Хорнительница

Мне никто не говорил в детстве не ходить одной гулять. Даже если сказали бы, не послушалась. Возле дома всегда должно быть безопасно. Все враги убиты, а остальная мелочь запугана. Сидеть по углам и не высовываться. В настоящее время моим домом был мотель, сооружённый на островке среди Топей. Я уже поднялась вверх от ветхой деревни паломников, верхушки палаток которой качает ветер. Но даже в расчищенных моей иглой сизых болотах, в пещере чуть левее таверны, где крутящиеся шестилопастные мельницы, вкрученные как буры в сырую землю, вращают оборванными как перья ворон лопастями, на меня свалилась беда. Самый настоящий насильник, о каких рассказывают девочкам страшные истории, а те, выпучив глазки, слушают. Я не боюсь боли, не боюсь сражений, но потерять память и быть обездвиженной боюсь. Когда нечестно, когда с подвохом, когда пятеро против одного. Не люблю, когда мою честь марают, когда втаптывают в землю и измазывают до пятен. Толстый, жирный, обросший недельной щетиной и ещё больше не мывшийся мух прыгнул откуда-то сверху совершенно неожиданно и без особых проблем накрыл клеткой. Он мог раздавить меня своей грязной задницей, но мух лишь схватил за горло и, похуистично смотря в глаза, ударил виском о прутья. Обзор заморосил звёздочками, смешиваясь с дождём, и я тяжело опустила веки. *** -Эй, Свон, кого ты притащил? – слышится сквозь набитые песком уши. -Бродила одна по Топям, как потеряшка. -Таких красавиц невежливо оставлять без мужчины. Что ж не один кавалер к ней не подошёл? -Я, - захохотали низкие, хрипящие и басистые голоса нескольких мухжиков. -Поди, проснулась? Проверь, Хум, - кто-то тихо подошёл. Не сильно тяжёлый, но у неё не было сил. -Не пойму, спит ли она, - проговорил хлипенький голос. -Дай я посмотрю, - это тот толстяк, что её приволок, - Ба, да очнулась, конечно, - ей прилетает подзатыльник, снова уносящий в плавающие марева тумана и неведения. *** Холод. Первое, что я чувствую. Лопатки лежат на ледяном бетонном полу. Кожа зябнет, осыпаясь мурашками. Лапы крепко стянуты сухой, жёсткой верёвкой за спиной, не давая пояснице заледенеть до дрожи в зубах. Голое тело, ни одного оборванного клочка ткани. Её будто сняли добровольно. Безвольно, пока я была без сознания. Боль. Лопатки скребут по камешкам в полу, по песчинкам грязи и забиваются в стёртую кожу до сукровицы. Щиплет левый бок, плечи и промежность. Ноги растянуты до невозможности и согнуты в коленях, и кто-то держит их мерзкими, липкими и холодными потными лапами, а посередине какое-то сопение. Запах – это то, что я чувствую сразу, как только начинаю соображать. Тошнотворный, залежалой кожи, прения и чего-то сладковатого, но противного до невозможности. Сдерживаю рвотный позыв. Нависающее и сдавливающее тело останавливается, и только сейчас чувствую заполненность во влагалище. Даже не заполненность, а будто её поставили в распор и натянули по углам, как кусочек кожи. Сокращаю пресс и дрыгаю ногами. Мухи тоже дёргаются и сжимают хватку. Я не хочу делать вид, что сплю, что в обмороке. Просто зажмурить глаза и отвернуться, роняя скупые слезинки безысходности на пол, которые, кажется, сразу стынут. Оцарапанный, саднящий бок продувает морозными порывами. Мелкие колкие снежинки заставляют тело съёжиться до комочка и обрасти ледяными иглами. Жирдяй вспотел, и его жгучие, солёные испарения стекают на низ живота. Бёдра липнут, и становится противно/мерзко от самой себя. Что ничего не могу сделать, что руки связаны, а ноги ослабли. Мышцы затекли и одеревенели от холода. До боли напрягаю пресс и подтягиваюсь телом к грузной туше, продолжающей вдалбливать меня в камни. Вонь усиливается, живот сокращается. Надеюсь ударить в широкий складчатый лоб, но кто-то из сторожей резко дёргает за рога, и я падаю назад. Маска с треском стукает о пол, глаза от резкого запаха и удара слезятся. Вижу