Чужая

Ночь в госпитале была тяжелой. Стоны. Смерть. Кровь. Ева засыпала на ходу. Пробираясь к полке с мазями, она в который раз больно ударилась об стол, не заметив его. Тут краснолюдка уже не выдержала: — Посиди, милая. А то еще зашибешь кого-нибудь. Девушка отрицательно мотнула головой и принялась растирать травы в ступке. Она нарезала еще ткани на бинты, отсортировала настойки и обошла раненных предлагая воду. Когда первые лучи солнца скользнули по городу, Бартек дружески похлопал Еву по руке и торжественно заявил: — Поздравляю, дева, ты справилась. Можешь пойти поспать. Да, а как зовут-то тебя, кстати? — добавил он. — Я Ева, — ей казалось, что она уже спит и разговаривает во сне. — А я Хельга, — бодро прогудела краснолюдка, снимая передник. — Меня весь город знает. Если поветуха понадобится, то лучше меня не сыщешь! — она весело подмигнула. — А это, — она указала на медичку, — Иллириэль, уж какая она травница знатная. Эльфийка хотела состроить привычно высокомерную гримасу, но сил её хватило только на то, чтобы поднять бровь. — Вот и познакомились, — вяло промямлила Ева. За воротами слышался усталый гомон. Там уносили павших; их поднимали неловко, бросали в телеги и увозили за город. С каменных стен соскребали кровь, оттаскивали щиты, расчищали дорогу. Пыль стояла в воздухе, мелкая, как мука, и пахла железом. Этот запах, сладковато-едкий, лип к нёбу. Ева морщилась, будто от слишком крепкого вина и медленно шла к таверне. Дверь таверны поддалась с сухим скрипом, и девушку встретила настороженная тишина, словно все вокруг затаило дыхание. Ни грохота кружек, ни хриплого смеха краснолюдов, ни тяжёлого топота сапог. Ева, ещё на пороге, ожидала всплеска грубого веселья — победного, беззастенчивого, но вместо этого увидела столы, уставленные как после трапезы, которую забыли продолжить, и несколько фигур, сидевших слишком тихо. Не смыв с лица ни пыли, ни прошедшего дня, она рухнула на кровать, как сбитая птица. Тяжесть тела оказалась неожиданно сладкой, старый матрас тихо вздохнул под ней. И как только щека её коснулась грубой ткани, сон пришёл сразу, всей своей глубиной — густой, тёплый, без сновидений, без образов, без памяти. Сон, в котором не было ни крови, ни криков, ни стука за воротами. Он забрал её всю, до последнего напряжённого мускула. Кто-то настойчиво стучал в дверь разрывая её сон на клочки. Еве казалось, голова её прямо сейчас служит наковальней в одной из кузниц, а крепкий краснолюд, не щадя сил, стучит по ней самым тяжёлым молотом, какой только можно вообразить. Каждое «тук» отдавалось в висках, заставляя закрывать глаза и сжимать зубы. — Кто это может быть? — промычала она сквозь сон, все ещё не в силах пошевелиться. На пороге, немного смущаясь, стоял Сегерим. — Sor'ca, мы искали тебя, — с улыбкой сказал он. — Лаэр сказал, что ты в госпитале. Седрик пошёл туда, а я решил проверить здесь. Девушка медленно подняла глаза, чувствуя тяжесть сна и усталость. — Всё хоро… — она не договорила. В поясницу словно ударила молния, а живот скрутило так, что искры из её глаз, казалось, могли поджечь только что освобождённый город. — Нееет… нет… — заныла она, на мгновение забыв про Сегерима. — Только не сейчас… Организм Евы, избрал именно сей час и сей клочок пространства, дабы заявить о своих правах. Эта предательски самостоятельная плоть сочла, что пережитого всё ещё недостаточно и добавила к общей композиции ещё один штрих — почти изящный в своей неуместности. И если душа её стремилась к тишине, к обморочной пустоте забвения, то организм, напротив, жаждал быть услышанным, ощутимым, неотвратимым. Сегерим удивлённо вскинул брови. — Что такое? Ты в порядке? — А я? Да… я да. Всё хорошо, — затараторила она, почему-то инстинктивно прикрываясь руками и пятясь к столу. — Я приду к вам, да. Приду. Ты иди… Она замахала руками так решительно, будто отгоняла назойливых насекомых. Сегерим помедлил секунду, всё ещё не понимая, что происходит, но, к счастью, был достаточно воспитан, чтобы не расспрашивать. — Ладно… если что — мы рядом, — осторожно сказал он и вышел. Дверь закрылась. Ева медленно выдохнула и прислонилась лбом к деревянной