Славянский Хаос во Плоти - Злые Кролики

Ты продолжаешь дышать. Прислушиваешься — к его сердцу, к своему. И спустя какое-то время проваливаешься в темноту странного состояния: наполовину сон, наполовину перерождение. Дин чувствует точный момент, когда твоё тело отпускает. Это почти незаметно: пальцы мягче ложатся ему на грудь, дыхание углубляется и выравнивается, а напряжение, которое ты всегда носишь где-то в плечах, растворяется — словно нитка, наконец лопнувшая. Ты не засыпаешь окончательно. Это то самое дрейфующее состояние после слишком большого адреналина и слишком большой близости — будто разум вышел из комнаты, а тело свернулось в самом безопасном углу, который смогло найти. Он… не следует за тобой. Его дыхание остаётся ровным только потому, что он сознательно держит его таким. Сердце под твоей ладонью — вот оно дисциплине не подчиняется. Время от времени оно вздрагивает — коротко, предательски — и он надеется, что ты уже слишком глубоко, чтобы это заметить. Он не двигает тебя. Не меняет позу. Даже не пытается устроиться удобнее. Его рука остаётся ровно там, где легла вокруг тебя, удерживая без сжатия — словно он охраняет периметр твоего покоя. Свободная ладонь лежит у тебя на боку, на рёбрах; большой палец едва задевает хлопок твоей футболки при каждом твоём выдохе. Каждый раз, когда ты дёргаешься этим полусонным движением — как будто падаешь, или карабкаешься, или борешься с тем, что мозг прокручивает по кругу, — его пальцы смыкаются чуть крепче. Ровно настолько, чтобы заземлить тебя, но не разбудить. Его глаза остаются открытыми. Настороженными. Он отслеживает тени в комнате. Слушает лес снаружи. Слушает твоё дыхание — здесь, внутри. И единственное, что он позволяет себе прошептать тебе в волосы, так тихо, что звук едва оформляется: — …Я рядом. Просто спи. Ты соскальзываешь из полусна в глубокий — тот самый, где даже дыхание забывает колебаться. Твоя рука всё ещё под его футболкой, тёплая на его рёбрах, и Дин уставился в потолок так, будто тот должен ему какие-то ответы. В конце концов тишина становится слишком тяжёлой даже для него. Он выдыхает через нос — почти беззвучно — и бормочет так тихо, что непонятно, обращается ли он к тебе, к комнате или к тому, кто, возможно, слушает. — …Ты не должна была в это всё вляпаться. Пауза. Его большой палец один раз медленно проводит по ткани у тебя на рёбрах. — То есть, да, люди постоянно попадают в дерьмо рядом со мной, но ты… Он хмыкает усталым, неровным смешком. — Ты прыгнула. На полной скорости. С широко открытыми глазами. С ножом в зубах. Ещё один отрезок тишины. Твоё дыхание ровное, спокойное. Его — контролируемое, но напряжённое. — …Ты меня до чёрта пугаешь. Он чуть сдвигается, чтобы посмотреть на твоё спящее лицо — осторожно, бережно, словно боится тебя разбудить или сломать что-то хрупкое. — Я не знаю, что ты вообще делаешь, — шепчет он, — заявляясь сюда со своими шутками, огненными ритуалами и этим своим грёбаным… мужеством. Он сглатывает. — И я сам не знаю, какого хрена делаю. Долгая тишина. Такая, которая, кажется, заполняет весь домик. — Так что если кто-то там слушает, — бормочет он в сторону потолка, — боги, судьба или тупая удача — — уберите от неё руки. Хоть раз. Если сегодня ночью кто-то охотится, он пройдёт через меня первым. Он снова смотрит на тебя. — И если ты слышишь… — его голос опускается ещё ниже, почти срывается, — — …тебе лучше продолжать спать. Потому что в ту секунду, как ты проснёшься, мне придётся сделать вид, что я ничего из этого не говорил. После долгого отрезка тишины — полено в печке тихо трескается, ветер скользит по обшивке, твоё дыхание остаётся медленным и ровным — диван едва слышно поскрипывает, когда Дин чуть меняет положение. Он проводит ладонью по лицу — движение тихое, усталое, раздражённое — и бормочет снова. На этот раз точно не тебе: он уверен, что ты спишь глубоко. — …Ты идиот, Винчестер. Он выдыхает — долго, медленно, словно признаётся себе в чём-то, чего отчаянно не хочет признавать. — Она не боится леса, не боится меня, не боится крови… — только боится, что ничего не случится. Короткий, жёсткий смешок. — Вот это и цепляет, да? Ну конечно. Он тянет ладонь к челюсти и уставляется в противоположную стену. — …Получил одну тихую ночь — и уже несёшь такую хрень? Серьёзно? Ещё несколько секунд молчания. Потом он откидывает голову назад, прикрывает глаза наполовину, и голос опускается почти до дыхания: — Я вообще ничего