Чужая

Верген, только-только вкусивший слово «свобода», начал жить иначе. Люди и нелюди чаще оглядывались через плечо. После заката улицы пустели быстрее обычного. Эльфийский квартал никто открыто не трогал, но его начали обходить. Не демонстративно, нет. Почти бессознательно. Это была не враждебность. Это была осторожность. А осторожность — самый удобный предвестник агрессии. Ева всё же выбила себе крошечное место на рынке — между торговкой пряностями и продавцом свечей. Начала свою, как она торжественно именовала её в мыслях, «предпринимательскую деятельность». Опыт оказался неожиданно унизительным и неожиданно освобождающим одновременно. Стоять целый день оказалось сложнее, чем она предполагала. Ноги гудели, спина ныла, голос садился. Ей чудилось, что ещё немного, и она превратится в одну из тех гулких, всевластных рыночных матрон, чьи голоса перекрывают городские колокола. Но было и другое открытие: когда торчишь на улице от рассвета до сумерек, жизнь города раскрывается перед тобой, как книга. Она видела, кто с кем шепчется. Кто перестал здороваться. Кто теперь ходит в сопровождении вооружённых людей. По вечерам Ева наведывалась к своим эльфам, прихватив что-нибудь вкусное. Они играли в гвинт, пили вино, или чай из трав и вели неспешные беседы, обо всем и ни о чём. Сегерим оказался блистательным игроком — холодным, математически точным. Ева только цокала языком, когда в очередной раз проигрывала ему без единого шанса. Лаэр, которого ей удалось пару раз затащить к столу, поначалу держался сдержанно и почти надменно. Но стоило картам лечь на стол, и кудрявый эльф преображался. В его глазах загорался азарт, движения становились быстрыми, а улыбка слишком довольной. И вот однажды, когда Ева уже собиралась домой, к её прилавку подошла пухлая, румяная женщина с цепким взглядом. — Хочу сделать заказ на эти твои кексы. — Завтра принесёшь к дому барона Равенфельда. Я тебя встречу. Мешочек оренов лег ей в ладонь. На следующий день всё пошло наперекосяк. Камин упрямо не разжигался. Молока не хватило. Один из горшочков треснул с обидным, почти насмешливым звуком. Ева бранилась как сапожник, проклиная и заказ, и барона, и собственную жадность, но к вечеру всё же закончила. Злая и взмыленная она подошла к дому Равенфельда. Её никто не встретил. Девушка постучала. Тишина. Дверь оказалась не заперта. Внутри царил полумрак, тяжёлый, приглушённый, с запахом дорогого дерева и чего-то ещё, неуловимого. Она уже собиралась оставить корзину и уйти, как услышала шорох и голоса. Что заставило её пойти на звук — она потом не могла объяснить. Любопытство? Глупость? Инстинкт? Сквозь приоткрытую дверь в дальней комнате пробивался свет. Она подошла ближе. — … эта стрела… — донеслось. Сердце её болезненно сжалось. — … в следующий раз … Слова были обрывочны, ели различимы. Она, как мышь, подкралась к самой двери и прижалась ухом. — … хорошо, господин… завтра… Шаги. В её сторону. Ева на цыпочках рванула обратно, едва не задев столик. В последний миг она выскочила к входу, резко выдохнула, расправила плечи, придав лицу выражение растерянной торговки. Из комнаты вышел громила — широкоплечий, с тупым, тяжёлым взглядом. — Ты кто такая? — Заказ… принесла, — она подняла корзину. Он долго смотрел на неё, слишком долго. Затем кивком указал на стол. Ева поставила корзину и медленно, всеми силами удерживая себя, чтобы не побежать, вышла. Улица казалась ей слишком пустой, а каждый прохожий подозрительным. Она почти не чувствовала дороги под ногами. Комната встретил её тишиной. Девушка закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и медленно сползла вниз. Еве снился дом. Не этот, с каменными стенами, скрипучими дверями и запахом сырости. Другой. Родной. Нелепая, тёплая хрущёвка с облупленной краской в подъезде и балконами, где хранили разномастное барахло. Был солнечный день, тот