Чужая

Дверь поддалась. Внутри пахло воском и чем-то едва уловимо сладко-цветочным. Быстро пробежавшись взглядом по комнате, Ева бросилась к сундуку, оглядываясь так, будто стены могли донести на неё. Он оказался пустым. Пустым. Мысль о том, что она рисковала зря, что сейчас придётся уйти ни с чем, больно кольнула. Но во второй комнате, в углу, стоял другой сундук. Больше. Ева буквально нырнула в него и ахнула. Одежда. Шёлк, бархат, кружево, слои ткани, аккуратно сложенные, пахнущие чем-то терпким и дорогим. Она торопливо перебирала наряды, чувствуя, как колотится сердце. И вдруг — зелёный. Глубокий, насыщенный оттенок — как лес после дождя. Она вытащила платье и замерла. Бархатное. С длинными рукавами. Линия выреза — смелая, явно рассчитанная на то, чтобы привлекать внимание. На талии корсетная шнуровка, позволяющая утянуть ткань точно по фигуре. Подол не широкий, не пышный, почти прилегающий, струящийся вдоль бёдер. Ева быстро скинула своё и натянула платье. Бархат лёг тяжело, приятно охлаждая кожу. Она затянула шнуровку, не без усилия, и ткань послушно обняла талию, подчёркивая её тонкость. Плечи расправились сами собой. Зелёный оттенок неожиданно выгодно оттенил её кожу. Девушка сделала шаг к зеркалу. Нога выскользнула сквозь платье — разрез. Вертикальный, достаточно высокий, чтобы при шаге открывалась соблазнительная картина. «Магичкам лишь бы оголиться» — подумала она разглядывая себя в зеркало. Рукава были немного длинноваты, почти закрывали кисти. И длина подола не подходила под её рост, но времени что-то перешивать не было. Бросив взгляд на столик рядом с кроватью, она схватила тонкий серебряный гребень. Быстро собрала волосы высоко, заколов их так, чтобы открыть лицо. И замерла. С открытой шеей, с убранными волосами, черты стали чётче. Большие глаза заметнее, губы мягче, живее. Взгляд уже не усталый. Это была всё ещё она. Но версия, о существовании которой она почти ничего не знала, даже в прошлой жизни. Ева медленно выдохнула. — Что ж, — тихо сказала она. — надеюсь, после полуночи я не превращусь в тыкву, — и направилась на выход.

***

— Отдери меня харёк, да это же лесная дева наша! — прогромыхал кто-то справа, когда Ева подходила к замку Трех Отцов. Золтан, уже приговоривший не одну кружечку вина, помахал ей рукой. — Разрешите проводить вас на пиршество, сударыня лесная дева, — он театрально шаркнул ногой и поклонился. В замке воцарилась суета. Коридоры и залы были заполнены слугами и помощниками: кто-то ставил на столы большие блюда с тушами животных, кто-то аккуратно расставлял бокалы и кувшины с вином, разноцветные тарелки с фруктами и пирогами блестели в свете ламп. В больших залах уже стояли длинные столы: на них яркие скатерти, серебряные приборы, чаши с напитками. Краснолюды торопливо обсуждали, кто где будет сидеть, кто наливает вино, кто готов подать горячие блюда. Стража перемещалась между залами, следя за порядком, а музыканты уже настраивали инструменты. Скрипки, флейты, барабаны — через некоторое время они запоют, сливаясь с голосами гостей. Из кухни иногда доносились смех и окрики поваров: кто-то уронил поднос, кто-то обронил нож, но всё это лишь добавляло ощущения живости, праздника после долгих дней тревоги. Балконы замка были украшены зеленью и гирляндами, факелы освещали каменные стены мягким золотым светом, а в больших залах, среди суеты и хлопот, уже собирались первые гости. Ева стояла в дверях зала, едва решаясь сделать шаг внутрь. Перед глазами раскинулся настоящий средневековый пир — всё было одновременно