Пауза между вдохами

После того, как Ирина вышла из ординаторской, она направилась к своему кабинету. Это место, где она действительно ощущала безопасность и свободу. Дернув ручку, она увидела на стуле Кривицкого. «Черт, Кривицкий!» - подумала про себя, — «Его еще здесь не хватало». Не успев и опомниться, он сразу же сказал: — Привет, Егорова! А меня главный взял в штат. Теперь я снова здесь работаю! А ты где была? - радостно бормотал он. Павлова ничего не ответила, лишь окинув его осужденным взглядом, поспешила прочь из кабинета. Ее мучила боль внизу живота. Она понимала, что вероятнее всего, это последствия изнасилования, но гинекологу показаться надо. Кабинет Покровской Александры Алексеевны был слишком светлым. Этот свет резал глаза, будто не для помощи, а для допроса. Ирина лежала неподвижно, глядя в потолок, и чувствовала, как её тело перестаёт быть её собственным — просто объект, возраст, цифра в карте. — Расслабьтесь… Слово прозвучало издевательски. Расслабиться было невозможно. Живот сжимался, в груди стоял камень, а в голове пульсировало одно и то же: поздно. — Скажите, боль постоянная? — Да… Голос Ирины был глухим, будто не из горла, а изнутри, из глубины, где давно не было воздуха. Покровская молчала слишком долго. Это молчание давило сильнее любых слов. Щёлкали приборы, шуршала бумага, а Ирина ловила каждый звук, как сигнал опасности. — Возрастные изменения есть, — наконец сказала врач. — Ничего критического… И вот это «ничего критического» ударило сильнее диагноза. — То есть… — Ирина сглотнула. — Это нормально? — В вашем возрасте — да. В вашем возрасте. Фраза легла на грудь бетонной плитой. — Боль — это тоже нормально? Покровская подняла глаза. Взгляд был профессиональный, спокойный, без жалости. — Мы не всегда можем убрать все ощущения. Можно наблюдаться, принимать препараты… Ирина отвернулась. Внутри что‑то окончательно оборвалось. — А если я не хочу наблюдаться? Покровская на секунду задержалась. — Это ваше решение, Ирина Алексеевна. Вот и всё. Никакой борьбы за неё. Никакого «давайте попробуем». Просто — ваше решение. Когда Ирина вышла из кабинета, ноги были ватными. Коридор казался длиннее, чем раньше. Воздуха не хватало. Она дошла до выхода почти на автомате. На улице она сразу закурила. Не потому что хотела — потому что иначе не знала, куда себя деть. Дым заполнил рот, лёгкие, голову. — В моём возрасте… Фраза Покровской звучала снова и снова, будто застряла в черепе. — То есть всё… это уже конец? Просто тянуть дальше? Сигарета дрожала в пальцах. Ирина опёрлась о стену, закрыла глаза. Боль в животе была тупой, но терпимой. А вот внутри — пусто и гулко. — Ничего критического… — прошептала она. — А жить тогда зачем… Мысль пришла ровно, без истерики. От этого стало страшно. Она закурила вторую сигарету сразу. Дым резал горло, но хотя бы доказывал, что она ещё что‑то чувствует. — Я не хочу… — Я правда не хочу жить… Слова повисли в воздухе и не вернулись эхом. Никто не ответил. Перед глазами снова возник кабинет: свет, кушетка, спокойный голос, холодное «ваше решение». — Тогда вот оно, — тихо сказала Ирина. — Моё решение — не хотеть. Она медленно пошла домой. В лифте смотрела в пол, боясь увидеть своё отражение. Квартира встретила тишиной — густой, давящей. Ирина села на диван, не раздеваясь. Закурила снова, хотя уже подташнивало. — Если боль — это норма… если одиночество — норма… — Тогда я не хочу быть нормальной… Слёз не было. Только усталость. Такая глубокая, что даже мысли двигались с трудом. — Я больше не хочу бороться, — сказала она в пустоту. Где‑то глубоко тело всё ещё болело, напоминая о себе. Но психическая тяжесть была сильнее — она прижимала Ирину к дивану, не давая ни лечь, ни встать. — Покровская была права… — прошептала она. — Это действительно моё решение… И тьма медленно, почти ласково, начала закрывать всё остальное.