самый, плотный, июньский, когда воздух кажется густым от света. Во дворе детские голоса, шорох листвы, запах пыли и нагретого асфальта. Она стояла посреди двора и смотрела вверх. На своё окно. Шторы были отдёрнуты. На подоконнике знакомый цветок в выцветшем горшке. И там, в проёме, махали родители. Улыбались. Обыденно, спокойно, как будто она просто задержалась во дворе. Она хотела крикнуть что-то глупое, бытовое, вроде «я сейчас поднимусь», но небо вдруг стало меняться. Свет померк не сразу. Сначала будто кто-то убрал насыщенность цвета. Потом — затянул серой плёнкой. И вот уже небо стало чёрным, тяжёлым, как крышка. Дом задрожал. Сначала тихо, едва заметно. Потом стены пошли трещинами. Балконы начали крошиться, как сухое печенье. Окна лопались без звука. Кирпичи осыпались вниз, поднимая серую пыль. — Мама! — крикнула она. Но голос будто утонул. Она бросилась к подъезду, поднимала обломки, царапая ладони о бетон. Пыль забивалась в рот, в глаза. Дом рушился на её глазах медленно, неотвратимо, как если бы его разбирали невидимые руки. В окне всё ещё были силуэты. Она видела их и не могла дотянуться. — Подождите! — задыхаясь, кричала она. Дом складывался внутрь себя, как карточный. Ева проснулась резко, с влажными от слёз щеками. Она прижала ладони к лицу, стараясь удержать ускользающий образ — солнце, двор, окно. Из таверны раздался шум, но не тот ленивый утренний гул, когда сонные посетители переговариваются вполголоса, а резкий, тревожный. Она ещё не успела окончательно стряхнуть с себя остатки сна, как сердце её болезненно сжалось: случилось что-то дурное. В зале царил беспорядок. Люди сгрудились островками, эльфы — чуть поодаль, с колючей отстранённостью, которая сама по себе уже обвинение; краснолюды сбились плечо к плечу, и в их плотной шеренге угадывалась старая, горькая память о том, как быстро слово превращается в камень. Где-то коротко, почти застенчиво, звякнула сталь — звук этот, тонкий и ледяной, прошёлся по её позвоночнику, как игла. Она протискивалась между спинами, чувствуя, как чьи-то локти задевают её плечи, и наткнулась на знакомую фигуру. У выхода, будто нарочно отодвинутый от общего гула, стоял Лютик. Он не жестикулировал, не размахивал руками, не пытался обратить на себя внимание, странное поведение барда казалось невозможным нарушением законов природы. Его лицо, обычно живое, подвижное, словно созданное для иронии и преувеличения, теперь застыло в странной, строгой неподвижности. Даже губы его, так охотно складывающиеся в улыбку или в язвительный полушёпот, были плотно сжаты. — Лютик… что произошло? — спросила она, и голос её прозвучал тише, чем она рассчитывала. — Ещё одно убийство, — скорбно сказал поэт. — На этот раз эльф. Слово «эльф» ударило её в грудь. Ева уже не слушала продолжения. На улице было людно. Толпа двигалась в сторону эльфийского квартала, и Ева, не задумываясь, пошла вместе с ней. По дороге она слышала обрывки фраз — «ответ», «за нашего», «это война» — и каждый такой обрывок добавлял трещину в хрупкую оболочку города. Тело лежало у стены. Молодой эльф, почти мальчик. Волосы его рассыпались по камню, а кровь, тёмная и густая, уже успела заполнить неровности мостовой. Череп был раскроен тяжёлым ударом. Рядом лежал топор — краснолюдский, с грубым клеймом на рукояти. В толпе уже нарастало движение. Люди и нелюди смотрели друг на друга иначе, чем вчера. В этих взглядах было меньше сомнения и больше готовности. И тогда появились люди барона. Не торопясь, но слишком вовремя. Они разошлись по позициям, словно заранее знали, где нужно встать. Ева вспомнила вчерашний полумрак, приглушённый разговор, слово «стрела», произнесённое с осторожной отчётливостью. Вчера — стрела. Сегодня — топор. И в этот момент страх её стал обретать форму. Если это действительно спланировано, если кто-то методично подталкивает город