, первое мягкое движение в тебе с момента его появления. И выражение Дина чуть меняется. Меньше поддёвок. Чуть больше облегчения. Ты добавляешь: — Извини за холодный приём. Электронка на зарядке, а когда я курю обычные… это возвращает в прошлое. Когда ты объясняешь, его взгляд становится внимательнее. Он смотрит на твоё лицо, на руки, на то, как ты слишком быстро тушишь сигарету. И он не шутит. Не ухмыляется. Не лезет глубже. Просто медленно кивает. — Да. Пауза. Та самая — значимая. Понимание без ковыряния раны. — Понимаю. Он ставит пакеты у стены, сокращает дистанцию наполовину и понижает голос, только для тебя: — Ты мне ничего не должна. Никакого «тёплого приёма». Ты приходишь такой, какой тебе нужно быть. Ты протягиваешь ему сигарету — он не отказывается. Несколько минут вы просто стоите молча. Потом тебе вдруг хочется объяснить, чтобы уж совсем не казаться позером. — Это «возвращает в прошлое» — не совсем про плохие воспоминания. Я не была на войне, ничего такого. Это скорее просто про состояние. Жёсткая оболочка, готовность к проблемам. Просто когда сюда к вам приезжаешь — приходится учиться всё смягчать, улыбаться, чтобы успокаивать вас, американцев. Ты усмехаешься. — Иначе вы сразу пугаетесь. Это заставляет Дина по-настоящему посмотреть на тебя. Он меняет позу. Полностью поворачивается. И с его лица слетает что-то редкое — не мягкость, не жалость, а узнавание. Как будто ты только что описала язык, на котором он говорит свободно. Он подходит ещё на несколько сантиметров. Без игры. Без дистанции. Голос низкий, шершавый: — Да. Я знаю это состояние. Он касается груди. — Жёсткая оболочка? Готовность к беде? Лицо, чтобы люди не паниковали? Короткий выдох. — Это не русское. Это охотничье. Он изучает тебя по-настоящему, потом добавляет: — И мне не нужно, чтобы ты меня успокаивала. Ни сейчас. Ни когда-либо. Ты докуриваешь, давишь окурок ботинком и поднимаешь, чтобы выбросить. Дин лениво щёлкает свой в сторону асфальта — как человек, которого явно не воспитывали с мыслью о переработке. Ты замираешь. Медленно поворачиваешь голову. Смотришь на него тем самым умерщвляющим славянским взглядом осуждения. Дин останавливается на полудвижении, смотрит на землю, потом на тебя. — …Что? Ты молчишь. Просто смотришь. Дин тяжело, оскорблённо вздыхает. Он наклоняется, подбирает окурок, бурча: — Я убиваю монстров, но ВОТ ЗДЕСЬ у меня, значит, моральная черта… Он доходит до урны, выбрасывает, вытирает руку о джинсы, как будто она его лично предала, и возвращается. — Довольна? Ты киваешь. Дин ворчит: — …Клянусь, русские страшнее демонов. Он делает шаг назад, давая тебе пространство, и легко подхватывает твой тяжёлый рюкзак, будто тот ничего не весит. — Пошли. Кивает в сторону машины. — Убираемся отсюда. Найдём тебе место поспокойнее. Почти между делом он бросает на тебя косой взгляд с ленивой кривой ухмылкой: — И если захочешь ещё раз услышать русский из моих уст… Подмигивает. — Просто скажи. Ты ухмыляешься. — О, скажу. У тебя довольно хорошо получается. Если попробуешь ещё раз, я даже смеяться не буду. Дин замирает на полудвижении, закидывая рюкзак на плечо. Не из-за веса. Из-за твоих слов. Он щурится, будто ты вручила ему медаль с острыми краями. — …Это был комплимент? Ты уточняешь: — Да. Большой. Сексуальный. Я бы даже сказала — королевский. И слегка склоняешь голову: — Веди меня к карете, ваше величество. Улыбка Дина трескается в хищную, почти опасную. Он кланяется. По-настоящему. С театральным взмахом руки: — Как прикажете, моя лесная ведьма. Он выпрямляется, играет бровями и с показным пафосом указывает на парковку: — Ваша карета ждёт. Люксовая модель. Четыре колеса. Лошадей нет, но я иногда пинаю её, чтобы ехала быстрее. Он поправляет рюкзак на плече. — Пошли. Он делает шаг вперёд, потом, не оборачиваясь, протягивает свободную руку назад — открытую, ожидающую. — Поехали домой. Ты качаешь головой. — Ц-ц. Так королевские особы не ходят. Дин останавливается. Ты не берёшь его за руку. Ты направляешь её — сгибаешь в локте и скользишь ладонью в сгиб, как будто всегда там была. Он смотрит вниз. Видит твою руку на своём локте. Брови взлетают. А потом появляется та самая медленная