из этого не планировал. Я даже не знаю, как, чёрт возьми, это случилось. В одну минуту ты орёшь про кроликов и соль, а в следующую ты уже… Он останавливается. Челюсть сжимается. — …да пофиг. Неважно. Он вздыхает — тем самым вздохом, когда уже ничто не помогает. А потом — почти против воли — продолжает. Но тон меняется. Меньше исповеди. Больше похоже на репетицию разговора, который он никогда не позволит себе вслух. Разговора, за который Сэм разнёс бы его в клочья, услышь он это. — Слушай, Сэмми… если ты вдруг каким-то образом это услышишь — нет, к чёрту, не услышишь… Он фыркает. — Я просто говорю. Прежде чем ты начнёшь лекцию в стиле «Дин, о чём ты, мать твою, думал?»… она не просто свидетель. И не какой-то там гражданский, которого ты подобрал и высадил по дороге. Голос становится тише, в нём появляется то, что он ненавидит в себе показывать. — Она… какая-то не такая. Странная по-другому. Смелая по-другому. Тупая по-другому. Та самая, что прыгает с качелей, через огонь и в драку, не проверяя, куда приземлится. Пауза. — …та, которую я хотел бы держать подальше от этой жизни. И каким-то образом она всё равно в неё заходит. Долгий вдох. Потом — тише: — Она делает всё громче. И яснее. И… чёрт, я даже не знаю. Он снова проводит ладонью по лицу. — И нет, Сэм, прежде чем ты начнёшь — Он закатывает глаза, споря с воображаемым собеседником. — Я ни в кого не… Пауза. — …Я просто… вляпался. Слова остаются висеть в воздухе. Он позволяет им там остаться. Потом он снова смотрит на тебя — ты всё ещё дышишь медленно, щекой прижимаясь к его рёбрам, пальцы легко сжаты на его футболке — и бормочет тише некуда: — Ага. Крупно вляпался. Дин едва заметно меняет положение — осторожно, чтобы не разбудить тебя, — и сжимает переносицу, будто готовится к головной боли, которая ещё даже не началась. И тут в голове поднимается воображаемый голос. Низкий, сухой, недоверчивый. — Дин. И каков теперь твой план? Дин закрывает глаза. — …Вот этого я и боялся, что ты спросишь. — Нет, серьёзно, — настаивает Сэм у него в голове. — У тебя тут гражданская. Гражданская, которую ты поцеловал. Которой позволил уснуть у себя на плече. В разгаре охоты. Что ты собираешься делать? Дин широко открывает глаза — беззвучно, чтобы, не дай бог, тебя не разбудить, — и защита вылетает автоматически, раздражённо: — Она не просто гражданская. И это… это было не— Он морщится. — …ладно, было. Но я этого не планировал, ясно? — Ага. То есть плана у тебя нет? Голос Сэма звучит настолько идеально осуждающе, что Дин бросает злой взгляд в пустоту. — У меня всегда есть план, — бурчит он. — Я просто… ещё не решил, какой именно. — Отлично. Тогда давай по пунктам, — спокойно продолжает Сэм в его голове. — Какие варианты? Дин поднимает руку и загибает пальцы. — Вариант первый: я говорю ей, что дальше она со мной не идёт. Он смотрит на тебя — и тут же качает головой. — …Ага. Не прокатит. И вообще — это тупо. — Вариант второй? — Вариант второй: я позволяю ей помогать с охотой, но держу всё… под контролем. Он опускает руку и кривится. — …что тоже ложь. «Контроль» вышел из комнаты в тот момент, когда она появилась. — Вариант третий? Дин замирает. Снова смотрит на тебя. На то, как твои пальцы во сне сжимаются в ткани его футболки, будто ты держишься за него, даже не просыпаясь. — …вариант третий, — наконец бормочет он, — это перестать делать вид, что она просто часть охоты. Сэм в его голове стонет так, будто мир сейчас рухнет. — О, отлично. Звучит максимально просто. Ты собираешься ей это сказать, Дин? — Я— Он застывает. — …я не знаю. — Потому что в прошлый раз, когда ты сказал «я не знаю», ты просто игнорировал всё, пока это не взорвалось тебе в лицо. — Сэм, — шипит он себе под нос, — тебя тут вообще нет. Перестань рулить моей жизнью с заднего сиденья. — Дин, ты не можешь тащить кого-то в наш мир просто потому, что она тебе нравится. Это попадает в цель. Челюсть Дина сжимается. Он медленно выдыхает сквозь зубы. — …дело не в том, что она мне нравится. Сэм в его голове замолкает. Дин сглатывает. — Дело в том, что я один раз спас ей жизнь… и теперь должен продолжать это делать. Хочу я того или нет. — …А чего ты хочешь, Дин? Дин смотрит на тебя — по-настоящему смотрит. На то, как твоё дыхание тёпло колышет ткань его футболки. На то, как твоё тело во сне тянется к нему, доверяя ему даже сейчас. На то, как он всё ещё чувствует форму твоих губ после поцелуя. Он закрывает глаза. — …Я хочу, чтобы