к расколу, то следующего шага ждать долго не придётся. Ева огляделась, пытаясь выхватить в толпе знакомую фигуру — прямую осанку, резкий профиль, красную повязку. Иорвета не было. Ни его, ни Лаэра, ни Киарана. Эльфы словно растворились. От этого стало только тревожнее. Она развернулась и почти бегом направилась к Мориль. В доме было непривычно тихо. Седрик и Сегерим ещё не вернулись с охоты. Эльфийка сидела у камина, прижимая своего безымянного мальчика к груди. — Не выходи никуда, — тихо сказала Ева, едва переступив порог. — Сейчас опасно. Мориль кивнула, не спрашивая лишнего. Она всё понимала без объяснений. Ева подсела к ней, стараясь успокоить свои мысли, затем произнесла, почти не осознавая, что говорит вслух: — Этот барон мне не нравится… он как-то замешан… Она обняла Мориль — быстро, неловко — и направилась к двери. — Ева, будь осторожна, — тихо сказала эльфийка. В голове билось одно: нужно найти Иорвета. Рассказать ему всё — про барона, про разговор, про «стрелу» и «завтра». Но Иорвет словно провалился сквозь землю. Каждая минута тянулась болезненно долго. Еве казалось, что если она потеряет время, случится ещё одно убийство, и тогда идея свободного города рассыплется окончательно, как её дом во сне. Ей нужно доказательство. Что-то реальное. Мысль пришла мгновенно — глупая, рискованная, отчаянная. Она даже не дала себе времени её оценить. Ноги уже несли её к дому барона. Сердце билось так громко, что казалось его слышат прохожие. Она постучала. Через несколько мгновений дверь приоткрылась, и на пороге появилась та самая пухлая, румяная женщина с цепким взглядом. — Тебе чего? Ева сглотнула. — Я… корзинку свою у вас вчера оставила. Забрать бы. Женщина смотрела на неё долго, оценивающе. Потом прищурилась. — Корзинку, значит. Она отступила на шаг. — Заходи. Дом встретил её тем же полумраком. Женщина прошла вперёд, не оборачиваясь. — Подожди здесь, — бросила она. Ева осталась в прихожей. Она постояла немного, стараясь придать себе вид спокойствия, и когда шаги стихли, стала осторожно пробираться к той самой двери, откуда вчера вышел громила. Дверь бесшумно приоткрылась, и девушка заглянула внутрь. Комната напоминала больше кабинет — полки, шкафы с книгами, карты на стенах. Справа от входа стоял массивный деревянный стол, с беспорядочой грудой бумаг на нём. Ева скользнула к столу, почти пробежала, забыв о своей осторожности. Пальцы её, холодные и чуть подрагивающие, коснулись верхнего конверта. И тут она увидела это. Чёрные печати. Густой, матовый воск, отпечатанный знаком, который невозможно было спутать ни с каким другим. Нильфгард. Имперский символ — чёткий, надменный, будто прожигал бумагу, а вместе с ней и её сознание. В одно мгновение всё разрозненное — странные убийства, слухи, напряжение в городе, сошлось в одну опасную, зловещую линию. Она тихо ахнула, но звук показался ей оглушительным. Ладонь сама взлетела к губам, сдавливая крик. Ева отшатнулась, будто конверты могли укусить её. В голове шумело; мысли метались, сталкивались, рассыпались. Это было не просто предательство, это была рука Империи, в самом сердце их хрупкого, только что обретённого мира. — Что ты здесь забыла? — раздался резкий женский голос. И тут же в дверях появился громила, который вчера встречал её у порога. Ева ещё не успела ни вдохнуть, ни придумать спасительную ложь, как грубая ладонь сомкнулась на её запястье. Хватка была такой, что кости, казалось, сдвинулись под кожей. Он дёрнул её к себе резко, без предупреждения, без слов, как хватают вещь, не человека. Ева вскрикнула, но звук вышел жалким, оборванным. Свободной рукой она попыталась упереться ему в грудь, в этот неподвижный, каменный торс, но её пальцы лишь скользнули по грубой ткани. — Куда это ты? — хрипло выдохнул он ей почти в лицо, и от его дыхания пахнуло чем-то кислым, тяжёлым. Он толкнул её вперёд. Несколько