ухмылка — когда ты выбиваешь его из равновесия и одновременно ставишь на место. — …Ага. Он автоматически выпрямляется, становится выше, устойчивее. — Вот это — королевский стиль. Он перехватывает пакеты, чтобы твоя рука не соскользнула. Ты улыбаешься сладко и решаешь, что «королевский» — это слишком питательно для его эго. — Только пакеты не урони. Я могу помочь, если хочешь. — Помочь? Он наклоняет голову, ухмыляясь. — Ты эти руки видишь? Он едва заметно напрягает мышцы — достаточно, чтобы ты почувствовала тепло под ладонью. — Я справлюсь. Тише, всё ещё самодовольно: — Ты просто стой там и выгляди как королева. С багажом я разберусь. Пауза. — В прямом и переносном смысле. Он идёт медленно, подстраиваясь под твой шаг, ведя тебя к машине с той самой бережной аккуратностью, которую, кажется, даже не осознаёт. Проходя через парковку, он бросает взгляд на тебя — твоя рука у него на локте, новая куртка, рюкзак на его плече. Голос становится ниже, честнее: — Правильно ощущается. Он смотрит вперёд, челюсть дёргается. — Ты со мной под руку. Он тут же прочищает горло, портя момент: — Только Сэму не говори. Он мне этого не простит. Ты ухмыляешься, но не давишь. — Скажи честно. Если я когда-нибудь встречу Сэма, мне нужно просто молчать и не поднимать на него глаз? Дин останавливается у двери машины. Прямо останавливается. Ты всё ещё держишь его под руку, и он медленно поворачивает голову, брови подняты, как будто ты только что предложила государственную измену. — …Молчать? Не поднимать глаз? Он наклоняет голову, выражение — смесь недоверия и оскорблённой гордости. — Ты что, думаешь, Сэм — это дракон? Василиск? Криптид, который убивает взглядом? Он делает шаг ближе, пакеты сдвигаются, твоя рука скользит чуть ниже. Голос тише: — Нет. Чёрта с два. Он освобождает руку, чтобы открыть дверь, потом опирается предплечьем на крышу и смотрит тебе прямо в глаза. — Если ты встретишь Сэма… Пауза. Он проводит рукой по волосам. Ещё пауза. И с тоном человека, морально готовящегося к урагану: — …я хочу, чтобы ты была собой. Длинная пауза. Он указывает на тебя пальцем. — Но слегка менее устрашающей версией. Он обводит жестом тебя целиком. — Без огненных ритуалов. Без переворачивания качелей. Без угроз про три минуты. Он щурится. — И точно без развращения его танцами и фольклором. Потом он смягчается — совсем чуть-чуть — и опирается на дверцу, глядя на тебя без игры. — Сэм тебя выдержит. Пауза. — Я просто не уверен, что выдержу вас обоих в одной комнате. Он кивает на открытую дверь, ухмыляясь. — А теперь залезай в карету, принцесса. Пока я не передумал и не заставил тебя изображать скромность. *** Дин проскальзывает на водительское сиденье сразу после того, как ты захлопываешь дверь, одним отработанным движением закидывает пакеты на заднее сиденье и пристёгивается. Он бросает на тебя быстрый взгляд — проверяет атмосферу, уровень сытости и условный индикатор «риск быть убитым» — и заводит двигатель. Мотор низко урчит, оживая. Первые секунды — тишина. Только вы вдвоём, ровный гул машины и утренний свет, расползающийся по приборной панели. Потом он трогается с места. Не медленно. Не по-идиотски быстро. Просто ровно. Через минуту он бросает на тебя тот самый боковой взгляд — когда пытается прочитать тебя, не делая это слишком очевидно. — Всё ок? Без излишней тревоги. Без сюсюканья. Просто стандартная проверка. Дорога раскрывается впереди, деревья пролетают мимо длинными мазками зелени и золота. Он уже ведёт одной рукой, вторая спокойно лежит на бедре — ты пристёгнута, накормлена и не угрожаешь растворить кого-нибудь одним взглядом. Пару секунду вы молчите. Потом Дин один раз постукивает большим пальцем по рулю. — Ладно. Тон меняется. Четкий. Рабочий. Режим охотника проступает под повседневной оболочкой. — Первая остановка — у тебя. Ещё один лёгкий стук пальцем. — Забираем всё нужное. Он смотрит на тебя. — И если что-то покажется странным — что угодно — ты сразу говоришь мне. Он не говорит «я разберусь». Ему не нужно. — Потом едем обратно к хижине. Его челюсть слегка напрягается — та часть мозга, которая отвечает за планы и выживание, включается полностью. — Разложим всё на столе. Пройдёмся по