она была в безопасности. — Это не всё, — мягко, но безжалостно давит голос Сэма. Горло Дина дёргается. Голос выходит хриплым, тихим, нежеланным: — …Я хочу её. Сказано. Ненавистно. Правдиво. Он снова трёт лицо, будто хочет стереть это признание с кожи. — Итак, каков план, Дин? Дин выпускает долгий, усталый вздох. — …План такой. Он снова смотрит на тебя. — …Мы выследим этих тварей. Мы их убьём. А потом… Он запинается. — …потом я разберусь. — С чем именно? Дин шепчет ответ, почти не выдыхая слов: — …с тем, безопаснее ли ей со мной… Пауза. — …или безопаснее без меня. *** Ты просыпаешься через какое-то время. Всё ещё здесь. Дин всё ещё рядом. Ты не двигаешься, но обозначаешь пробуждение огромным зевком, а потом слегка постукиваешь пальцами по груди Дина, привлекая его внимание. — Ohotnik… мы можем поесть? Дин едва вздрагивает от касания — совсем чуть-чуть, как человек, которого застали за слишком громкими мыслями. Потом он смотрит на тебя сверху вниз, и какой бы шторм ни бушевал в нём секунду назад, он сглаживается под тихий выдох. — Доброе утро, Спящая красавица, — бормочет он, голос всё ещё хриплый от долгого молчания. — Да. Да, можем поесть. Он сдвигается ровно настолько, чтобы освободить твою щёку от своей груди, но при этом не снимает тебя с себя. Одна рука поднимается автоматически — слишком естественно — и отводит волосы с твоего лица, словно он проверяет, правда ли ты проснулась. — Ты хочешь завтрак-завтрак, — мягко спрашивает он, — или «я только что проснулась и не откушу тебе руку, если дашь мне еду»-завтрак? Он ждёт. Всё ещё близко. Всё ещё тепло. Всё ещё смотрит на тебя так, будто ты значишь для него больше, чем он собирался позволить. Ты приподнимаешь голову. Глаза почти не открываются, а швы футболки Дина глубоко отпечатались на щеке. Ты бормочешь растерянно: — Утро? Завтрак? Сколько я спала?? Ты что, всех без меня перебил? Я думала, вздремну всего пару часов… Дин тихо фыркает смешком — осторожным, будто боится слишком резко выдернуть тебя из этого тёплого тумана. — Нет, милая, — говорит он, большим пальцем, не задумываясь, проводя по отпечатку от шва на твоей щеке. — Всё ещё тот же день. Обычное время после полудня. Ты вырубилась максимум на полтора часа. Ну, два — потолок. И все знают, что когда проснулся, тогда и утро. Его рука соскальзывает с твоего лица на плечо, поддерживая тебя, когда ты слишком резко поднимаешь голову. — И нет, — сухо добавляет он, — я никого без тебя не перебил. Лес всё ещё пустой, убежище на месте, и ни одной великой кроличьей войны ты не пропустила. — Отлично. Убивать всех без меня было бы невежливо. Твоя голова падает на него, как спиленное дерево — бух, — и Дин кряхтит, наполовину смеясь, наполовину «уууффф», инстинктивно придерживая тебя за плечо, чтобы ты не съехала с него. — Ага, ага, — бормочет он с улыбкой, — крайне невежливо было бы начинать массовую резню без моего партнёра по преступлениям. Он чуть склоняет голову, разглядывая твои полуприкрытые глаза, сонную путаницу, отпечаток на щеке. — Ты в порядке? Или это стадия «накорми меня, прежде чем я начну говорить на мёртвых языках»? И тут твоя рука поднимается — неловко, сонно, абсолютно бессовестно — и ты накрываешь половину его лица, находя на ощупь его рот. Кончик пальца перекрывает ему на губы. Он замирает. Абсолютно. Полностью. — Шшш… Ты задаёшь слишком много вопросов. Просто принеси еду и чай. Низкий выдох срывается у него на твой палец — наполовину смешок, наполовину что-то темнее. — …Ладно, — тихо говорит он сквозь прикосновение, голос становится чуть грубее. — Сообщение принято. Ты слышишь, как он смещает вес ещё до того, как начинает двигаться: он упирается рукой в диван, приподнимаясь ровно настолько, чтобы выскользнуть из-под твоего веса — осторожно, как с чем-то хрупким. Потом его ладонь скользит под твоё плечо, и он укладывает тебя на подушки, не давая голове снова бухнуться. — Лежи, — бормочет он тебе на ухо тоном, не оставляющим места для непослушания, даже если он дразнится. — Я принесу еду. Пауза. — И твой чай, — добавляет он, потому что ты это приказала, как тиран. — Вкусный. Не двигайся. Он встаёт. Босые шаги в сторону кухни. Бормочет — но в этом слышна улыбка: — Маленькая наглая ведьма… Ты плотнее подкладываешь подушку под шею и высоко поднимаешь большой палец к потолку. И добавляешь довольно громко: — Маленький наглый охотник. Из кухни доносится фырканье Дина — резкое, недоверчивое, слишком уж довольное