замахивающегося тонкого муха. -Не надо, она так приятно сжимается, когда корчится, что я скоро кончу, - омерзительные, пакостные слова словно червяки ввинчиваются в уши. Раздолбанный вход саднит, а лопатки ноют. В прижатые весом двух тел запястья, кажется, впились до крови камешки. Шиплю, извиваясь как гадюка, и плюю ему в лицо ядом. Он открывает глаза от удивления, но, похоже, только сильнее раззадоривается, толкаясь вперёд и превращая меня в лепёшку. Ему это… Понравилось? Не мерзко, не низко и не унизительно. Становится ещё паскуднее, ненависть скоро выпрыснется через поры, сжатая до подстилки под Своном. -Грязная шлюха! – слышу тихий комментарий одного из стискивающих и мацающих ноги. Видать, ещё не дождались своей очереди, гондоны! Хоть вожаку и понравилось моё самоизъявление, они всё-таки затыкают рот вонючей поношенной тряпкой для мытья пола, из-за которой становится сухо и нечем дышать. Сглатываю уксусную слюну и пытаюсь нащупать паучьи руны, но щёлк истощён на лечение ссадин и ушибов, на поддержание организма в сознании. «Лучше бы этот мудак вырубил меня, чем быть почти разорванной, липкой, мокрой, и слышать это ебучее сопение над собой, которое приближается!» Тонкий держит за рога, чтобы я не ткнула кому-нибудь ногу, а смердящий с каждой минутой сильнее жирный въёбывает в бетон. Не хочется смотреть. Не хочется слышать и даже думать об этом, но так я могу упустить шанс на спасение, поэтому исподлобья сверлю взглядом тупое мохнатое ебало, скрежеща зубами. Пыхтение главного тюремщика учащается, он кряхтит и оскверняет внутри густыми вонючими выделениями своего смрадного тела. Я скалю зубы. Взбешённо рыкаю, осознавая свою беспомощность, и верчу головой из стороны в сторону… -Да успокой ты эту суку! Совсем от меня голову потеряла, - они ржут. Мух выдыхает и отстраняется, разбрызгивая пот и сперму по моим ногам. По натёртым бёдрам проскользает ветер, и голое тело передёргивается. Тонкий хлопает по виску. По тому же. Боль и темнота. Дальше я не помню. *** Выебанное тело приходит в себя через неопределённое время. Стылые кости, кажется, брякают по бетонной плите, а керамика маски хрустит, двигаясь туда-сюда по полу. Сумерки, и щетинистые слизкие тела мух почти не видны, но все они здесь. После разума просыпается боль. Промежность щиплет и дерёт так, как будто её намазали кислотой. Они удерживают меня в той же остоебенившей и натёршей мозоли позе. Только держат другие. Трахает кто-то быстро и дёргано, то останавливаясь, чтобы отдышаться, то продолжая резко входить на сухую. Вся смазка высохла и собрала слизистую складками, а засохшая сперма неопределённого количества мух сковала её коркой, которая трескается при каждом толчке. Рот тоже сухой, и на языке кислит от рвоты, так и не вылившейся этим гадам на рожи. Дерьмовый привкус на языке отвлекает от трущейся и сушащей боли внизу и снизу, от содранных лопаток и кровящего влагалища. Пахнет говном, заскорузлыми носками и кошачьей мочой. Скалюсь и кривлюсь, пытаясь не дышать, но двигающееся щуплое студенистое тело вынуждает выдыхать и судорожно втягивать воздух. Морозный и скверный, не разбавляющий запахи мух и их выделений, едкий и отвратный. Не выдерживаю и блюю в сторону, но всё равно измазываю щёку. Сил подтянуться и кинуть ему это на морду нет. Отворачиваю голову и прикрываю глаза. Голова раскалывается, кажется, как и маска от множества ударов, падений и сотрясений. Её ведёт в сторону тьмы за решётками тюрьмы – не просто прямыми, а замызганными копотью и землёй бронзовыми прутьями, похожими на колючее растение. Кажется, этот мух никогда не закончит. Каждые полминуты кажутся десятью. Слёзы непроизвольно выступают на уголках, и я зажмуриваюсь, благодаря, что уже темно, и блядские насильники не увидят моей слабости. Когда это мучение кончится? Сколько ещё мух осталось? Скольким удовлетворить