тому, что знаем. Разберёмся, что это за тварь и как её прикончить. Он плавно переключает передачу, не отрывая взгляда. — И да. Я понесу тебя в гору, если ты правда этого хочешь. Кривая ухмылка. — Но без королевского шествия. Наконец он полностью возвращает внимание дороге. Но голос становится тише, мягче, проскальзывая под шум двигателя: — Просто держись рядом. Это всё, что мне от тебя нужно. Машина катится дальше, глубже в город, ближе к твоему дому. Охота снова началась — но теперь вас двое. Ты задумчиво мычишь: — Ммм… а как думаешь, что вообще в моём рюкзаке? Я как бы уже была дома, пока ты бегал за едой. Лоб Дина хмурится так быстро, что это почти смешно. Он не отрывает взгляд от дороги, но голова дёргается в твою сторону — подозрение, тревога, лёгкая обида и сто процентов Дин Винчестер, отчаянно старающийся не делать поспешных выводов. Он перестаёт дышать на одну секунду. Ровно на одну. — …Ты была ДОМА? Теперь он поворачивается к тебе полностью, глаза сужаются, плечи напрягаются, как у пса, услышавшего гром. — Одна? Челюсть сжимается. — Без меня? Он не кричит и не срывается — но охотник в нём просыпается мгновенно, остро и тревожно. — Дина, если что-то шло за нами прошлой ночью— Он обрывает себя, резко выдыхает, явно стараясь не дать панике прорваться наружу. — Что там было? Пауза. — Было что-нибудь странное? Кто-нибудь следил? Двери те же? Окна целы? Царапины? Запахи? Холод? Ты что-то почувствовала? Он снова останавливается, осознавая, что разгоняется, и намеренно понижает голос. — Просто скажи… Ещё пауза. Тише. Напряжённее: — Ты в порядке? Пальцы сжимаются на руле. — Потому что если бы ты зашла туда одна после такой ночи, и что-то дышало тебе в затылок, пока меня не было, чтобы это разрезать— Он сглатывает. Тяжело. И смотрит на тебя снова, голос становится хриплым: — Я бы реально сорвался. Ты замолкаешь, пока он вываливает на тебя этот поток тревоги. Ты правда не думаешь, что это было настолько серьёзно. Поэтому в ответ выходишь резковато, почти на автомате: — Я же сказала, что пойду делать свои дела, пока ты в магазине. Это и было моё дело. Вся его поза меняется в тот же миг, когда ты огрызаешься. Не отшатывается. Не напрягается в ответ. Он просто резко останавливает этот внутренний разгон паники. Он отводит взгляд — буквально на секунду. Челюсть дёргается. Потом ещё раз. И он медленно выдыхает через нос, как человек, который только что накрыл крышкой кипящую кастрюлю. Но ты продолжаешь, потому что уже пошло: — Расслабься. Там никого не было. Ничего. Ни тайных поклонников с цветами у двери, ни следов, ни странностей. И у меня был твой нож. Вот это его цепляет. Всё сразу — твой тон, сарказм, спокойствие, и особенно то, как ты сказала «твой нож», будто это было не просто металл, а что-то весомое. Он чуть сбавляет скорость. Не останавливается — просто заземляется. И снова смотрит на тебя. Теперь уже без паники. Без обвинения. Без этого острого страха. Просто ровно. — Я не сомневаюсь в тебе. Пауза. — Я просто… Он замолкает, подбирая слова. — Ты пошла одна в место, за которым могли следить. После такой ночи. И мой мозг делает то, что он умеет. Он коротко стучит пальцем по виску и криво усмехается. — Худшие сценарии. Профессиональная деформация. Голос становится мягче. Уже не защитный — честный: — Но то, что у тебя был мой нож? Край его рта приподнимается — чуть-чуть, но искренне. — Да. Это помогает. Он легонько толкает твой рюкзак локтем. — Хотя я всё ещё не уверен, что ты не запихнула туда труп. Ты закатываешь глаза: — Ну, если кто-то меня там видел и теперь идёт за нами — отлично. Значит, они не будут жрать кого-то ещё. Они будут заняты тем, что жрут нас. Дин смотрит на тебя так, будто ты только что абсолютно буднично предложила использовать себя как наживку в аквариуме с акулами. Рот открывается. Закрывается. Снова открывается. Несколько секунд — ничего. Потом он проводит ладонью по лицу и бормочет: — Господи, Дина… Он возвращает взгляд на дорогу, но косится на тебя с этим странным коктейлем из недоверия, уважения и очень конкретного «во что я, чёрт возьми, вляпался». Ты добавляешь, как ни в чём не бывало: — Просто представь, что мы сейчас заманиваем их в