торжественно и чуждо её привычному миру. Каждое движение, каждый взгляд гостей, каждый смех и шёпот — всё казалось частью закона, в который она не входила. Она стояла на краю, почти как тень, наблюдатель, которому не дано полностью быть частью всего этого. Внутри зашевелилось странное чувство — смесь из трепета, восторга и лёгкой неловкости. Ей хотелось раствориться в толпе, но в то же время хотелось видеть всё, каждую деталь, запоминать каждое движение, каждый звук. — Чего замерла, дева, не робей, — прозвучал рядом голос Золтана. Он обвел руками зал, словно показывая весь пир, — выбирай себе местечко да получше. Ну ежели решишься рядышком со мной, я против не буду. Он загоготал, хлопнув ладонью по ляжке, и устремился к столам. Ева осторожно вошла. Её взгляд пробежал по залу, остановившись на масштабном полотне, что занимало почти всю стену, величественное и пугающее своей детальностью. На нём разворачивалась сцена восстания Фальки — гордый, жестокий и полный хаоса момент, будто художник чудесным образом впустил в краски жизнь. В центре картины люди и эльфы, вооружённые топорами и мечами, сцепились с солдатами, чьи доспехи блестели под солнцем, отражённым в металлических пластинах. Взоры повстанцев горели решимостью, гневом и страхом одновременно; их крики, казалось, рвались наружу из самого полотна. Несколько фигур поднимали знамёна, которые развевались, словно пытались захватить всё пространство вокруг, придавая сцене динамику и напряжение. Слева дым поднимался над улицами, огонь пожирал дома, вырываясь наружу в языках пламени, а под ноги людей падали обломки и щепки. На переднем плане один из повстанцев держал ребёнка на руках, пытаясь спрятать его от войны, а рядом солдат размахивал мечом, отражая атаку. Каждый мазок кисти передавал мельчайшие детали: блики на металле, расправленные крылья птиц, взлетающих в панике, искры, вырывающиеся из горящих факелов. На заднем плане, в глубине города, фигуры людей и животных смешались с дымом и огнём, создавая ощущение хаоса и непредсказуемости. Картина дышала движением: кто-то бежал, кто-то падал, кто-то сражался, кто-то кричал. Густые тени ложились на мостовые и стены домов, придавая сцене глубину и напряжённость. Ева провела взглядом по всему полотну, восхищаясь мастерством художника: казалось, что история восстания Фальки разворачивается прямо перед её глазами, захватывая дух. Продолжая разглядывать детали, Ева совершенно не заметила, как молодым козликом к ней подпрыгнул Лютик. — Ах, милая, что же ты стоишь тут одна, — проговорил он с характерной для себя легкой театральностью. — Садись к нам, — и указал рукой на центральный стол. — Вы только посмотрите, кого я вам привёл, друзья! — захлёбывался словами бард, торжественно распахнув руки. — Искусительница Ева! Муза! — глаза его сияли так, будто он сам сотворил её из строф и рифм. Лютик мягко провёл Еву к столу, где уже праздновали: Трисс изящно поправляла платье, Геральт с равнодушным лицом поднимал кружку, а Иорвет, прислонившись к спинке лавки, краем глаза наблюдал за происходящим. Шум за столами стал гуще, несколько голов обернулись. — Ты выглядишь прекрасно, — мягко сказала Трисс, чуть прищурившись, как кошка, заметившая знакомую добычу. — Кажется, я уже где-то видела это платье… Ева неопределённо пожала плечами, стараясь выглядеть непринуждённо. Щёки предательски потеплели. Иорвет поднял взгляд. Медленно. Чуть подался вперёд и сделал глоток из кубка. Цепкий взгляд скользнул по открытому вырезу, по линии шеи, по тёмной зелени бархата и всего