свои низменные потребности в насилии и гадостном превосходстве? Они наверняка позвали всю тюрьму, чтобы отодрать шлюху, которую кто-то притащил. Он у них герой, этот толстый хуило с толстым хуем. Снова кривлюсь от омерзения, сжимаюсь как могу, пытаясь согреться. Рук давно не чувствую, они онемели. Как и ноги, которые просто держат, как ножки табуретки. Вспотевшее тело не обтёрто, а потому мороз ощущается ещё сильнее. Организм перестаёт себя прогревать. Глаза закрываются, и, несмотря на боль, тянет в сон. Иногда вырывает из полудрёмы режущая боль внизу живота, иногда отсохшие руки, передвинутые чуть в сторону. Иногда кровящие плечи. Мухи подтаскивают меня, а тот всё шоркает, натирая до волдырей. Снова сознание отходит, не вынеся больше этой размазанной говном по чистому до этого события холсту картины. Через темноту вползающей холодом ночи и болезненные стоны в голове, которые так и норовят вырваться, слышу чвакающий звук вытаскивающегося из себя обмякшего и гадкого насильственного оружия. Мухи, как оказалось, последней. Если только они не пошли за следующей партией, которая выебет из меня остатки души до рассвета. Охранники сменяют посты, но продолжают держать поднятые ноги и рога. Опускать им, видимо, неудобно или ждут кого. Главный хрыч вразвалку подходит, кряхтит и отдаёт приказ: -Кидай эту блядь в коридор под лентяя. В клетку только посади, ещё пригодится, - мерзотный страж кидает в зассанный угол мои вещи с накидкой и уходит, шевеля голым задом. Ещё один толстяк хватает за ноги и за так напрягающие мух рога, и скидывает на дно клетки, как использованный гондон в мусорное ведро. Леденящие прутья обжигают шкуру, отгоняя болезненные ощущения, и меня поднимают в воздух. Покачивание клетки убаюкивает, и я открываю глаза, лишь когда качка прекращается. Впереди чернеющая глубокая яма, пахнущая закисшей картошкой, тухлятиной, дерьмом и гнилью. Тюремщик поднимает клетку и бросает меня вниз на виднеющуюся металлическую подножку. Пытаюсь уцепиться за верх клетки, но лапы онемели и колют, не поддаваясь импульсам мозга, поэтому падаю навзничь, ударяюсь затылком о плиту и снова отключаюсь. *** Прихожу в себя, думая, что замёрзла насмерть, но конечности двигаются. Они осквернили меня изнутри. Передёргиваю плечами от мерзости. За это каждый из них в отдельности достоин пытки на копьях. Но никакого оружия нет, и я осматриваюсь. Клетка ничем не привязана, вокруг гнетущая тишина. Узники давно смирились и не кричат, не молят о пощаде и не предлагают выкуп. Но я смиряться не намерена, поэтому шатаю клетку, чувствуя себя явно лучше, хотя лапы связаны. Неизвестно, куда и как глубоко упаду. Может, там будет вода, судя по запаху, и я утону, как клад, упав на дно, в котором перед этим воры обшарили и облапали каждую монетку. Но мне везёт – я падаю недалеко, и одна стенка расщепляется острым камнем. Хорошо, что не моя голова. Маска не так сильна сейчас, чтоб выдержать подобной силы удар. О разорванный край прута распиливаю верёвки, и, раздвинув погнутые вмятиной прутья в стороны, вылезаю. Могла бы я курить, наверное, закурила бы. Вот так, сидя голышом на краю леденящей колени металлической плиты, но надо двигаться, чтобы согреться, и я спускаюсь ниже, понятия не имея, как отсюда выбраться. Вижу узкий ход справа в стене, где приходится идти и лезть, пригибаясь. Кто-то забыл или снял с кого-то белую тогу, из которой вылазит маленький полотняный клещ. Сейчас я предпочитаю запрыгнуть от него на стену, чем отбиваться голыми руками. Лаз, прорубленный в камне, наверняка для узников, пытающихся сбежать, снова приводит к прутьям Плиты. К её правому краю, за который они надеялись выбраться. Быть может, это была их последняя надежда. Я решаю лезть выше, так как сверху лучше видно и можно будет обозреть окрестности. Ветер задувает в отверстия, но теплее всё же становится. Сверху