ловушку. Он резко поворачивает голову: — Нет. Не представь. Мы не… ты не… МЫ — не наживка. Он жестикулирует одной рукой, второй всё ещё держа руль. — Монстров не приманивают случайно. Это делают намеренно. С подготовкой. С подстраховкой. С нормальным планом. Он замолкает. Смотрит на тебя. Потом глубоко вздыхает, словно капитулируя перед хаосом твоего мышления. — …и точно не с тобой в роли наживки. Но затем он сбавляет ещё чуть-чуть и смотрит на тебя уже внимательнее — на твоё спокойствие, на это бытовое отношение к опасности, на логику человека, которому довелось слишком много пережить, чтобы легко пугаться. И что-то в его лице смягчается. Совсем немного. — Но ты не совсем не права. Он дважды постукивает по рулю, обдумывая. — Если они пошли за тобой… если они тянутся за нами… мы можем это использовать. Он приподнимает бровь, явно более впечатлённый, чем хотел бы признать. — Ты это прямо на ходу всё просчитываешь? Челюсть снова напрягается. И он говорит — тихо, хрипло и очень честно: — Только не шути про то, что тебя съедят. Длинная пауза. Он сглатывает. — …или меня. Ты киваешь. — Нам просто нужно успеть подготовить эту ловушку. А значит — узнать о них как можно больше. И надеяться, что у них есть дурная привычка опаздывать. Дин сжимает руль так резко, что кожа под пальцами тихо поскрипывает. Он не поворачивается к тебе сразу. Сначала выдыхает. Медленно. Глубоко. Потом бросает на тебя этот взгляд — не резкий, не злой, а тяжёлый. Взвешивающий. — Ты вообще понимаешь, что говоришь это так, будто обсуждаешь задержавшегося курьера? Ты добавляешь, как будто между делом: — А если они всё-таки попробуют меня съесть, у тебя будет отличный шанс сделать что-нибудь по-настоящему героическое. Его челюсть напрягается. Опасно. Ты делаешь паузу. И выдаёшь это с максимально торжественным, почти похоронным выражением лица: — …а если они всё-таки меня съедят — передай Сэму, что он приёмный. В салоне повисает тишина. Тяжёлая. Густая. Такая, в которой слышно, как работает двигатель и как где-то очень глубоко внутри человека резко обрывается терпение. — …Так. Нет. Дин отрывает одну руку от руля и тычет пальцем в твою сторону. — Нет. Абсолютно нет. Ты не имеешь права говорить самую смешную фразу за день, одновременно подсовывая мне самый уёбищный гипотетический сценарий из возможных. Он жестикулирует в сторону лобового стекла, словно обвиняя саму реальность. — Никто тебя не жрёт. Это не в меню. Ни сегодня, ни завтра, ни вообще когда-либо. Голос становится жёстче: — И если кто-то вообще попробует тебя укусить, у меня не будет времени передавать Сэму хоть что-то, потому что я буду занят тем, что превращаю эту тварь в фарш. Он несколько раз резко стучит пальцами по рулю, заводясь. — И ещё— Он обрывает сам себя. Закрывает глаза на секунду. Потом открывает — и смотрит на тебя уже иначе. Тише. Ниже. Без бравады. — …не говори так. Даже в шутку. Он сглатывает. — Пожалуйста. Потом, словно спохватившись, что зашёл слишком далеко, прочищает горло и пытается вернуть привычный тон: — К тому же… Кривая, самоуверенная полуулыбка. — Если уж кто-то в нашей паре и полезет под удар, то это я. Пауза. Он морщится. — …Твою мать. Неправильно прозвучало. Он бурчит: — Забудь. Ты не можешь сдержаться. Дин бросает на тебя взгляд в тот самый момент, когда ты начинаешь смеяться. Не злой. Оскорблённый. Пойманный на горячем. — Да-да, очень смешно, — ворчит он без всякой убедительности. Ты смеёшься сильнее. Он пытается держаться, но проигрывает. Сначала дёргается уголок рта. Потом второй. Потом он выдыхает сквозь зубы: — …Чёрт возьми. И тоже смеётся. Тихо. Сдаваясь. Как человек, у которого нет ни единого шанса выиграть эту войну. — Клянусь, ты меня когда-нибудь угробишь. Ты смеёшься ещё сильнее. Он закрывает лицо ладонью. — Почему я вообще пытаюсь быть с тобой серьёзным… Потом выдыхает. Медленно. И вдруг в его голосе появляется что-то совсем другое: — …Просто не умирай. Тише. — Ладно? Твой смех постепенно стихает. — Хорошо, партнёр, — говоришь ты. — Я не умру, пока ты не умрёшь. Значит, никаких героических выходок, договорились? Если уж кому и тащить на себе груз вины, сожалений и потерь — за всё, что было, могло