на мгновение задержался. Почти незаметно. Почти невольно. Затем он сделал еще глоток, чуть сильнее сжимая ручку кружки. Ева уже собиралась сесть, когда за спиной раздалось: — Caedmil, Iorveth. — Лаэр! — она резко обернулась и замахала руками. — Я ходила проведать тебя, но твои белки… то есть друзья твои… меня не пустили, — затараторила она, сбиваясь на каждом втором слове. — А еще твоя колода осталась у меня. Киаран округлил глаза, переводя взгляд то на неё, то на Иорвета. Лаэр растерялся. Ева почти шагнула вперёд, чтобы обнять его, но спохватилась. Вместо этого она коротко, но крепко сжала его не пострадавшее предплечье. — А тебе непременно нужно облобызать всех эльфов в округе, да, dh’oine? — ядовито бросил Лис. — Ах, — мечтательно протянул Лютик, уже возникая рядом, как дух вина и беспорядка, — кажется, я впервые в жизни хочу быть эльфом. А то меня давно никто не лобызал. Судьба поэта жестока и неблагодарна. — Попробуй уши отрастить, — буркнул Ведьмак, не поднимая головы. — Говорят, помогает. — Или глаз потерять, — добавил Лютик, многозначительно глянув на Иорвета. — В этом, должно быть, есть особое обаяние трагического героя. Иорвет медленно повернул к нему голову. — Продолжай, бард. Мне любопытно, на сколько куплетов хватит твоей храбрости. Лютик кашлянул и поспешно поднял кубок: — За храбрость! — и залпом осушил его. Музыканты то и дело принимались играть — неуверенно, сбивчиво, будто нащупывали мелодию в темноте. Несколько тактов — и звук распадался, растворяясь в гуле голосов. Кто-то начинал снова, фальшиво подхватывал, другой перебивал, и казалось, будто сама музыка никак не решится родиться. Трисс не сводила глаз с ведьмака. Она снова и снова касалась его руки — легко, будто невзначай, склонялась ближе, шептала что-то прямо у его уха. Геральт слушал, уголок губ его чуть приподнимался в той самой ухмылке, за которой всегда пряталось больше, чем он позволял увидеть. Киаран и Лаэр подсели к Иорвету, их голоса звучали приглушённо. Эльфы говорили быстро, на своём языке, и в их интонациях слышалось напряжение — не ссора, но нечто близкое к спору. Лютик уже исчез — как это бывало с ним — оставив после себя ощущение лёгкого хаоса, словно вихрь растрепал скатерти и мысли, и унёсся дальше искать новую сцену. — Иорвет, что ты такой угрюмый, бестия лесная? — громыхнул Золтан, со стуком опуская на стол две кружки. Он плюхнулся рядом с Евой, шумно втянул воздух и довольно хмыкнул: — Вот, дева, прошу! И никто даже за дамой не поухаживал. Дикари! — картинно развёл руками, словно обвинял весь зал. Иорвет снял перчатки — медленно, один палец за другим — и принялся разминать ладони. — Дамы не выставляют своё тело напоказ, — сказал он, не глядя на Еву. В этот момент музыканты наконец решились и рванули что-то шумное, грубоватое, с грохотом бубна и резким скрипом струн. Реплика Иорвета утонула в звуке, словно её и не было. Ева сделала глоток. Вино оказалось крепче, чем она ожидала — терпкое, горячее, оно обожгло горло и растеклось по груди тяжёлым теплом. Она на мгновение зажмурилась… а потом, будто назло собственному смущению, сделала ещё один глоток. В зал тихо вошли Мориль и Сегерим, словно из другого мира, где грация и нежность плетут свои невидимые нити. — Мориль! Сегерим! — воскликнула Ева, чуть не расплескав вино в порыве радости, и взмахнула рукой, приглашая сесть слева от себя. Мориль пришла в том же платье, что и в день бегства из Флотзама, но оно только подчёркивало её стать: высокая, изящная, с прямой осанкой. Казалось, она даже не понимала, каким