Тюрьма с бархатными стенами

Хината не побежала — она сорвалась. Один момент она отдавала приказ холодным, чужим голосом, следующий — её ноги сами понесли её прочь от вопля Эми, от звука первого удара трости, от одобрительного взгляда тёти Миюки. Она ворвалась в свою комнату, захлопнула сёдзи с такой силой, что бумага затрещала, и прислонилась к ним спиной, словно отгораживаясь от всего мира. Потом сползла на пол, вжалась в угол, где сходились две самые безопасные стены, и разрыдалась. Это были не тихие слёзы, а рыдания, выворачивающие наизнанку. Она тряслась, обхватив колени, пытаясь стать меньше, незаметнее, стереть себя. Она не была тираном. Она была испуганной девочкой в ловушке, стенки которой она сама, своими устами, помогала возводить. Она не услышала шагов. Дверь открылась без стука — он имел на это право. Неджи вошёл и бесшумно закрыл её за собой. Он не спеша осмотрел комнату: разбросанную по пути накидку, сбитые подушками с футона, и, наконец, её — комок страдания в углу. На его лице не было ни гнева, ни разочарования. Было клиническое наблюдение. — Бегство, — произнёс он тихо, и его голос в тишине комнаты прозвучал громче крика. — Очень похоже на тебя, Хината-сама. Инстинктивная реакция слабого существа: спрятаться, закрыть глаза и надеяться, что плохое исчезнет. Хината затрясла головой, не в силах вымолвить слово. Слёзы текли по её лицу безостановочно. Неджи сделал несколько шагов и присел перед ней на корточки, не касаясь её. Он был близко. Слишком близко. Его белые глаза изучали каждую черту её искажённого горем лица. — Эта слабость... Я вижу её. Она кричит во всём твоём существе. Ты плачешь не из-за боли Эми. Ты плачешь из-за своей боли. Из-за дискомфорта, который причинил тебе акт власти. Это эгоизм. Его слова, как ледяная вода, обожгли её. Она подняла на него заплаканные глаза. — Н-нет... я... её боль... — Её боль — это справедливость, — перебил он ровно. — Устав. Закон. Твоя боль — это неповиновение закону твоего же рода. Ты выбрала свой дискомфорт над благом клана. И это — предательство. Он медленно выпрямился, глядя на неё сверху вниз. Теперь он был не наблюдателем, а судьёй. — Ты думаешь, проявив «милосердие», ты сделаешь добрее? Ты сделаешь хуже. Ты дашь им надежду. Надежду на снисхождение. На то, что правила можно обойти. А потом, когда они, обнадеженные, совершат ошибку серьёзнее — им придётся заплатить вдесятеро. Их страдание тогда ляжет на твою совесть. Ты, своей мнимой добротой, становишься причиной их будущих страданий. Это был извращённый, безупречный с точки зрения его логики, аргумент. Он перекладывал вину за жестокость системы на неё, за её нежелание быть жестокой. — Сегодняшнее наказание для Эми было лёгким. Исправительным. Завтра, если другие увидят твою слабость, им понадобится урок жёстче. И виновата в этом будешь ты. Он сделал паузу, дав этим словам просочиться сквозь её рыдания, как яд. — Поэтому запомни, — его голос стал твёрже, металлическим. — Если будешь их прощать из-за своей слабости, ты будешь получать наказание от меня. Такое, какое они заслуживают. Ты примешь на себя их боль. Потому что это твой долг, как будущей главы — брать на себя ответственность за их проступки, когда ты сама становишься их причиной. Он наклонился снова, и теперь в его глазах горел холодный, непримиримый огонь. — Хочешь плакать? Плачь. Но плачь не из-за служанки. Плачь из-за своего стыда. Из-за того, что подвела отца, клан и меня. А завтра ты выйдешь из этой комнаты и исправишь свою ошибку. Ты лично проведешь инспекцию кладовых и убедишься, что все слуги усвоили урок на примере Эми. Ты будешь смотреть им в глаза. И в твоих глазах они не должны увидеть ничего, кроме твердости. Поняла? Он не ждал ответа. Он уже повернулся, чтобы уйти, бросив последнюю фразу через плечо, как приказ, высеченный в камне: — И вымой лицо. Красные глаза — тоже признак слабости. Завтра ты должна быть безупречна. Дверь закрылась. Хината осталась сидеть в углу, но рыдания её замерли. Его слова висели в воздухе, тяжелее любого груза. Он не просто отругал её. Он переписал её реальность. Её сострадание стало эгоизмом. Её милосердие — будущей жестокостью. А её собственное тело и душа стали заложниками за благополучие тех, кого она хотела защитить. Теперь слёзы текли по её лицу тихо, беззвучно. От безысходности. Он построил для неё ад, где любая попытка быть собой, быть доброй, увеличивала страдания других. И единственный способ уменьшить их боль — было стать идеальной, бездушной хозяйкой, которой он хотел её видеть. Она медленно поднялась, подошла к умывальнику и стала смывать слёзы. Холодная вода жгла кожу. В зеркале на неё смотрело бледное, опустошённое лицо. И она старалась, изо всех сил старалась, чтобы в её глазах, как он и приказал, не осталось и тени той слабости, которая только что разрывала её на части. Потому что цена этой слабости стала для неё окончательно ясна — это будет чья-то чужая, но теперь и её вина, боль.