створке. — Великолепно, — пробормотала она. — Осаду пережила. Иорвет не прибил. Пока. Осталось пережить месячные в условиях средневековья. От одной этой мысли стало дурно. Она уже не знала, что хуже — страх быть убитой в этом чужом ей мире, или солома в трусах, ну или что они тут используют. А чтобы выбор между двух зол не казался ей слишком уж академическим упражнением, тело, это коварное устройство, запустило в неё ещё один внезапный разряд, метко и безжалостно — пониже поясницы. Ева заныла. Когда шаги Сегерима стихли за дверью, она осторожно высунула голову в надежде увидеть грузную фигуру Марты со спасительным ведром воды. Но никого не было. Лишь молодой краснолюд молодцевато прошагал мимо, почему-то подмигнув ей. Она стояла так какое-то время пока не услышала шаркающие шаги. — Маарта. — гаркнула Ева. Шаги зашуршали в её сторону. — Надо чего? — без приветствия спросила как всегда недовольная краснолюдка. — Воды пожалуйста. Помыться надо. — Дык натаскай снизу. Там бочки на кухне, а я занята. — она уже сделала шаг в сторону. — Ну мне очень надо — заныла Ева и отступила немного назад, демонстрируя маленькие капельки крови на полу. Марта насупилась. И тяжело вздохнула: — О как. Ладно. Принесу. Ведро. Грустная, но уже чистая, Ева стояла перед столом, всё ещё не одетая, и разглядывала жалкие обрезки ткани, оставшиеся после поспешной пошивки белья, и футболку, не пережившую путешествие в новый мир. — А разве есть выбор… — уныло заключила она. И принялась сооружать себе подобие прокладки — сосредоточенно, с тем же упрямством, с каким вчера подавала бинты и держала раненых. Когда всё было закончено, она натянула джинсы и безразмерную рубаху, прошлась по комнате, осторожно, тестируя результат. Ощущения были отвратительные. Неудобно. Ненадёжно. Местами натирает. Ей захотелось зарыдать. И сразу же поесть. А лучше — есть и рыдать. Схватив пару монет из почти опустевшего мешочка, она отправилась вниз на поиски еды, попутно ощущая раздражение ко всему миру. Ко всем мирам и их обитателям. Изобретённое наспех средство гигиены, предательски вмешалось в механику её шага. Ева теперь двигалась с обстоятельной, почти героической осторожностью — так, должно быть, ступает отставной кавалерист, проведший лучшие годы в седле и потому навсегда разучившийся доверять земле. Каждый шаг её был отдельным компромиссом между достоинством и необходимостью: бёдра сохраняли нарочитую неподвижность, спина держалась чересчур прямо. И если бы кто-нибудь наблюдал за ней со стороны, то непременно решил бы, что перед ним не измученная девушка, а ветеран бесчисленных скачек, всё ещё слышащий под собой ритмичный, фантомный стук копыт. Саможалость её, ещё мгновение назад казавшаяся уютным убежищем, начала таять. Не от стыда, нет, а от внезапного, предчувствия, что сейчас придётся играть роль куда менее удобную, чем роль страдалицы. Девушка заметила две высокие фигуры, идущие ей навстречу. Седрик. Сегерим. — Седрик хотел лично убедиться, что ты в порядке, — виновато пояснил одноглазый эльф. Она выпрямилась и попыталась придать лицу достойное выражение. — Я в полном порядке, — слишком быстро сказала Ева. — Видите? Жива. Хожу. Даже… Седрик пристально её осмотрел и улыбнулся. Загадочный огонек вспыхнул и тут же погас в его глазах. — Я собираюсь поесть. Вы со мной? — почти непринуждённо спросила Ева. Девушка шагнула вперёд, стараясь идти естественно. Получалось… средне. Сегерим, кажется, заметил, но благоразумно сделал вид, что разглядывает потолочные балки. Раздражение понемногу отступало, хотя живот по-прежнему тянуло, поясница ныла, мир всё ещё был несправедлив. Но рядом шли двое, которые пережили осаду, и всё же нашли время проверить, жива ли она. «Следующие пять дней я никуда вообще не выйду», — мрачно решила Ева, разбавляя слишком густую кашу водой и глядя, как она безнадёжно превращается в серую жижу. — Ах, искусительница Ева… Голос разлился по залу раньше, чем она успела поднять глаза. Лютик будто возник из воздуха и поплыл к их столу, как фиолетовое закатное облачко — яркое, самодовольное и совершенно неуместное в её нынешнем состоянии. — Позвольте нарушить вашу великолепную трапезу и сообщить, что