светом озаряет пространство вокруг, а робость только придавала ей неуловимого очарования. — Мориль, ты такая красавица… — прошептала Ева, и неожиданно ощутила странную неловкость из-за собственного, слишком яркого наряда. Сегерим, держа Мориль за руку, весь светился, отдаваясь простому счастью от её присутствия. Ева даже немного позавидовала, наблюдая за этой спокойной гармонией Кто-то постучал по кубку ножом, требуя тишины. Из-за стола встал мужчина лет пятидесяти в богатых одеждах, с тяжёлым золотым кольцом на пальце. Его взгляд скользнул по гостям, а голос прозвучал глубоко и властно: — Друзья! Сражение окончено, Верген, спасён, кровь, пролитая на его стены, не была пролита напрасно! — пауза, чтобы слова достигли каждого угла зала. — Но помните: мир — это не награда, а ответственность. Сильные должны направлять слабых, разумные — охранять глупых, а мудрые — оберегать тех, кто ещё не понял, как жить правильно! Он сделал шаг вперёд, и его голос стал ещё величавее: — Сегодня мы чествуем тех, кто отстоял Верген. Саския — храбрая и решительная. Она доказала, что может вести за собой, защищать и вдохновлять. И теперь вместе со Стеннисом она будет строить новый свободный город, где каждый сможет жить достойно и в безопасности. Пусть единство и благоразумие будут нашими проводниками. Барон осушил кубок под всеобщий гул одобрения. — Это ещё что за куепутло? — пробурчал Золтан, прищурившись и вглядываясь в мужчину. — Это барон Равенфельд, — заговорчески сказал откуда-то возникший Лютик с новой порцией вина для друзей. — Один из богатейших людей Аэдирна. Следите за руками… и словами, — добавил он с лёгкой ухмылкой. Все замерли на мгновение, а барон лишь кивнул, словно услышав этот «совет», и слегка улыбнулся, не теряя величественной осанки. Саския встала, и зал постепенно стих, все взгляды устремились к ней. — Друзья, — начала она, — мы пережили страшные испытания, но сегодня мы здесь, чтобы помнить: смелость и единство делают нас сильнее. Пусть этот вечер будет праздником жизни, дружбы и надежды. Она окинула взглядом собравшихся и слегка улыбнулась: — А теперь оставим тревоги позади и насладимся этим моментом. Танцуйте, смейтесь и пусть музыка соединяет нас всех! С этими словами музыканты заиграли громче. Поначалу музыка шла тяжёлая, сбитая, с гулким ударом бубна и грубоватым перебором струн. Танцы были под стать мелодии — людские пары топали широко, размашисто, с хлопками по плечам и громким смехом. Кто-то кружил партнёршу так стремительно, что едва не сбивал соседей. Сапоги грохотали по полу, юбки взметались не изящно, а порывисто. Краснолюды танцевали иначе — их движения были коренастыми, упругими, с притопами и короткими рывками, словно каждый шаг был вызовом гравитации. Золтан уже вовсю отбивал ритм каблуком и тащил за собой какого-то ошалевшего купца, заставляя того повторять замысловатые повороты, от которых у бедняги путались ноги. К их столу подошёл барон Равенфельд. — Спасибо тебе, ведьмак! — начал он, слегка поклонившись. — Ты помог нам отстоять город. С меня двойная награда. Он дружески похлопал Геральта по плечу, скользнув взглядом по Трисс и Еве. В его глазах на мгновение вспыхнул сальный блеск, и Ева почувствовала, как по спине пробежал лёгкий холодок. Но барон тут же кивнул, сделал учтивый поклон и направился дальше, будто его мимолётное внимание не значило ничего. Иорвет презрительно скривил губы и откинулся на спинку скамьи, не скрывая раздражения. — An'badraigh aen cuach… — пробурчал он, провожая барона взглядом. Геральт лишь