для мужчины, который пытается делать вид, что он не под каблуком. Звякает сковорода. Глухо хлопает дверца шкафа. Что-то ставят с ненужной силой — явно чтобы ты услышала. Потом, громче: — Да? Продолжай в том же духе, “маленький наглый охотник”, тоже мне — посмотрим, как запоёшь, когда я подам тебе завтрак на грёбаный пол. Пауза. Ты слышишь, как он усмехается в следующей реплике — тихо, с явным самодовольством: — И вообще-то, — добавляет он, — пожалуйста, за то, что я не уронил тебя с того дерева. Ты выбираешься с дивана. Потом — в ванную. Потом — уже более собранная — направляешься на кухню. — Позвони ему. Дин стоит, опираясь на столешницу, скрестив руки на груди. Носок одной ноги ритмично постукивает по полу — быстро, нервно, выдавая его куда сильнее, чем выражение лица. Челюсть напряжена. Взгляд слишком собранный для обычного утра. Но телефон он всё равно подталкивает к тебе. Ты вздыхаешь, включаешь громкую связь и кладёшь его посередине стола. Гудок едва успевает прозвучать один раз. Голос Сэма — напряжённый, острый: — Дин? Дина? Ты бросаешь на Дина взгляд из серии «ну вот, видишь?» — и отвечаешь бодро, с нарочитой радостью: — Привет, Сэмвайз! Я слышала, у тебя новости. Извини за задержку, нам пришлось заняться моими боевыми ранами. Дин, не глядя на тебя, бурчит: — Ага. Прямо Вальгалла. Ты тычешь его двумя пальцами в рёбра. На том конце провода Сэм резко втягивает воздух: — …боевыми ранами. Дина… что именно произошло? Ты выбираешь честность. Но с размахом. — Мы залезли на дерево. Пауза. Абсолютная. Глухая. — …Вы что? Дин всплёскивает руками и начинает ходить по кухне: — Она залезла на чёртово дерево, потому что увидела— Дина, скажи ему— Ты сияешь: — Стул. Снова тишина. А потом — звук человека, который по-настоящему устал от вас обоих: — …Стул. Дин уже не объясняет — он жалуется: — В ветках, Сэм. Этажей на восемь вверх. И она его пырнула. Ты расправляешь плечи с гордостью: — Я победила стул. В сухую. Но по дороге вниз дерево, ну… слегка дало сдачи? Сэм запинается: — Стулья не— Знаешь что? Ладно. Забудь. Ты ранена? Ты пожимаешь плечами: — Да нет. Пара царапин. Дин включил свой мачо-режим медика. Дин смотрит на тебя так, будто ты только что предала его Родину. — Мачо-режим медика?! Я вообще-то заштопывал тебя, чтобы ты не залила кровью мой диван! Сэм почти спокойно говорит: — …Дин. Объясни. Пожалуйста. Дин проводит рукой по лицу, будто постарел лет на десять: — Она ободралась, когда слезала. Я всё обработал. Она жива. Конец истории. Он произносит последнюю фразу так, будто прекрасно знает, что Сэм не поверит ни единому слову. Сэм тяжело выдыхает — медленно, как человек, который мысленно перебирает карточки с заголовком «Почему хорошие люди вляпываются в полную хрень». — Ладно. Слушайте. Кажется, я понял, почему они не объявились. Ты выпрямляешься мгновенно. — Они меня боятся? Потому что, если честно, это было бы абсолютно справедливо. Дин фыркает: — Ну да. Ужас леса. Погибель стульев. Ты изображаешь оскорблённый вздох: — Этот стул мог быть кем угодно! Сэм, явно на пределе терпения, продолжает: — Так. Причина в том, что они ночные. Но не просто в обычном смысле. Им нужен конкретный триггер. Это как… цикады. Они выходят циклами. Вы попали на самый хвост активной фазы. Дин хмурится, уже прокручивая варианты: — То есть… мы просто проебали окно? На том конце явно качают головой: — Не совсем. Они снова сдвинутся. Но не сегодня ночью. Твои глаза распахиваются: — То есть у нас есть перерыв?? Прямо настоящий перерыв?? Дин поднимает взгляд к потолку, будто благодарит всех богов, которых когда-либо игнорировал. Сэм подтверждает: — Короткий, да. Но вам нужно оставаться на месте. Ничего не провоцировать. Не шляться по лесу— Взгляд Дина очень выразительно скользит в твою сторону. Ты вскидываешь руки в защитном жесте: — Что?? Я провоцирую только стулья. Сэм стонет: — Просто… оставайтесь в живых, пока я не приеду. Пожалуйста. Дин делает шаг ближе. Может, неосознанно. А может — нет. — Сделаем. Ты торжественно заявляешь: — Я тоже обещаю, Сэмвайз. Больше никакой охоты на стулья. Пауза. Сэм тяжело вздыхает: — …Ты только что опять назвала меня Сэмвайз? Дин морщится. Ты ухмыляешься, как кот, утащивший стейк со стола: — Может быть. Дин завершает звонок прежде, чем Сэм успевает копнуть глубже, и убирает телефон. Смотрит на тебя. Потом говорит: — Больше никаких деревьев. Ты пожимаешь плечами, совершенно спокойно: — Больше никаких