вы просто… — бард на мгновение замялся, оглядывая её с театральной тщательностью, — обворожительны сегодня. Ева скривила губы. Она прекрасно знала, что выглядела так, будто умерла два дня назад от чумы и по ошибке вернулась. Но кивком приняла комплимент. — А я, знаете ли, — продолжил он, эффектно поправляя воротник, — приглядываю за городом. Да-с. Пока Саския и Геральт в Лок Муинне. Он произнёс это с таким видом, будто лично удерживал на плечах половину Севера. — И как успехи? — спросил Сегерим. — Вполне! — важно выдал Лютик. — Но присматривать за моральным духом горожан куда сложнее. Народ нуждается в песне. В надежде. В красивых лицах за столами. Он выразительно посмотрел на Еву. Она опустила взгляд в тарелку и вдруг поняла, что ест слишком быстро. Как будто боялась, что у неё отнимут и эту кашу, и этот стол, и эти несколько минут относительного покоя. — И какие же новости у хранителя духа? — спокойно спросил Седрик. Лютик понизил голос — драматично, но уже без шутовства. — Город признан свободным. Верген выстоял. И когда наши герои вернутся из Лок Муинне… будет пир. Настоящий. С бочками, с жаровнями, с речами, которые я, разумеется, уже начал обдумывать. Девушка замерла. Ложка зависла в воздухе. Пир. Она машинально подумала о своём платье, о крови, о жалких остатках монет в мешочке. — Вам, миледи, — Лютик грациозно опёрся ладонью о стол, — следует появиться. Героини госпиталя нынче в чести. — Я не героиня. — О, это-то как раз самый верный признак, — с готовностью парировал бард. Ева уставилась в тарелку. Перед глазами вдруг всплыли бинты, пропитанные алым. Лаэр, закусывающий губу. Запах палёной плоти. Её собственные дрожащие руки. — А когда они возвращаются? — спросила она, будто между прочим. — Скоро, — ответил Лютик. — Если в Лок Муинне всё обойдётся без очередного магического скандала, что, признаюсь, маловероятно. Сегерим хмыкнул. — Главное, чтобы вернулись. Седрик кивнул. Ева почувствовала, как внутри неё поднимается странное, тихое ожидание. Она не хотела знать о политике и вмешиваться в ход событий. Не хотела разбираться в советах, договорах, интригах. Пусть этим занимаются ведьмаки, чародейки и королевские советники. Но возвращения она ждала. — Так что, — бодро подытожил Лютик, — готовьтесь, господа. Верген будет праздновать. На следующий день она все же вышла из комнаты. Ноги понесли её в госпиталь. Хельга была одна. Краснолюдка стояла у стола, закатав рукава, и с сосредоточенным видом промывала рану старому стражнику, ворча так, будто именно его глупость стала причиной всей осады. — А, Ева, — буркнула она, не оборачиваясь. — Вернулась. Работа нашлась сразу. Промыть. Перевязать. Подержать плечи, пока вытаскивают осколок. Подать мазь. Поддержать голову. К полудню руки у Евы снова пахли травами и кровью. И странным образом именно здесь, среди перевязочных столов и кипящих котлов, ей становилось спокойнее. Пока она перевязывала чужие раны, её собственная — невидимая, упрямая, затягивалась хоть немного. Спала она плохо, без снов, просыпаясь от собственных резких вдохов, будто всё ещё слышала за стенами барабаны и крики. На второй день девушка пыталась навести порядок в своих немногих вещах. Перешила рубаху, подлатала швы на джинсах, перебрала остатки трав, которые успела прихватить из госпиталя «на всякий случай». Делала она это с сосредоточенной серьёзностью человека, которому нужно чем-то занять руки, чтобы не дать волю мыслям. Пару раз она помогла Мориль с ребёнком. Посидела с малышом, пока эльфийка готовила еду — качала, неловко напевала что-то из своего прошлого, удивляясь, как крепко могут схватить маленькие пальчики. Малыш пах молоком и травами, и рядом с ним мир казался проще. А когда попыталась проведать Лаэра, её не пустили. Двое белок перегородили проход. — Ему нужен покой, — коротко сказали они. Ева кивнула, стараясь не показать разочарование. По дороге обратно в груди неприятно ныло — то ли от обиды, то ли от ощущения, будто её роль уже сыграна. К полудню, на шестой день город зашевелился иначе. Кто-то крикнул у ворот. Потом ещё. Потом по улицам прокатилась волна возбуждённого гула. Саския вошла в Верген первой — прямая, как копьё, с лицом, на котором не было ни тени усталости. Толпа расступалась перед ней с уважением, почти благоговением. Рядом шел Геральт, погружённый в ту особую, почти монашескую сосредоточенность, которая делала его лицо каменнее окружающих стен. Под руку его держала Трисс Меригольд. Рыжие волосы вспыхивали под солнцем с дерзкой, почти вызывающей жизнерадостностью, так вспыхивает медь, внезапно освобождённая от пыли. На фоне серых, строгих каменных стен она казалась слишком яркой. Не успев толком войти в город, Иорвет уже отстранился от процессии. Он окликнул одного из своих бойцов и остановился прямо посреди улицы, потребовав отчёт за последние дни. Эльф слушал внимательно, не перебивая. Лицо оставалось почти неподвижным, но в том, как его единственный глаз сканировал улицы, читалось — он ещё не верил в мир и считал угрозы. Только убедившись, что всё под контролем, Иорвет коротко кивнул своему бойцу и направился дальше. Услышав шум рядом с комнатой ведьмака, Ева высунулась наружу. Геральт возился с заевшим замком, а рядом стояла Трисс, положив ему руку на плечо. Ведьмак коротко поздоровался. — Вот, Трисс, это та самая пророчица — Ева. Трисс мягко улыбнулась. — Здравствуй. Геральт рассказал о тебе. Голос магички звучал мягко и уверенно, словно приглушённая мелодия, к которой невольно прислушиваешься. — У меня есть несколько вопросов, если позволишь, — осторожно поинтересовалась Ева. — Конечно, милая, я только отдохну немного и поговорим. Магичка и Геральт скрылись за дверью. Через каких-то пару минут, уши Евы готовы были свернуться в трубочку. Судя по громким стонам и тяжелым вздохам из комнаты ведьмака, Трисс немного приврала насчёт «отдохну».

***

Новость о пире уже носилась по городу, как заразительный смех детей. Улицы Вергена заполнялись движением: краснолюды тащили тяжёлые бочки с вином, скрипя телегами, в замок привозили туши животных, местные кузнецы и плотники суетливо расставляли столы и лавки. Ну не на пир же мне идти, — с досадой подумала Ева, стараясь не вслушиваться в звуки за стеной. С другой стороны… Сидеть в своей каморке, как мышь, пока весь город пьёт за свободу, тоже глупо. Она решительно тряхнула головой. — Пир, значит пир, — пробормотала она себе под нос. — Посмотрим, как у вас тут проходят вечеринки. И, впервые за несколько дней, в её взгляде мелькнуло что-то похожее на упрямый, почти задорный огонёк. Стоило Еве выйти и сделать несколько шагов по шумной улице, как мысль о пире приобрела вполне материальную форму — платье. Машинально оглядев себя, девушка приуныла — джинсы, безразмерная рубаха, кеды, пережившие болота, кровь и бегство. А новое платье всё в пятнах, кровь въелась в ткань так, будто стала её частью, своеобразным узором. Монет почти не осталось, она даже кусок ткани не сможет купить, не то, что наряд для праздника. Она замедлила шаг. Город шумел. Тут и там раздавался смех, радостные выкрики. По узким улочкам уже гулял запах жаренного мяса. Мальчишки пробегали со связками дров в сторону главной площади, женщины, спорили о специях так, будто от этого зависела судьба королевства. Если этот город празднует свободу, если она помогала спасать его жителей, если провела ночь среди крови и криков — то имеет право хотя бы пройтись по залу, поднять кружку вина, почувствовать, что жива и сделать это не в каких-то безобразных тряпках? Оставался только один вопрос — в чём. «Филиппа не вернулась» Мысль скрипнула в голове, как плохо смазанная дверь. А это значит… «Нет. Нет. Невозможно…» «Город празднует. Все будут там. Саския, эльфы, ведьмак, Трисс…И она… в своей мешковатой рубахе?» Ева замерла посреди улицы, уставившись вдаль, будто ожидая знака. «Это кража. Это риск…И… это единственный вариант выглядеть не как выжившая после чумы и не как горгулья» Она шумно выдохнула. — Ладно, — тихо сказала девушка самой себе. — Посмотрим, что оставила после себя великая чародейка. Сердце забилось быстрее, но не от страха, а от внутреннего спора. Она всегда считала себя человеком, который не берёт чужого. Даже в мелочах. Но сейчас? Ева остановилась перед домом чародейки. — Я просто посмотрю, — прошептала она. — Просто посмотрю.