хмыкнул в ответ, отпивая глоток вина, словно и вовсе не заметил баронской фамильярности. Зал шумел, хохотал, гудел — это была музыка пиршества, вина и громких тостов. А потом что-то изменилось. Скрипка осторожно вытянула длинную ноту. Флейта ответила — мягко, протяжно. Лютня попыталась подхватить, чуть запоздала, споткнулась… но всё же удержала мелодию. Это было неумело. Неровно. Иногда фальшиво. Но сомнений не оставалось — звучала эльфийская музыка. В ней не было грубого притопа, ритм тек, а не бил. Он не заставлял землю дрожать. Разговоры в зале постепенно стихли. Сегерим первым поднялся. Он взглянул на Мориль так, будто уже знал ответ. И протянул ей руку. Мориль на мгновение замерла, потом вложила пальцы в его ладонь. Их танец был тихим. Плавным. Они двигались не в такт грубому человеческому счёту, а словно слышали в музыке что-то большее — скрытый рисунок, внутреннее дыхание. Шаг — лёгкий поворот — пауза — мягкое скольжение. Лаэр тем временем подошёл к Иллириэль — молодой эльфийке-медичке. Он склонил голову, произнёс что-то на Старшей Речи, и она, улыбнувшись, приняла приглашение. И вот уже несколько скоя’таэлей вышли в центр зала. Их движения были совсем иными. Ни одного лишнего жеста. Ни суеты. Ни громкого смеха. Они танцевали так, словно рассказывали историю — о ветре в кронах, о лунном свете на серебристой листве, о дорогах, которые когда-то были их. Музыканты ошибались, путались, иногда сбивались, но эльфы не сбивались. Они подстраивались, мягко, почти незаметно выравнивая ритм одним только движением плеч или поворотом кисти. И в этом было что-то щемящее. Красота, которая не нуждается в признании. Гармония, рождённая под сводами древних лесов. Даже шумные гости притихли. Вдруг стало ясно: это не просто танец. Это осколок утраченного мира. Культуры, которую вытеснили, загнали в леса, сделали легендой. И глядя на плавные силуэты, на лёгкость, с которой они скользили по грубому полу, невольно приходила грустная мысль — сколько ещё таких мелодий забыто навсегда? Музыка дрогнула. Но танец продолжался. И в этом упрямстве, в этой красоте, что отказывалась исчезать, было больше достоинства, чем во всех громких тостах вечера. Ева поймала себя на том, что почти не дышит, наблюдая за танцующими. Иорвет по-прежнему сидел неподвижно, откинувшись на спинку стула. Лицо его было спокойным, с той самой отточенной насмешкой в уголке губ, которая всегда служила ему щитом. Но когда Иллириэль скользнула в повороте, а Лаэр мягко перехватил её ладонь, что-то в нём изменилось. Совсем немного. Плечи перестали быть напряжённо расправленными, и на мгновение он забыл держать осанку воина. Прищур смягчился. Взгляд стал глубже, рассеяннее. Его пальцы, до этого собранные в твёрдый замок, разомкнулись. Один из них едва заметно провёл по столу в такт — плавно, точно. Он знал этот ритм. В единственном глазу его, мелькнуло не презрение, или язвительность, а свет. Тихий, тёплый. Почти нежность. Киаран что-то сказал ему на Старшей Речи. Иорвет ответил не сразу. Он чуть наклонил голову, будто прислушиваясь к далёкому эху. И только спустя несколько секунд уголок его губ снова дрогнул — вернулась привычная кривая усмешка. Плечи напряглись. Взгляд стал снова хищным. Маска встала на место. В зале на мгновение стало тише. Сегерим, вернувшийся с танца, помог Мориль сесть и мягко сказал: — Музыканты путаются. Но ритм они всё равно чувствуют. Это уже немало. — Dh’oine не способны играть настоящую музыку, — произнёс Иорвет, отправляя в рот дольку яблока. Он прожевал неторопливо, не