стульев. Деревья всё ещё под вопросом. Он стонет, закрывая лицо ладонями. Ты подходишь к столу. — Ну что, Ohotnik… что у нас на завтрак? И тут до тебя доходит. Не постепенно. Не мягко. А резко, как удар током. Ты буквально выстреливаешь вперёд через кухню — быстро, резко, с абсолютно ясной целью — и хватаешь Дина за футболку обеими руками, дёргая так, что он наполовину врезается спиной в столешницу. Из него вырывается короткий, удивлённый звук. — Сэм едет??!! Руки Дина тут же ложатся тебе на запястья — не чтобы оттолкнуть, а чтобы удержать, в том числе от того, чтобы ты не порвала ему футболку к чертям. — Эй—эй—полегче—да, он… он едет. Твои глаза становятся огромными. Полностью сосредоточенными на нём. — Когда?! Он сглатывает. Видно, как он быстро пересобирается под напором твоей реакции. — Не сейчас. Не сегодня ночью. Он выехал. Сказал, что будет… скорее всего, утром. Ты перестаёшь дышать. Вообще. Потом воздух наконец вырывается наружу — наполовину хрип, наполовину боевой клич. — УТРОМ?! Дин, это же… — Ты резко вскидываешь руки, чуть не заехав ему по челюсти. — Типа скоро! Уголок его рта дёргается — он явно не решил, хочет ли он смеяться или стонать. — Да. Скоро. Ты смотришь на него. Он смотрит на тебя. Ты снова хватаешь его за футболку, уже крепче. — Я НЕ ГОТОВА знакомиться с твоим гигантским братом, который судит людей своим адвокатским взглядом. Мне нужно— Твой взгляд мечется по хижине, как будто ты ищешь пути отхода. — Мне нужно убраться. Мне нужно привести себя в порядок. Мне нужно переставить ножи. Мне нужно засолить вообще всё, что у нас есть— Дин фыркает. Просто фыркает. Его большой палец прижимается к внутренней стороне твоего запястья — заземляюще. — Дина. Дыши. Ты делаешь вдох так, будто сама себе делаешь искусственное дыхание. — Дин. Ты толкаешь его в грудь обеими руками — не сильно, а раздражённо. — Дин Винчестер, если твой брат появится до того, как я успею помыть голову и перестать выглядеть так, будто я дралась с деревом — и проиграла, — я брошу ТЕБЯ ему под ноги как отвлекающий манёвр. Он вздыхает. Глубоко. Долго. Смиренно. — …да. Звучит логично. Ты хватаешь рюкзак и почти бежишь в ванную. Дверь захлопывается с силой человека, идущего на войну. Дин дёргается, замирая со сковородкой в руке. — Завтрак почти готов—эй! Из-за двери, приглушённо и истерично: — ПОТОМ! Сковородка шипит. Дин смотрит на неё. Потом на дверь. Потом в потолок — будто надеется на божественное вмешательство. Ничего. Он шумно выдыхает через нос и бормочет себе под нос, возвращаясь к готовке: — Ага. Отлично. Просто великолепно. Сэм едет, у тебя нервный срыв, а я… Он смотрит на лопатку так, будто она его лично предала. — …готовлю ужин, как какой-то пригородный муж. Пауза. Он проводит рукой по лицу. — И завтра утром Сэм войдёт сюда, посмотрит на всё это и сделает тот самый жест бровями: «Дин. Какого чёрта». Он опирается обеими руками о столешницу. — И у меня не будет ни одного нормального ответа. Он замолкает. Челюсть сжимается. Взгляд уходит куда-то в сторону. — …он подумает, что я влип. Дин выпрямляется. Проходит пару шагов туда-сюда. — Ладно. Ладно. Спокойно. Не накручивай. Просто—не стой слишком близко. Не говори глупостей. Не… не трогай её. И не давай ей трогать тебя. И не дыши слишком громко. И— Он останавливается. Смотрит на дверь ванной. Сдаётся. — …Сэм меня убьёт. Он снова берёт сковородку. И почти неслышно: — …и будет прав. *** Примерно через час ты возвращаешься. Дверь ванной наконец скрипит, открываясь, и Дин как раз в этот момент меряет кухню шагами. Он разворачивается так резко, что это почти выглядит тактически — будто ожидал не тебя, а очередную тварь. Но эта тварь ты. Чистые шорты. Чистая футболка. Волосы мокрые, тёплыми прядями стекают по плечам. От тебя больше не пахнет кровью, потом и лесом — только чем-то мягким, тёплым и человеческим. Мозг Дина выключается ровно на полсекунды. Ты поднимаешь руки, поворачиваешь их, демонстрируя кожу — гладкую, чистую. — Смотри. Кажется, вся кровь того парня наконец смылась. Дин делает шаг вперёд, даже не осознавая, что двигается. Его взгляд скользит по твоим рукам, волосам, лицу — проверяет, перепроверяет, словно ищет хоть малейший намёк на красное. Потом он коротко кивает. Серьёзно. Одобрительно. — Хорошо. Это… хорошо. Ты— Он трёт ладонью затылок и отводит взгляд, будто вид тебя — это задача, к которой он не подготовился. — …выглядишь вполне презентабельно. На случай, если завтра