спотыкающихся шагов и его плечо, широкое, тяжёлое, с размаху врезалось ей в спину. Удар выбил воздух из лёгких; мир на мгновение стал белым и беззвучным. Она потеряла равновесие и рухнула на пол. Не дав ей опомниться, громила нагнулся, сграбастал её за талию, грубо, без разбору, сжимая рёбра — и рванул вверх. Для него она, должно быть, весила не больше свёртка с тряпьём. Её ноги беспомощно задели край стола. Она повисла в его руках нелепо, унизительно — тонкая, лёгкая, с растрёпанными волосами, в которых ещё оставался запах мёда и яблок. В этой чудовищной близости особенно явственно ощущалась её хрупкость: узкие плечи, тонкие запястья, под которыми бешено бился пульс. Её потащили к двери. Пальцы скользили по полу, коридор поплыл перед глазами. Она попыталась закричать по-настоящему, во весь голос, но из горла вырвался только хрип. В следующее мгновение мир накренился, и Ева уже летела вниз по узкой, крутой лестнице. Падала, цепляясь плечом за стену, бедром за край ступени. Колено больно ударилось о камень, ладонь содрала кожу о шершавый выступ. Полумрак сомкнулся вокруг неё, как влажная пасть. Воздух в подвале был густой, пропитанный сыростью, затхлой соломой и старым железом. Каменные стены, холодные и неровные, дышали плесенью. Её пальцы инстинктивно скребли по ним в попытке удержаться, но под ногтями оставалась только крошка извести. Она споткнулась на последней ступени и рухнула на колени. В глазах потемнело, дыхание сбилось окончательно. Сверху послышались тяжёлые шаги — неторопливые, уверенные. В глубине подвала стояла клетка. Массивная, кованая, с толстыми прутьями, потемневшими от времени и влаги. Железо было тусклым, почти чёрным, а на дверце висел замок, тяжёлый и грубый. Громила не сказал ни слова. Он просто схватил её за плечо, дёрнул вверх так, что хрустнуло в суставе и потащил по каменному полу. Ткань платья зацепилась за неровность, треснула. Её ноги запутались, она попыталась упереться, но силы были неравны. — Нет… — выдохнула Ева, не столько надеясь быть услышанной, сколько пытаясь убедить саму себя, что это ещё можно остановить. Он распахнул дверцу клетки. Железо издало протяжный, скребущий звук. Ева почувствовала толчок в спину, резкий, беспощадный. Её буквально швырнули внутрь. Она едва успела выставить руки, чтобы не удариться лицом о пол, и приземлилась на ладони и колени. Боль прошила запястья, рёбра отозвались тупым нытьём. Клетка захлопнулась. Глухой стук металла о металл прозвучал окончательно, как приговор. Следом характерный щелчок замка, короткий, сухой, не оставляющий сомнений. Решётка отделила её от мира. Свет из лестничного проёма падал косой полосой, разрезая пол на две части. Всё остальное утонуло в сумраке. Ева медленно повернулась, прижимая к груди ушибленную руку. Прутья были на расстоянии вытянутой ладони, и казались не просто железом, а самой границей между жизнью, которую она знала, и чем-то другим, тяжёлым и безысходным. Сверху удалялись шаги. Потом стало тихо. Только её собственное дыхание, прерывистое, испуганное и слабый металлический запах крови на разбитых коленях напоминали, что это не сон. Еве показалось, что прошлая целая вечность, прежде чем она снова услышала шаги на лестнице, которые прозвучали неожиданно громко. Размеренные, уверенные. Не один человек, двое. В проёме показались сначала сапоги, потом силуэты. Барон спускался неторопливо, словно в винный погреб, а за ним — громила, заполняя собой почти всё пространство. Тяжёлый ключ провернулся в замке. Громила одним резким движением распахнул дверь клетки. Железо скрипнуло. Ева вздрогнула, но не вскочила. Она словно одеревенела. Её маленькое, тонкое тело — слишком лёгкое для этого грубого мира — казалось ещё более беззащитным на фоне тёмных стен и огромной фигуры, нависшей над ней. — Что ты тут разнюхивала? — резко бросил громила и схватил