отрывая взгляда от танцующих. — Они могут воспроизвести звук. Ритм. Но не понимают смысл. Музыканты в этот момент снова споткнулись, флейта взвизгнула не в той тональности, лютня отстала на долю такта. Иорвет едва заметно поморщился. Сегерим, сидевший рядом с Мориль, добавил: — Мы тоже не играем её так, как играли наши деды. Мир меняется. Ритм — тоже. — Ритм можно менять, — холодно возразил Иорвет. — Суть — нельзя. Лютик вздохнул и драматично поднял кубок. — Предлагаю компромисс! Я выучу одну эльфийскую песню. Настоящую. И буду петь её с глубочайшим смыслом. — Ты перепутаешь слова, — сказал Геральт. — Я буду импровизировать! — Ты переврёшь половину, — добавил Золтан. — Это будет художественная интерпретация! Киаран тихо усмехнулся. — В этом вы, dh’oine, преуспели. Трисс снова тихо наклонилась к Геральту, прошептала что-то и слегка коснулась губами его уха. Ведьмак довольно промычал и тут же поднялся: — Ладно, бывайте. Пора спать. — Гера-альт… — протянул Золтан. — Куда так рано? Мы же ещё даже в гвинт не сыграли! Давай партеечку, а? При слове «гвинт» глаза Геральта вдруг загорелись азартом, а Трисс моментально поникла. — Хм… — буркнул ведьмак, прищурившись. — Ну, разве что одну. — и сел обратно. Лютик с важным видом протрубил, едва сдерживая смешок: — Итак, дамы и господа! Настоящая партия! Кто проиграет — обязан спеть балладу! — и тут же подмигнул Золтану. — Ха! — ухмыльнулся Золтан, размахивая руками. — Если я проиграю, пусть весь Верген услышит, как я пою! От выпитого вина и душного, насыщенного ароматами зала, где воздух казался густым, словно тягучий мёд, у Евы закружилась голова. Она встала и, немного неуклюже, направилась к выходу, невольно задев Золтана, пыхтевшего надо картами. Тот хихикнул, словно девка, которую любимый ущипнул за мягкое место. Ей хотелось вдохнуть воздуха. Свежего. Прохладного. Развеять туман в голове и вернуть хрупкую ясность мыслям. Каменные ступени, на которые она облегчённо опустилась, выйдя на улицу, мгновенно взбодрили тело прохладой. Вечер уже окутывал мир своей поздней мглой, а редкие звёзды, холодные и далекие, застенчиво мерцали на небесном своде. Лёгкий ветерок нежно сдувал с её щёк остатки румянца — тихий шёпот прохлады, уносящий тревоги прочь. Она закрыла глаза, склонив голову на колени, желая раствориться в объятиях вечернего сумрака, в мягком шуме ветра и в холодном сиянии звёзд. Мысли, обычно столь неугомонные, вдруг утихли, словно остановившись в танце, и время перестало существовать. Ей показалось, она просидела так целую вечность — в безмолвии и покое, пока внезапный толчок проходящих бойцов Иорвета не вырвал её из этого зыбкого мира и не вернул к суровой реальности. Они прошли стремительно, разговаривая на Старшей Речи. Но Ева отчетливо услышала знакомую фамилию — Роше. Сердце, позабыв о безмятежности, тут же забилось чаще. «Неужели полосатый уже здесь и все решится прямо сейчас…» Внезапно её охватила непреодолимая жажда укрыться от всех — от людей и нелюдей, от чужих судеб, от тяжести принятых решений и непредсказуемых последствий. Кто-то снова прошел мимо, шаги были сначала едва слышны, словно шелест листьев, затем затихли, но вскоре вновь раздались, возвращаясь к ней. — Роше здесь, — произнёс Иорвет, встав напротив неё. — Пошли. Она посмотрела на него снизу вверх, тщетно пытаясь угадать в его единственном глазу хоть малейший отблеск эмоций. Но встретила лишь темную, почти чёрную зелень — бездонный омут, в котором скрывались тени утраченных надежд и тяжёлых решений. С выдохом она поднялась, ткань