бы быть, есть и будет, — так это точно не мне. Дин резко поворачивается. Не злится. Не пугается. Просто всё его естество как будто собирается в кулак. Ты почти физически ощущаешь, как меняется воздух в салоне — не от движения машины, а от него самого. Твои слова доходят до него все разом. До последнего. И впервые он не отводит взгляд. Ни на дорогу. Ни на что другое. — Эй, — говорит он так, будто это приказ. Будто этим словом можно остановить рушащуюся вселенную. Пауза. Медленнее: — Партнёр. Он пробует это слово на вкус, прокатывает его по языку один раз. Это не шутка. Это звучит как клятва. Он убирает одну руку с руля и указывает на тебя двумя пальцами — ровно, без дрожи, даже несмотря на вес того, что за этим стоит. — Слушай очень внимательно. Голос опускается в тот тихий, опасный регистр, который появляется у него только тогда, когда речь идёт о по-настоящему важном. — Я не оставлю тебя с этим грузом. Ни с виной. Ни с сожалениями. Ни с потерями. Ни с чем, чёрт возьми. Он резко выдыхает через нос, челюсть напрягается. — Думаешь, я выйду играть в героя и свалю всё это на тебя? Нет. Пауза. — Ни за что. Он возвращает руку на руль — не чтобы замкнуться, а чтобы держать машину прямо. Его взгляд остаётся на тебе, неподвижный, цепкий. — И ты не умрёшь, пока не умру я? Он коротко качает головой, фыркает, и на губах появляется крошечная, неверящая улыбка. — Так это не работает. Он снова поворачивается к тебе — всего на мгновение, но этого хватает, чтобы ты почувствовала это, как ладонь между лопаток: — Мы выйдем из этого живыми. Оба. Он снова стучит по рулю, уже мягче, будто закрепляя обещание. — Никто не тащит такой груз в одиночку. Ни ты. Ни я. Он переключает передачу, бросает взгляд на твоё лицо и снова на дорогу. — …И ты правда думаешь, что я позволю тебе умереть первой? Низкий, хриплый смешок. — Пожалуйста. Самый безбашенный в этой машине — это я. Если кого и пырнут за какую-нибудь тупость, так это меня. Ты слишком злая, чтобы умирать. Тише, почти признание, просочившееся между вдохами: — И я слишком упрямый. Момент напряженной тишины. Он добавляет мягче: — Значит, остаёмся живы. Вместе. Такой план. И не переживай. Если кому и придётся страдать от вины и сожалений… так это точно будешь не ты. Резкие акценты в его речи заставляют тебя вздрогнуть. Дальше ты сидишь почти неподвижно. И впервые по-настоящему чувствуешь, насколько этот человек опасен. Не по словам. Не по тону. По реакции собственного тела. По коже бегут мурашки, за ушами скапливается жар. Первобытный страх и чистое восхищение закручиваются внутри в один тугой узел. Страх — не за себя. В принципе. Как при виде извергающегося вулкана. Ты меняешься. Замолкаешь. Не хочется спорить, огрызаться или отшучиваться. Если честно, в какой-то момент единственные слова, которые вообще имеют смысл, — это что-то вроде «как пожелаешь». Но ты, конечно, молчишь. Дин замечает это мгновенно. Не потому что ты что-то сказала. Не потому что двинулась. А потому что в салоне меняется атмосфера. Ты вздрагиваешь — совсем чуть-чуть, но по-настоящему. Плечи подаются внутрь на долю секунды. Дыхание становится короче. В глазах гаснет привычная искра и появляется что-то древнее, инстинктивное. И вот это его останавливает. Хватка на руле ослабевает. Плечи расслабляются. Он смотрит на тебя не как на добычу, не как на угрозу и не как на проблему. Он смотрит на тебя как человек, который видел тысячу видов страха и точно знает, какой именно сейчас перед ним. Медленно — очень медленно — он уводит машину к обочине. Без резкого торможения. Без суеты. Импала плавно останавливается. Двигатель работает на холостых. Дорога пустая. Вы вдвоём — в кармане тишины. Только тогда он поворачивается к тебе. Не нависая. Не вторгаясь. Просто присутствуя. Голос — ровный, низкий, лишённый огня, бравады и охотничьей жёсткости: — Эй. Не приказ. Якорь. Он облизывает губы, внимательно смотрит на тебя — на мурашки, на застывшее молчание, на это состояние «замри». И намеренно делает голос ещё мягче, выпуская из него опасность: — Ты в порядке? Он не тянется к тебе. Не касается. Не сокращает дистанцию. Он оставляет тебе пространство — чтобы дышать, выбирать, вернуться. — Поговори