заявится Сэм. Пауза. Его глаза всё равно возвращаются к тебе. — И пахнешь… ну… чисто. Типа… — он щурится, явно не зная, как описывать запахи из мира мыла и шампуней, — …как человек, которого пару ночей назад почти не сожрали. Тишина. Ты делаешь шаг вперёд, ставишь руки на бёдра и улыбаешься самодовольно, как кот, стащивший стейк. — То есть я не опозорю тебя перед старшим братом? Дин давится. По-настоящему давится. — Это— это не— я не— Он обвиняюще тычет в тебя пальцем. — Даже не начинай. Ты улыбаешься ещё шире. Он стонет и отворачивается обратно к плите. — Ужин готов. Садись, пока ты мне инсульт не устроила. И, уже ворчливо, добавляет: — И вообще-то Я старший брат. Сэм просто ел слишком много овощей, пока рос. *** Он наклоняется, чтобы достать что-то с нижней полки. Ты улыбаешься откровенно опасно — переполненная возбуждением, слишком живым, слишком настоящим — и с размаху шлёпаешь его по заднице. Широко. Звонко. Так, что звук, кажется, разносится по всему лесу. Ты смеёшься так же громко, с тем же эхом. — Ууууухххх, хорошо вышло. Прости, но это было слишком заманчиво. Прямо просилось. Я не смогла остановиться. Дин замирает. Абсолютно. Полностью. Как будто кто-то нажал аварийную кнопку на очень опасном механизме. Он остаётся наклонённым на целую лишнюю секунду — дольше, чем любой нормальный человек. Одна рука вцепилась в полку, вторая зависла в воздухе, будто вся его нервная система только что ушла в синий экран. Медленно — очень медленно — он выпрямляется. Поворачивается. Смотрит на тебя. Не злость. Не шок. Что-то куда более смертельно опасное. Медленная улыбка тянет угол его рта. — …ты уверена, что хочешь играть в эту игру прямо сейчас, дорогая? Он делает шаг к тебе. Ты делаешь шаг назад. Он ещё шаг. Ты ещё шаг — но улыбка выдаёт тебя полностью. Он указывает на тебя, не отводя взгляда. — Потому что я слышал замах. Ты врезала мне так, будто хотела отправить меня на орбиту. Ты поднимаешь руки в показной невинности. — Это было слишком заманчиво. Его брови взлетают. Очень высоко. — Ага? Вот как мы это теперь называем? Он сокращает дистанцию четырьмя длинными шагами, берёт тебя легко — не грубо, не больно, но предельно решительно — за край пояса шорт и подтягивает к себе на полшага. Наклоняется. — Повтори это… и это ты будешь той, кому будет неловко, когда Сэм появится. Ты сглатываешь. Сильно. Он касается твоего бедра двумя пальцами — почти не прикосновение, скорее обещание. Потом разворачивается обратно к плите, словно вообще ничего не произошло. — Садись. Ужин. Пока ты не влезла в неприятности, из которых уже не сможешь выбраться. …что, разумеется, только расширяет твою ухмылку. Чувство безнаказанности становится только сильнее. — Если я влезу в неприятности, значит, придётся повторить это при Сэме. В ту же секунду, как угроза слетает с твоих губ, он оглядывается через плечо так, будто ты только что бросила вызов волку — проверить, у кого зубы острее. — …ладно. Всё. Он вытирает руки полотенцем одним коротким движением, поворачивается полностью и идёт к тебе той самой медленной, решительной походкой, которая обещает ровно одно: ты напросилась. Ты не успеваешь увернуться. Он обхватывает тебя за талию, поднимает с пола, как мини-пуделя, и несёт к дивану. Ты не сопротивляешься. Не пытаешься вывернуться. Ты просто висишь — пульс взлетает, губы сжаты в тонкую линию, которая совершенно точно не скрывает улыбку. Он садится. Размещает тебя поперёк своих коленей — именно так, как ему нужно, чтобы ты перестала испытывать его терпение. Ты пищишь и смеёшься, всё ещё недооценивая опасность. Его ладонь опускается первым делом — предупредительно. Почти ничего. Просто звук. Напоминание. Ты хихикаешь. Следующий шлепок — уже с замахом. Не чтобы причинить боль, а чтобы из тебя вышла лишняя борзость. Резкое жжение. Коротко. Контролируемо. Ты ахаешь больше от неожиданности, чем от боли. Дин удерживает тебя одной сильной рукой за поясницу. — Думаешь, ты можешь устраивать такое перед Сэмом? Ещё один уверенный шлепок — не жестокий, не злой — просто чтобы сбросить стрелку шкалы «дерзость». Из тебя вырывается звук, которого ты совсем не планировала издавать. Дин не смягчается. — Продолжай дразнить медведя, дорогая. Посмотрим, куда это тебя приведёт. Следующий шлепок — легче. Теперь это уже почти ритм. Твоё дыхание сбивается. Он останавливается. Не отпускает тебя. Не снимает с крючка. Его рука остаётся на твоей пояснице — твёрдо, стабильно. Потом