платья мягко скользнула по телу, глубокий разрез распахнулся при шаге, открывая ногу до самого бедра. Эльф отвёл взгляд. Но Ева не смутилась, мысли её были далеко отсюда . «Гениально, — думала она, — спасти Иорвета от неминуемой смерти, рискнув погибнуть самой под его же клинком.» Путаясь в длинном, тяжёлом платье, она шла следом за эльфом. Платье цеплялось за острые камни, будто само сопротивлялось происходящему. — Что будет со мной, если Роше скажет, что все мои слова оказались неправдой? — спросила она, уже зная ответ. — Ты умрёшь, — без колебаний произнёс Иорвет. Ева представила это слишком чётко: его рука, короткое движение запястья, клинок входит под рёбра. Она в этом нелепо вычурном платье, с аккуратно уложенными волосами — лежит на почти истлевших досках старой хижины. Кровь расползается тёмным пятном по ткани. Удивительно, но она не почувствовала страха, не захотела заплакать. Будто что-то в ней сломалось, и вместо привычной бури эмоций и мыслей внутри зияла пустота. — Понятно, — тихо сказала она. Иорвет слегка повернул голову, будто хотел что-то добавить, но промолчал. Луна поднималась всё выше — круглая, ослепительно ясная, будто вымытая холодной водой. Свет её ложился на дорогу серебряной полосой. Ева невольно замедлила шаг. — Strumming my pain with his fingers… Singing my life with his words… Killing me softly with his song… — тихо и безжалостно фальшивя, пропела она. — И что это? — равнодушно бросил эльф, не сбавляя шага. — Песня. — Зачем? — Ночь такая красивая сейчас. И я, кажется, никогда не чувствовала себя такой живой, как сегодня. Вот именно сейчас. Может, так и ощущается, когда знаешь, что можешь умереть? — неожиданно для самой себя, выдала Ева. Иорвет ничего не ответил. — И о чём твой предсмертный вой? — наконец произнёс он. — «Он убивает меня нежно своей песней», — спокойно сказала она. — В ней поётся об этом. Он остановился. Всего на мгновение. Но шаг его оборвался так резко, что подол её платья мягко коснулся его обуви. — Folie. Слово прозвучало тихо. Почти сквозь зубы. Он пошёл дальше. Хата на окраине встретила их привычным облезлым интерьером: перекошенный стол, едва живые стулья, мутное окно, в которое лунный свет лился, как холодная вода. Ева переступила порог. Серебряный свет скользнул по её волосам, по линии шеи, по складкам платья. В этом холодном освещении она казалась не живой, а нарисованной, слишком хрупкой для грубой обстановки. Она заняла то же место, что и в первый раз. Тот же хлипкий стул, та же щербатая доска стола под ладонями. Он стоял напротив неё, в тени, так что лунный свет не касался его лица. Видны были только очертания — плечи, линия подбородка, блеск единственного глаза. И вдруг она ясно осознала: они здесь совершенно одни. И от этого по телу разлилось странное тепло — не страх, не дрожь. Что-то другое. Глубже. — Если всё пойдёт плохо… — начала она. — Если всё пойдёт плохо, — перебил Иорвет, — ты не успеешь почувствовать боль, это я могу тебе обещать. Она покачала головой. — Нет. Я хочу одно желание перед смертью. Разве я не имею на это право? Он молчал. В хате было слышно, как за стеной шуршит ветер по сухой траве. — Ты торгуешься? — наконец произнёс он. — Нет. Просто прошу. Он слегка наклонил голову. — Если Роше откажет… — медленно сказал он, — у тебя будет мгновение. Одно. Не больше. Её губы тронула едва заметная улыбка. — Достаточно. Он прищурился. — И что же ты попросишь? Ева отвела взгляд. Чтобы он не увидел, как в её глазах мелькнуло что-то слишком живое. Она уже знала. Если всё