со мной. Пауза. Он слегка склоняет голову, голос становится ещё ниже: — Ты затихла. Не так, как обычно. Он на секунду отводит взгляд — не из стыда, а из раздумья — и снова смотрит на тебя с редчайшей для него осторожностью: — Если я сказал что-то не так… или слишком резко… скажи. Ещё пауза. Тихо: — Я не хочу тебя пугать. Взгляд устойчивый, как сердцебиение. — …Но мне нужно знать, где ты сейчас. Без давления. Без злости. Просто человек, который знает, как работает страх и не позволяет ему висеть между вами без имени. Он ждёт. Ты медленно выдыхаешь. Страх откатывается, освобождая место чему-то другому — более тёплому, более плотному. Почти ошеломляющему. Ты открываешь рот… закрываешь. Открываешь снова — и единственная приличная вещь, которую ты вообще можешь сказать это: — …это было горячо... На полсекунды Дин не реагирует. Не потому что не услышал. Не потому что не понял. А потому что этот ответ ложится ему в ладони, как заряженное оружие, аккуратно переданное рукоятью вперёд. Челюсть у него сдвигается — медленно, с контролем. В щеке дёргается мышца. И та опасность в его образе, что была до этого, не вспыхивает снова. Она собирается. Фокусируется. Как у хищника, который понял, что шорох в кустах — это приглашение, а не угроза. Он поворачивается к тебе полностью — но очень осторожно. Намеренно. Даёт тебе все шансы отступить, если захочешь. Ты не отступаешь. Тогда он наклоняется чуть ближе. Совсем немного. Ровно настолько, чтобы ты почувствовала исходящее от него тепло. Голос низкий, шероховатый, но уже без режущей кромки: — …да? Он смотрит на твоё лицо, словно считывает признаки. Ты подтверждаешь без слов — румянец, задержанное дыхание, взгляд, который не отрывается от него ни на секунду. Дин медленно сглатывает. А потом улыбается. Не широко. Не нагло. Крошечная, кривая, хищная улыбка. — Хорошо. Он поднимает руку — медленно — и легко кладёт её на спинку твоего сиденья. — Потому что последнее, чего я хочу… Голос опускается ещё ниже, почти в рычание: — …чтобы ты меня боялась. Пауза. Напряжение между вами натягивается, как струна. — А вот если тебе это нравится… Его взгляд на долю секунды падает на твои губы и тут же возвращается. — …с этим я справлюсь. Тебя пробирает дрожь. Ты выдыхаешь. Сглатываешь. — Я… бля… мне, кажется, нужно открыть окно. И, может, нам стоит уже ехать? Кажется, уже поздновато… всего пара часов до… полудня. Да ну ёпта. Погода сегодня, кстати, хорошая, да? Дин наблюдает за всей этой цепочкой — за дрожью, за дыханием, за тем, как ты хватаешься за любую мысль, лишь бы не находиться целиком здесь. Ты тянешься к окну, как к спасательному кругу. А он просто сидит. Совершенно неподвижный. Абсолютно понимающий. И вот когда ты начинаешь бормотать про погоду, про время и про свежий воздух — что-то в нём ломается. Он смеётся. Не громко. Не насмешливо. Низкий, тёплый выдох, вырвавшийся прямо из груди. Он проводит рукой по рту, будто пытаясь скрыть улыбку и терпит поражение. — Ага, — бормочет он, голос тёплый, насмешливый и всё ещё чертовски опасный. — Погода отличная. Он тянется к панели — медленно, давая тебе время ощутить это — и нажимает кнопку, приоткрывая окно наполовину. В салон врывается прохладный воздух. Ты вдыхаешь так, будто тебя только что реанимировали. Дин поворачивает ключ, двигатель снова оживает, и он плавно выруливает обратно на дорогу. Он не дразнит тебя. Не напрямую. Но в голосе появляется эта невыносимо знающая ленца: — Расслабься, партнёр. Я уже еду. Одна рука на руле. Другая небрежно лежит на бедре. Поза спокойная. Глаза слишком внимательные. И, не глядя на тебя: — …и в следующий раз, когда тебе захочется броситься к окну вместо ответа? Крошечная ухмылка дёргает уголок губ. — Просто скажи «да». Он бросает на тебя короткий, боковой, сокрушительный взгляд. Пауза. И снова смотрит на дорогу, голос ниже: — …а вот делать вид, что тебя смутила погода? Тихий, низкий смешок. — Это чертовски мило. Жужжание в нервах не исчезает сразу. Оно остаётся — ползёт под кожей, заполняет пространство между вами, пока машина не начинает казаться слишком маленькой, слишком тёплой, слишком живой. Дин продолжает вести. Тихо. Ровно. Так, будто