Тюрьма с бархатными стенами

Неджи стоял посреди комнаты Хинаты, его плечи были чуть менее напряжены, чем обычно. Недели внешнего спокойствия, видимость отступления Анбу дали ему ложное, но сладкое чувство победы. Он расслабился. Настолько, насколько это вообще было в его природе. — Угу, — произнёс он негромко, медленно осматривая взглядом комнату — её аккуратно сложенные кимоно, незапятнанный свиток на столе, ни одной лишней вещи. Идеальный порядок, который он же и навязал. — Я понимаю, что они убрали своих надсмотрщиков. На время. Смирились с фактами. Он сделал паузу, и в его голосе прокралась не тревога, а холодное, предвкушающее презрение к тем, кто осмелился проверять его. — Но... — он медленно повернулся к ней, — это ведь не конец. Они что-нибудь придумают новое. Тише. Хитрее. И вот он сделал шаг. Ещё один. Теперь он стоял так близко, что она чувствовала тепло его тела и слышала каждый его выдох. Он наклонился, сокращая последние сантиметры, пока их лица не оказались лицом к лицу. Его белые, бездонные глаза смотрели прямо в её сиреневые, широко раскрытые от страха и отвращения. — Если... — он ещё чуть приблизился, его дыхание коснулось её губ, — ты хоть как-то дашь о себе знать... тому миру... — он кивнул в сторону окна, за которым лежала свобода, которой для неё больше не существовало, — это будет... — ...решаться как предательство клана. Не просто непослушание. Не женские капризы. Государственная измена. Твоя кровь, твой Бьякуган, твоё имя — всё это собственность клана. И попытка передать любую информацию о его внутренних делах врагу — а для них теперь любой посторонний — враг — будет караться... соответственно. Он не отводил взгляда. Он вбивал это ей в сознание, в душу, в самое нутро. — Представь, что будет с твоим... защитником, — он с презрением выдохнул это слово, — если его обвинят в соучастии в шпионаже? А твой отец... его гордость не позволит ему простить такое. Он поддержит самое жёсткое решение совета. Чтобы очистить пятно с чести рода. Он наконец отстранился на полшага, но пространство между ними оставалось отравленным его словами. — Так что... молчи. Сиди тихо. Будь идеальной картинкой. Это — единственный способ уберечь от беды всех, кого ты, в своём невежестве, считаешь дорогими. Твоё молчание — теперь твоя единственная добродетель. И моя... гарантия твоего хорошего поведения. Он повернулся, чтобы уйти, но на пороге обернулся, бросив последний взгляд, полный абсолютной, леденящей собственности. — И не надейся на их «новые планы». Я всегда на шаг впереди. Всегда. Дверь закрылась. Хината не упала, не заплакала. Она просто стояла, превратившись в статую ужаса. Он только что юридически оформил её молчание. Он превратил её потенциальный крик о помощи в преступление, последствия которого падут на головы тех, кого она любит. Он не просто запретил ей говорить. Он перерезал ей язык, приставив нож к горлу Наруто и репутации её отца. Её тюрьма только что обрела невидимые, но несокрушимые стены из страха и закона. И ключ от неё теперь хранился не в замке, а в её собственном парализованном страхом горле.