пойдёт плохо — она встанет, подойдёт к нему и поцелует. Без разрешения и объяснений. Потому что это будет её последний выбор. — Скажу потом, — тихо ответила она. — Если понадобится. Ты согласен? Он не ответил сразу. Какое-то время в хате царила тишина. Лунный свет медленно смещался по полу, задевая носок его обуви. — Ты просишь странную привилегию, — произнёс он наконец. — Я прошу всего лишь одно мгновение, — спокойно сказала она. — Не больше. — Dh’oine, что за игры? — тихо спросил он. — Разве у тебя никогда ничего не просили перед смертью люди, которых ты убивал? Вопрос повис в воздухе. Что-то в его лице стало жёстче. — Просили, — ответил он после паузы. — И? — Это ничего не меняло. — А ты исполнял? Он медленно выдохнул. — Иногда. Ева кивнула. Будто подтверждала какую-то собственную мысль. За окном треснула ветка. Дверь скрипнула протяжно и впустила Вернона Роше. Капитан Синих Полосок остановился на пороге, давая глазам привыкнуть к полутьме. Лунный свет высветил синий мундир, потёртый на плечах, кожаный ремень, перевязь. — Я смотрю, в этот раз ты не приволок сюда полгорода, Иорвет. — К делу, Роше, — ледяным тоном прошипел эльф. Роше шагнул внутрь, закрыл дверь и только тогда позволил себе осмотреться. Его взгляд пробежал по Еве — сверху вниз, оценивающе. — А это… Это ты, что ли? Горгулья? Хм. Не признал. Он уселся на стул, чувствуя себя здесь хозяином положения. — Меня зовут Ева, — спокойно сказала она, мысленно пожелав ему провалиться вместе со стулом куда-нибудь глубже под землю. — Будем знакомы, — погано улыбнулся Роше. Иорвет закатил глаз. — Я бы хотел знать, Ева, — вкрадчиво продолжил полосатый, нарочито выделяя её имя, — что тебе ещё известно? Всё ли ты мне рассказала? — Всё, — твёрдо сказал Иорвет раньше, чем она успела открыть рот. — Я рассказала всё, что знаю, — ровно подтвердила Ева. Роше перевёл на неё колючий взгляд. Долгий. Неприятный. Будто пытался нащупать дрожь или неуверенность. Её лицо оставалось спокойным. Он посидел молча с минуту. В хате слышно было только, как ветер шумит в щелях. — Ну, спасибо за помощь тогда, Ева, — наконец произнёс он. — Что с нашим договором? — Иорвет мастерски скрывал нетерпение. Только пальцы на рукояти клинка чуть сильнее побелели. Роше поднялся. — Вас, остроухих, больше не трогаю. Пока сами не полезете ко мне. — сказал, как-будто отрапортовал капитан. Воздух в хате будто стал легче. — Я слышал, ведьмак здесь? Где он? Мне надо его увидеть. — В главном замке, — сухо ответил Иорвет. Роше кивнул. — Ну, бывайте. Дверь снова протяжно заскрипела. Шаги удалились. И только когда звук окончательно растворился в ночи, Иорвет медленно убрал руку с клинка. Он прошелся по хате и остановился у окна, лунный свет касался и его лица — тонкая линия света по щеке, по губам. — Тебе повезло, dh’oine. Но это не значит, что за тобой не будут следить, — равнодушно бросил он. Ева медленно выдохнула. И так, она остаётся жить в этом чужом мире. Странное ощущение. Она почти свыклась с мыслью, что умрёт сегодня. Иорвет направился к двери. Рука уже легла на деревянную перекладину, когда он на секунду остановился. — Что ты хотела? — Что? — она вынырнула из нахлынувших мыслей, словно из воды. Он не обернулся. — Желание. — А… — она попыталась улыбнуться, но вышло слабо. — Не имеет уже значения. Он помолчал. — И тогда не имело, — спокойно сказал он и вышел. Дверь закрылась с глухим стуком. Она смотрела вслед. — Я хотела поцеловать тебя. Слова прозвучали почти шёпотом. Почти неслышно. Но чуткие эльфийские уши услышали каждое слово.