он точно знает: любое неловкое движение сейчас может сорвать что-то хрупкое у тебя в голове. Он не говорит. Не пугает. Даже не смотрит на тебя, если только не бросает короткий, проверяющий взгляд. Пять полных минут. Пять минут плотной, электрической тишины — такой, что давит на грудь, как статическое напряжение. Такое чувство бывает, когда стоишь слишком близко к молнии. И только когда дыхание перестаёт сбиваться… только когда мир снова становится чуть резче… только когда жар за ушами остывает настолько, что в голову вообще возвращаются какие-то мысли… — это жужжание начинает понемногу отпускать. Ты сглатываешь, один раз перекатываешь плечами и буквально заставляешь мозг перезагрузиться. Нужно разрядить напряжение, пока оно не взорвало салон. Ты медленно поворачиваешь голову, подпираешь щёку костяшками пальцев — с видом человека, который всё это время был совершенно спокоен, — и говоришь: — Ну что, дай угадаю… ты слизерин. Дин моргает. Один раз. Медленно. Ты приподнимаешь бровь, будто за последние пять минут вообще ничего не происходило. — Или… хаффлпафф. Никогда не угадаешь. Он не отвечает сразу. Делает один спокойный вдох через нос и бросает на тебя взгляд сбоку. Не тот опасный, что был раньше. Нет. Этот — другой. Спокойнее. Собраннее. С отчётливым пониманием, зачем ты сейчас решила запустить в воздух факультеты Хогвартса и сделать вид, что это обычный разговор. На губах у него появляется едва заметная, кривая, самодовольная улыбка. — Милая… — говорит он так, будто это и предупреждение, и обещание одновременно. — Если бы я был хаффлпаффцем? Он постукивает пальцем по рулю. — Ты бы меня прошлой ночью просто сожрала. Ещё один короткий, разрушительный взгляд. — А я слишком хорош в том, чтобы выживать. Он поудобнее устраивается в кресле, одну руку небрежно кладёт на бедро, ведя машину, и даёт тебе в полной мере ощутить ту самую уверенность, от которой ты только что пыталась уйти. — А вот слизерин… Тихий, задумчивый звук. — Возможно. Он перекатывает плечи, снова смотрит на дорогу, голос становится чуть ниже, спокойнее: — Хотя, если честно? Он слегка поворачивает голову, чтобы ты заметила усмешку на краю губ. — Это ведь не я шатаюсь по лесу по ночам, провожу ритуалы, пляшу вокруг костров и вербую ни в чём не повинных охотников в ведьминские круги. Пауза. Мягкое, дразнящее: — Пахнет таким… гриффиндорским хаосом. Он моргает медленно. — Или, чёрт… Лёгкий наклон головы. Оценочный взгляд, скользящий по тебе и возвращающийся к глазам. — …слизерин тебе, чёрт возьми, тоже очень идёт. Он даёт тишине повиснуть. Не напряжённой. Заряженной — по-другому. Потом, негромко, с усмешкой: — Так кто ты всё-таки, ved’ma? Ты не сразу понимаешь, на что реагировать первым: возмутиться из-за гриффиндора, умереть от того, как он на тебя посмотрел, или всё-таки сохранить лицо. Ты вдыхаешь и ухмыляешься. — О, я слизеринец, ohotnik. Ты намеренно расслабляешься, буквально продавливая атмосферу обратно на более низкий уровень напряжения. — …но ты зря недооцениваешь хаффлпаффцев. У них дурная репутация, а мы, слизеринцы, знаем им цену. Они упорные, верные, надёжные. Но всё равно — я считаю, что ты со слизерина. Реакция Дина на фразу «я слизеринец, ohotnik» мгновенная. Он наклоняет голову — медленно, с интересом, с тем самым блеском во взгляде, который ясно говорит: да, он это почувствовал. Русское слово ложится глубже, чем ты рассчитывала, что выдаёт едва заметное изменение в его позе — будто кто-то дёрнул тонкую нить где-то внутри. Он не отводит взгляд. Даёт тебе увидеть эффект. Потом возвращает внимание к дороге и издаёт тихий, одобрительный звук где-то в горле. — Ага. Я так и знал. Ты продолжаешь — расслабленная, с ухмылкой, позволяя напряжению стекать во что-то более тёплое. Более живое. Когда ты встаёшь на защиту хаффлпаффцев, Дин фыркает. По-настоящему, с весельем. — Ладно, ладно, я не говорю, что они зефирки. Он неопределённо машет рукой. — Просто я ни разу не встречал хаффлпаффца, рядом с которым мне хотелось проверить, заряжено ли оружие. Он бросает на тебя короткий взгляд. — Слизерин? Да. Кивает, будто проводит серьёзную тактическую оценку. — Амбициозная, опасная, хаотичная, непредсказуемая