он кладёт ладонь на твою задницу медленно, уже мягко, ведёт по коже, большой палец скользит под край шорт. Он спрашивает тихо: — …ты закончила? Ты чувствуешь тепло его ладони. Чувствуешь, как его дыхание выравнивается. Чувствуешь, как тишина ждёт твоего ответа. Ты усмехаешься: — Просто выражение его лица было бы… Он слышит этот смех — этот «я прекрасно знаю, что делаю» — и выдыхает через нос, как человек, имеющий дело с самым хаотичным лесным духом на свете. — Да. Выражение его лица. Вот это и есть чёртова проблема. Он перехватывает тебя поудобнее — тяжёлая ладонь уверенно ложится тебе на поясницу, не давая даже шанса вывернуться, когда ты пытаешься эти свои бесполезные «плавательные» движения, которые на самом деле только его развлекают. Он снова опускает руку. Каждый шлепок сопровождается короткой, рубленой командой — достаточно резкой, чтобы прорезать весь тот хаос, который ты успела в себе накрутить: ШЛЁП — — Держись подальше от неприятностей. Ты резко вдыхаешь. ШЛЁП — — Слушайся. Тонкий писк. ШЛЁП — — Не ищи проблем с Сэмом. Ты извиваешься. ШЛЁП — — И со мной тоже не надо. Ноги продолжают эти дурацкие, бесполезные подёргивания, ступни скользят по подушкам дивана, будто ты всерьёз рассчитываешь вырыть себе путь к свободе. Дин слегка сдвигает бедро под тобой, не давая тебе соскользнуть. Ты снова пытаешься извиться. Его ладонь тут же прижимает тебя к себе. — Нет. Ты чувствуешь это слово сильнее, чем слышишь. Следующий шлепок ложится не сильнее, но с чётким намерением; звук гулко разносится по хижине. — Будешь вести себя нормально? Ты не отвечаешь достаточно быстро. Ещё один. — Будешь. Меня. Слушаться. Он замирает. Ладонь остаётся тёплой и устойчивой у тебя на пояснице. Он ждёт. Ты почти физически ощущаешь, как он нависает над тобой, как голос опускается в ту тихую, бескомпромиссную зону, где нет злости — там есть только власть. — Скажи мне, что ты закончила. Пауза. — Ты собираешься делать то, что я говорю? Он снова опускает ладонь — уже мягче, почти лаская, но с редкими, выверенными сжатиями. Твои ноги перестают дёргаться. Дыхание сбивается. Он держит тебя так, не двигаясь, просто ожидая ответ, которого потребовал. — Да-да, типа того. В ту же секунду, как эти слова слетают с твоих губ, Дин полностью замирает. Не злой. Не насмешливый. Просто… крайне недовольный — самым опасным, тихим образом. Его рука ложится тебе на бедро, достаточно крепко, чтобы даже мысль о движении исчезла. Он наклоняется ровно настолько, чтобы его голос прошёл вибрацией по позвоночнику: — Попробуй ещё раз. Без нажима, без повышения тона — просто интонация, которая ясно даёт понять: этот ответ он не принял. Ты чувствуешь, как пальцы намеренно сжимаются чуть ниже линии талии. — Это не было «да». Ещё один вдох. Ровнее. — Скажи так, чтобы я тебе поверил. Проходит мгновение. Ты сглатываешь. Дин не двигается, не говорит больше ни слова, не поднимает руку для новой «поправки». Он просто ждёт. Воздух вокруг становится плотным — та самая доминирующая терпеливость, от которой сводит живот и подкашиваются мышцы, хочешь ты этого или нет. Больше никакого игривого огрызания с твоей стороны. Он не примет ничего, кроме настоящего ответа. Ты упрямо рычишь. Звук вырывается в воздух — низкий, злой, наполовину дикий — и Дин замирает на долю секунды. Потом он выдыхает короткий, резкий смешок сквозь нос. Не насмешливый. Скорее — «а, вот значит как». Его рука крепче ложится тебе на бедро; он смещает вес ровно настолько, чтобы надёжнее удержать тебя поперёк своих коленей, не давая даже шанса соскользнуть. И он отвечает на твой рык совсем иначе — тише, ровнее, устойчивее: — …Это не ответ. Он позволяет тишине повиснуть между вами, пока она не становится почти физической, пока не давит тебе в спину. — Можешь рычать сколько угодно. Пауза. — Но ответить ты всё равно ответишь. Ни угрозы. Ни поддёвки. Просто факт. Он не давит дальше. Не наказывает. Не усиливает. Он просто держит позицию — и держит тебя — до тех пор, пока ты сама не решишь, что именно скажешь. Ты материшься себе под нос, но в итоге прекращаешь сопротивление. — Я буду вести себя нормально. И я буду выполнять твои команды. Твой вздох, твой голос — тихий, серьёзный, без игры — бьёт по нему сильнее любого бунта. Дин замирает в тот же миг. Не торжествует. Не ухмыляется. Просто… останавливается. Его рука на бедре ослабевает, переходя из удержания в поддержку, и он медленно выдыхает, как человек, у которого