её за плечи. Пальцы впились в кожу, сжимая кости. Девушка тихо застонала. Попыталась встать сама, но ноги не слушались. Его рывок вытащил её из клетки. Он вытолкнул её на середину подвала. Колени с глухим стуком ударились о камень. Холод мгновенно прожёг кожу через тонкую ткань. Она попыталась удержаться на руках, но плечо подломилось, и спина болезненно коснулась пола. Барон приблизился. Его лицо в полумраке казалось почти спокойным, даже любопытным. — Что ты знаешь? — спросил он тихо, почти вежливо. — Н-ничего… — выдохнула Ева. Голос предательски дрожал. Громила ударил её кулаком в живот. Удар был коротким и тяжёлым. Воздух мгновенно вышибло из лёгких. Она согнулась пополам, хватаясь за живот, но второй толчок опрокинул её на спину. Каждая попытка вдохнуть превращалась в мучительное, колющее усилие. Грудная клетка будто не желала расширяться. Ева лежала, свернувшись, дрожащие руки, спутанные волосы на камне. В этом подвале её тело казалось чем-то нелепо нежным, почти прозрачным. — Мне кажется, я видел тебя где-то, — спокойно заметил барон, рассматривая её лицо так, будто пытался вспомнить имя случайной знакомой. — Разговори её. Он выпрямился и направился к лестнице. Шаги его были неторопливы. Громила дождался, пока звук сапог стихнет. Потом присел рядом с Евой. Его тень накрыла её полностью. — Ну что, милая… поговорим? — произнёс он с тяжёлой, медленной насмешкой. Лезвие ножа холодно коснулось её щеки, не режа, пока лишь обозначая возможность. Металл был ледяным, почти нежным в этом первом прикосновении, и от этого становилось страшнее. — Ничего не знаешь? — переспросил он почти ласково. Девушка судорожно покачала головой. Слова больше не слушались её. Тогда он отпустил волосы — и в следующую секунду кончик ножа медленно провёл по её предплечью. Сначала она даже не поняла, что произошло: только лёгкое давление, как от тупой иглы. А потом кожа разошлась тонкой линией, и пришла боль — острая, жгучая, мгновенная. Ева вскрикнула. Кровь выступила узкой алой полосой, слишком яркой в этом сером подвале. — Это только чтобы ты начала вспоминать, — пробормотал он. Он не спешил. Второй порез — чуть глубже, вдоль другой руки. Её тело дёрнулось, плечи судорожно напряглись. Она попыталась отодвинуться, но за спиной был только камень. — Я… правда… — выдохнула девушка, захлёбываясь. Он резко ударил её кулаком в живот снова, и боль от удара смешалась с режущим огнём на руках. Она согнулась, прижимая ладони к животу. Лезвие скользнуло по коже у ключицы, не глубоко, но достаточно, чтобы разорвать ткань платья и оставить ещё одну жгучую линию. Она пыталась отползти, но он наступил сапогом на подол её платья, прижимая к полу. — Что ты знаешь? — спросил он уже без улыбки. Ева качала головой, почти бессознательно. Нож снова опустился, на этот раз по бедру, сквозь ткань. Короткий, резкий надрез. Боль вспыхнула так ярко, что она закричала во весь голос — тонко, отчаянно, по-детски. Он схватил её за плечо и встряхнул. — Говори! Она пыталась, но язык будто отнялся. Перед глазами всё расплывалось. Каменный пол казался холодной водой, в которую она медленно погружается. Ещё удар, по рёбрам. Она уже не успела сгруппироваться. Тело отозвалось тупым хрустом боли. Мир качнулся. Нож теперь просто лежал рядом, на камне, забрызганный её кровью. Её руки — тонкие, с порезами, дрожали, оставляя красные отпечатки на полу. — Кто послал тебя? — глухо спросил он. Она едва заметно мотнула головой. Последний удар пришёлся в живот, и всё внутри словно оборвалось. Звук собственного крика Ева уже не услышала. Темнота накрыла её внезапно, как плотная ткань. Он поднял девушку под мышки. Руки её безвольно свисали. Кровь медленно стекала по пальцам. Её бросили обратно в клетку. Тело упало неловко, боком. Железная дверь захлопнулась. Щелчок замка прозвучал отчётливо. В подвале снова стало тихо.