Пауза между вдохами

Скорая въехала в Склиф с глухим рокотом сирены. Каждая секунда казалась вечностью. Внутри Ирины сознание плавно, медленно теряло нить жизни, но в какой‑то момент, почти мгновенно, она осознала: она хотела жить. Она решила идти к психиатру. Всего за минуту, которая для внешнего мира прошла как миг, она успела осознать, что жизнь ещё возможна, что есть шанс, которого ей не хватало годы. — Я хотела… жить… — её мысли разорвались на отдельные осколки, ещё не вернувшиеся в тело. Её занесли на каталку. Лежа на холодной поверхности, Павлова видела знакомые стены Склифа, мерцающий свет мониторов, лица врачей, которые мелькали, но которые она едва различала. Всё было одновременно медленным и слишком быстрым: шум, запахи, звуки — всё тянуло её из реальности и обратно в боль, пустоту и хаос. — Держитесь… — слышал её внутренний голос. — Не уходите… не сейчас… В приёмном покое стоял Брагин. Его глаза сразу встретили её. Он узнал её по походке, по положению тела, по привычной маске внутренней силы, которая теперь почти исчезла. — Ирина Алексеевна! — его голос был одновременно громким и тихим, но казалось, что никто кроме неё не слышал. Куликов Сергей Анатольевич уже стоял у операционной, глухо оценивая состояние. — Состояние критическое, множественные повреждения. Привозим прямо на стол. Заведующую перенесли на операционный стол. Лицо её было бледным, почти прозрачным, глаза закрыты. Та самая женщина, которая командовала Склифом десятки лет, была теперь беспомощна, неподвижна, как маленький объект на холодном столе. — Пульс слабый! Давление падает! — крикнула Ханина, реаниматолог. Брагин стоял рядом. Руки его дрожали, но он держался, делая всё профессионально, автоматически. Но внутри была паника, жгучая боль, невозможная для слов. — Держись, Ира… — выдавил он, глядя на неё глазами, полными отчаяния. — Ты не имеешь права уходить… не сейчас… Монитор пищал. Линия была прямой, но срывистой. Каждое движение сердца казалось тонкой ниточкой, на которой висела жизнь. — Асистолия! — крикнула Ханина, в то время как Куликов и Брагин делали всё возможное, чтобы вернуть ее. — Два кубика адреналина! Павлову интубировали, подключили к аппарату, но всё происходило почти как в замедленной хронике: каждый звук, каждый удар сердца, каждый крик — словно удары молота по голове. Ханина стиснула зубы, выполняя каждый шаг, каждый приказ, каждое движение так, как если бы от этого зависела не только её жизнь, но и её собственная душа. Хромов стоял у стены, бледный, словно увидел смерть воочию впервые. Медсестра Нина на посту плакала, не скрывая слёз, руки дрожали. Она никогда не видела её такой — слабой, беспомощной, человеческой. — Скорее… быстрее… — выдавила Ханина сквозь зубы, каждый раз сжимая инструменты, словно это был единственный способ сдержать хаос. — Давление падает, готовьте дефибриллятор! — Куликов командовал тихо, но жёстко. Монитор пищал — монотонный ритм, прерывистый, как дыхание, которое уже не принадлежало Ирина Алексеевне. — Нет… нет… нет… — прошептал Брагин, и слёзы вдруг накрыли его, хотя он продолжал держать руки на теле Ирины. И вдруг последняя линия, последняя попытка, последний вдох. Монитор перестал пищать. Линия выпрямилась окончательно. Сердце Ирины Алексеевны остановилось. Операционная погрузилась в тишину. Никто не дышал. — Время смерти… - сказал Куликов. Брагин остался неподвижным, глядя на неё. Никакие слова не могли описать этот момент. Она ушла, когда уже хотела жить, когда её мозг впервые за долгие годы сделал выбор. Ханина опустила голову. Слёзы текли сами, неконтролируемо. Нина стояла у поста, тихо всхлипывая. Хромов, обычно строгий, теперь выглядел маленьким и бессильным. — Она была… — пробормотала Нина. — Она была всем… — Да… — выдохнул Брагин. В коридорах операционной стояла тишина, которая давила сильнее любого шума, чем любой диагноз, чем любая боль. Каждый, кто знал Ирину Алексеевну, понимал: этого человека больше нет. И пустота, которую она оставила, была настолько огромной, что её хватило на все стены Склифа, на весь коллектив, на каждый взгляд, каждый вдох. Склиф осиротел. И в этом осиротении каждый чувствовал личную потерю: они потеряли не только начальника, они потеряли женщину, которая была опорой, которой боялись и любили одновременно.