Тюрьма с бархатными стенами

Три дня. Семьдесят два часа относительного покоя. Для Хинаты это был отрезок времени не из реальности. Её не будили в пять утра. Не заставляли отчитываться в ошибках. Сакура говорила с ней мягко, приносила еду и просто сидела рядом, не требуя ничего. Команда 8 (Киба, Шино и даже немного Акамару) навещала её, принося отголоски нормальной жизни — смех, споры о пустяках, воспоминания о миссиях. Она начала оживать. Словно глубоко замёрзшее растение, получившее глоток тепла, оно понемногу расправляло листья. Она даже начала тихо улыбаться. В её маленькой, стерильной вселенной было хорошо. Страх отступал, уступая место пустой, но мирной усталости. А в это время в поместье Хьюга Неджи бушевал. Давление Хиаши было невыносимым. Каждое слово отца было ударом хлыста по его гордости. Он, победитель, наследник, был низведён до положения провинившегося ученика. Его ярость и фрустрация он вымещал на клане — его требования стали ещё жёстче, придирки мельче, наказания суровее. Но это была лишь тень той битвы, что шла у него в голове. Битвы между яростью на Хинату за «предательство», яростью на себя за провал, холодным расчётом нового плана и... чем-то ещё, чему он не мог дать имя. Этой смесью одержимости, собственности и извращённой зависимости от того, кого он сломал. Поэтому, когда закат снова окрасил небо, он принял решение. Он не мог ждать неделю. Ему нужно было вернуть контроль. Не над её телом — над её мыслями. Пока они не ушли слишком далеко. Он пришёл в больничное крыло не как взломщик, а используя свои остаточные привилегии и авторитет наследника. Охранники Анбу, предупреждённые Цунаде быть настороже, всё же пропустили его — формально он был женихом, пришедшим навестить невесту. Это была серая зона, и он ею воспользовался. Он вошёл в её палату без стука. Она сидела на кровати, читая какую-то легкомысленную книжку, подаренную Сакурой. Увидев его, она окаменела. Книга выпала у неё из рук. Три дня покоя испарились в одно мгновение. Он выглядел... иначе. Не безупречным и холодным. Он выглядел измождённым. Тени под глазами, чуть более неопрятные волосы. Он подошёл и сел на стул рядом с кроватью, не вторгаясь в её пространство, но его присутствие заполнило всю комнату. — Хината, — сказал он тихо, и в его голосе не было привычной стали. Была... усталость. — Мне нужно поговорить. Узнать... что ты чувствуешь. Что теперь... ты хочешь делать. Она молчала, не в силах вымолвить ни слова, её сердце колотилось где-то в горле. — Я... — он начал, глядя не на неё, а в пол, — я мучаюсь. Вся эта структура, которую я строил... всё, что я делал... это было очень тяжело. Для меня. Я думал, что укрепляю клан. Делаю тебя сильной. А получилось... это. — Он сделал жест, охватывающий и её больничную палату, и весь скандал. — Всё рухнуло. И виноват в этом я. Это была мастерская манипуляция. Он не оправдывался. Он признавал страдания — свои. Он переворачивал всё с ног на голову, делая себя жертвой собственных действий, искажая мотивы, чтобы они звучали как благие, но трагически неверно исполненные. И это сработало. Всё, что копилось в Хинате за три дня — смутное чувство вины перед ним, страх неизвестности, ностальгия по чётким правилам, её собственный стокгольмский синдром, который никуда не делся, — всё это смешалось и вырвалось наружу. Слёзы хлынули из её глаз. Не тихие, а истерические, захлёбывающиеся. — Нет... нет, Неджи-сама... это я... я всё испортила... я слабая... я... — Не слабая, — перебил он её, и теперь его голос приобрёл ту самую, ядовито-нежную интонацию «заботливого» надзирателя. — Ты запуталась. И я... не смог тебя правильно направить. Я был слишком жесток. Прости меня. Слово «прости» стало последней каплей. Оно взломало все её защитные барьеры. Великий, гордый, незыблемый Неджи просил у неё прощения. В её искажённом реальностью сознании это было актом невероятного смирения и... любви. Такой, какой он только и мог её проявить. Она не думала. Она действовала на чистом, вывернутом наизнанку инстинкте. Она сорвалась с кровати и бросилась к нему, обвивая руками его шею, вжимаясь лицом в его грудь. Она цеплялась за него, как тонущий за спасительный плот, задыхаясь от рыданий. — Я хочу домой... — всхлипывала она в его кимоно. — Я хочу назад... я боюсь здесь... всё непонятно... прости меня, прости... Он медленно, почти ритуально, обнял её в ответ. Его руки легли на её спину — не как объятие, а как ярлык собственности, снова наклеенный на потерянный товар. В его гладах, скрытых от неё, не было ни раскаяния, ни нежности. Было леденящее удовлетворение. План Хиаши работал. Она сама просилась обратно в клетку. И он, Неджи, снова был её хозяином, её защитником от хаоса внешнего мира, который она так испугалась. — Всё хорошо, — прошептал он ей в волосы, его голос снова стал ровным, уверенным, контролирующим. — Я здесь. Я всё исправлю. Мы вернёмся домой. Всё будет как должно быть. Только... тише. Теперь ты всё понимаешь, да? Понимаешь, почему всё должно быть так, как я говорил? Она, рыдая, кивала, её лицо прижатое к нему. Её мысли, её недолгое «выздоровление» — всё было перечёркнуто. Он пришёл и снова стал её точкой отсчёта, её реальностью. И эта реальность, пусть ужасная, была ей понятна. И в этот момент это было для неё важнее свободы, важнее надежды, важнее всего. Он выиграл. Не силой, а психологическим дзюцу, против которого у сломленной Хинаты не было защиты. Её побег оказался всего лишь коротким, пугающим антрактом в бесконечной пьесе её заточения. И занавес снова опускался.