напряжение уходит глубоко, до костей. — …Хорошо. Это не похвала, которую ты заслужила. Это подтверждение, которое ему было нужно. Он проводит рукой с твоего бедра к пояснице и легко, без усилий, поднимает тебя, усаживая прямо на себя. Не отталкивает. Не отстраняет. Просто устраивает так, что твои ноги всё ещё остаются между его коленями — близко, хочешь ты того или нет. Большой палец едва касается твоего бока — заземляюще, не присваивая. — Это всё, что мне было нужно. Чётко. Честно. Без игр. Пауза. Его взгляд ищет твой — не жёсткий, не доминирующий, а проверяющий: ты здесь? по-настоящему? — Если я даю команду… — он говорит спокойно, — это потому, что я защищаю твою жизнь. Не потому, что хочу, чтобы ты боялась. И не потому, что хочу, чтобы это было уничижительно. Он берёт тебя за подбородок — теперь мягко — приподнимает лицо, заставляя встретиться с его глазами. — Так что… хорошо. Голос становится на полтона ниже. — И спасибо. Твои брови чуть приподнимаются от удивления. Он отпускает подбородок медленным движением пальцев и кладёт ладонь тебе на бедро — тёплую, устойчивую. — А теперь иди сюда. Небольшой наклон головы. Никакого давления. Не приказ повиноваться — а указ остаться. Ты наклоняешься вперёд и упираешься переносицей ему в шею. В тот же миг дыхание Дина сбивается — едва заметно, но достаточно, чтобы ты почувствовала это щекой. Твой короткий поцелуй вытягивает из него низкий гул — скорее выдох, чем звук, — и его рука инстинктивно скользит к твоей талии, удерживая тебя ближе, потому что так правильно. Потому что отпускать сейчас — не вариант. Твоя тихая фраза зависает между вами: — Я буду хорошей. Его челюсть напрягается у тебя под щекой — реакция быстрая, непроизвольная, сдержанная до боли. А потом ты добавляешь, с крошечной, почти невинной усмешкой: — …перед Сэмом. Вот теперь его проняло. Дин выдыхает самый тихий, самый обречённый смешок тебе в волосы. Его рука сжимает твою талию один раз — крепко, предупреждающе, но уже смягчённо тем, насколько ты ему чертовски нравишься. — Ну конечно, — бормочет он. — Я должен был догадаться, что там будет сноска. Ты чувствуешь, как он поворачивает голову так, что его нос касается твоего виска. Не совсем ласка. Не совсем случайность. Что-то между — из тех прикосновений, от которых он потом будет отнекиваться, если его спросить, но от которых всё равно не может отказаться. — Ты будешь вести себя нормально перед Сэмом… потому что хочешь? — спрашивает он. — Или потому что боишься, что он прочитает нам обоим лекцию до смерти? Пауза. Его пальцы чуть сильнее сжимаются у тебя на талии. — А когда он не будет смотреть что? Ты проводишь улыбающимися губами вверх по его шее. — Я буду вести себя нормально перед Сэмом, потому что ТЫ этого хочешь. Твой нос скользит вдоль его челюсти — горячо, осознанно. — А когда Сэма не будет… — ты тихо выдыхаешь, — тогда всё зависит от тебя. Но я вообще-то планирую вести себя плохо. И — исчезаешь. Ты соскальзываешь с его колен ещё до того, как его руки успевают осознать потерю твоего веса. До того, как мышцы в предплечьях заканчивают тот самый рефлекторный рывок, который всегда следует за твоим уходом. На полсекунды он просто сидит так — ладони всё ещё раскрыты там, где только что была твоя талия, челюсть сжата, дыхание застряло где-то между ругательством и стоном. Потому что ты не просто ушла. Ты оставила ему заряженный выбор. Глаза Дина сами находят тебя, когда ты идёшь к кухне — мокрые волосы, чистая футболка, самодовольство, сияющее, как проклятый нимб. Он проводит рукой по лицу. — …она меня добьёт. Он встаёт. Медленно. Плечи расправляются, собираясь во что-то более устойчивое, более тёмное. Но он не идёт за тобой сразу — по крайней мере не физическим телом. Сначала он просто смотрит, как ты двигаешься по кухне. Не решая, хочет ли он принять то, что ты только что выложила на стол. А как именно он это сделает. Потому что теперь границы не размыты. Ты их обозначила открыто — и пригласила его их пересечь, как только Сэма не станет рядом. А это? Это — чистый бензин в крови. Наконец он двигается, подходит сзади так близко, что ты чувствуешь его тепло раньше, чем слышишь шаги. Его голос звучит низко, прямо у тебя за ухом: — Так что ешь, принцесса. Потому что когда Сэма не будет… Пауза. Медленный вдох. Он наклоняется чуть ближе. — …я сам решу, что именно значит «зависит от меня». И тут же проходит мимо тебя, берёт тарелку — так, будто ничего не произошло.