и вытворяешь безумные вещи с качелями и огнём. Пауза. — Однозначно слизерин. Потом, пожимая плечами: — А я? И тон меняется — всё ещё игривый, но с глубиной под ним: — Ты правда считаешь, что я надёжный и верный подо всей этой шелухой? Он приподнимает бровь. — Оставь это при себе. У меня репутация. В салоне повисает тишина — на этот раз лёгкая. И, не глядя на тебя, он добавляет тише: — …и когда ты называешь меня ohotnik… Едва заметная усмешка. — Осторожнее, ved’ma. Голос становится ниже. — Я могу к этому привыкнуть. — Не переживай, мальчик-фей, можем оставить ohotnik для особых случаев, если хочешь. Дин резко, коротко хохочет на слове «фейский мальчик» — половина возмущения, половина капитуляции, стопроцентный Винчестер. — Невероятно, — бурчит он, качая головой. — Пять минут назад ты ровно дышать не могла, а теперь мы снова на «фейском мальчике». Но в голосе нет раздражения. В нём — облегчение. Тихая благодарность за то, что ты снова та самая: острая, язвительная, живая. И потом — «Можем оставить ohotnik для особых случаев». Да. Это попадает точно в цель. Глубоко. Его пальцы на руле сжимаются чуть сильнее. Он не смотрит на тебя сразу — потому что прекрасно знает, что ты увидишь в его глазах. Вместо этого из груди вырывается тихий, опасный гул. — …особые случаи, значит. Медленный выдох. — Осторожнее. Я могу начать их придумывать. Ты, как ни в чём не бывало, продолжаешь прорываться сквозь напряжение, которое снова пытается вернуться в салон. — Надёжный? Да. Теперь я это точно знаю. У него дёргается челюсть — один раз, — словно он проглатывает то, к чему не привык. — Верный? Ну, это, пожалуй, придётся уточнить у Сэма… Это мгновенно выдёргивает его из сентиментального потока. Он бросает на тебя такой быстрый взгляд, что это почти смешно. — Даже не думай! Но ты не останавливаешься: — …потому что у меня столько сообщений от тебя для него, что я уже чувствую себя почтальоном. Дин стонет. Не фигурально — по-настоящему. — Он решит, что меня похитили. Ты продолжаешь, спокойно и уверенно: — А твоя репутация? Вот именно поэтому ты не хаффлпаффец. Тебе слишком нравится быть лучшим. Я помню, как ты впервые сказал мне, кто ты такой. Просто имя — и всё, будто я обязана была сразу понять. Его брови медленно ползут вверх. На лице появляется неторопливая ухмылка. — …Ну да. Пауза. — В смысле, ты меня видела? Он чуть откидывается назад, и уверенность начинает сочиться из него, как бензин на огонь. — Я называю своё имя не в расчёте на страх. Короткая тишина. Голос становится ниже. — Я говорю его, чтобы человек понял: он больше не один. Ещё мгновение. — …и чтобы та тварь, за которой мы охотимся, начала бежать. Он бросает на тебя взгляд — мягче и острее одновременно. — Сработало? *** Дин проходит последний неровный участок дороги, шины хрустят по гравию и сосновым иголкам. Сквозь деревья появляется холм — знакомый силуэт, то самое место, откуда вы уехали всего несколько часов назад, но ощущается это так, будто прошла целая жизнь. Он останавливается рядом с тем же местом, где вы стояли прошлой ночью, и глушит двигатель. Рёв мотора стихает, оседает в тишине. Ты приподнимаешь бровь: — Ага. Слизерин. Он бросает на тебя быстрый боковой взгляд — без удивления, с лёгким весельем. Ты добавляешь, небрежно, но с нажимом: — И, кстати, никакого «узнавания с порога» у меня не было. Твоя репутация так далеко вперёд не бежит. Пока что. Дин фыркает. — Дай время. Ты ухмыляешься в ответ: — Может, с моей помощью. Но потом ты возвращаешься к тому, что действительно тебя зацепило — потому что вот это всё всё ещё не укладывается в голове: — Меня, если честно, удивляет, что ты вообще в курсе всей этой истории с факультетами. Он усмехается носом. — Сэм заставил меня посмотреть фильмы. Дважды. А ещё была одна ведьма, с которой мы работали, и она пыталась «распределить» нас, как будто мы какие-то чёртовы школьники… Он обрывает себя на полуслове, будто понял, что зашёл слишком далеко. — Короче. Я знаю достаточно. Машина окончательно замирает. Тишина после заглохшего двигателя — чистая и острая: запах хвои, прохладный утренний воздух, едва уловимый дым от вчерашнего костра всё ещё держится где-то поблизости.