проём, выводящий наружу. Снежные шапки лишайников не холодные, и по ним приятно ступать. Проход направо заграждает стена из винтовых кольев, а за ней из-за падающего снега ничего не разглядеть. Приходится идти налево, и я вижу грузного стража, так похожего на моих осквернителей. Ненависть пробирает и берёт своё, и я одними руками, молниеносно подбегая, бью его по харе. Бью, пока тот не падает в обморок, не успевший ничего сделать. Проткнуть без оружия не получится, и я вдавливаю ему пальцы в глазницы. Он хрипит и рычит, сознание возвращается от боли, но я сижу у него на шее, стараясь давить, чтоб он не мог дышать. С одной стороны, хочется забыть всё это и запереться одной в каком-нибудь углу, но праведный гнев неостановим. Воспитываемый годами, вымуштрованный тренировками. Впитанная справедливость и жестокость правителей. Из глазниц брызжет лимфа и слизь. Я скривляюсь от отвращения, но продолжаю вдавливать ладони, пока мух не забьётся в предсмертных конвульсиях. Отпрыгиваю и яростно тру руки снегом, пусть их и ошпаривает до озноба. Останавливаюсь возле факела-фонаря в стене, бесконечно жгущего взрывной кремень, и, прислонившись к нему спиной, отогреваюсь. Сижу несколько минут, слушая тупую боль в мышцах, боль, свербящую на душе, и зудящую кожу. Встаю и иду дальше. Возле очередного факела замечаю проход вниз и спускаюсь. Ниже и ниже. На стенах появляется какой-то навоз и пахнет им же. Слышу похрюкивающие смешки и шмыганье. В комнате подо мной через щели вижу целую свору насильников. Они извращаются теперь уже не надо мной, а над красной накидкой, измазанной говном и текущим с них жиром. Ярость тут же вбрызгивает адреналин, и я, не раздумывая, бью ногами крышку люка, которая открывается, и я сваливаюсь прямо на голову поймавшему меня муху. Все издают оторопевший крик, а я сворачиваю широкую шею, крепко держась на затылке. Пока мухи пребывают в шоке от дерзости и силы обычной, как им показалось, девки для развлечений, я отбегаю с выхваченной иглой и платьем в угол. Брезговать не приходится, и попутно я напяливаю его и сумку. Прохлада металла внутри сразу липнет к бёдрам, и я чувствую себя лучше. Тюремщики налетают и плюются кашицей непонятного, но неприятного происхождения, являя клоки волос и шерсти, перемазанные слизью, и вызывающие рвотные позывы. Атаковать я могу только иглой, но вскипевшая кровь даёт столько сил, что я расправляюсь с нападчиками за считанные минуты. Не то что они со мной. Мерзочи! Кроме того, они слабы, убивать их легко и приятно. Сумасшедший оскал липнет на лицо, когда я прокалываю последнего тощего. Шумно отдышавшись, нахожу на его шее бронзовый ключ и срываю. От измазанных говном стен, похоже, целиком из него слепленных, с липкой растянутой субстанцией поверх, несёт мертвечиной, и я поскорее ухожу прочь, забрав всё ценное. Нахожу выход наружу, но идти в зиму совершенно не хочу, поэтому разворачиваюсь и иду дальше. Успокаиваюсь окончательно только тогда, когда нахожу закрытую доселе остановку, и у меня хватает денег, чтоб вызвать чешуйчатого зверя. Можно будет погреться о его хитиновый бок, пусть он и жёсткий, но не отвергнет и не навредит мне. Прирученный и милый. Умный, но безопасный, он отвезёт меня домой, в таверну Крейга. Дождь смоет хоть часть той вони, что въелась в кожу и втёрлась в поры. А потом пойду в баню, завернувшись поплотнее, чтобы Кратт ничего не сказал. От его пошлых шуточек тошнит, а сейчас не смешно абсолютно, и за любое слово в мою сторону я готова размазать кровяной кашей по земле, даже если он ничего такого делать не собирался. *** Бармен ничего не замечает, либо умело делает вид, что это не его дела. Зато в Костяной низине, которая снова претерпевает восстановление после разгрома, Флик отмечает, что я тоже выгляжу разваленной и уставшей, и говорит, что слышал об одном интересном жуке в осыпающихся ходах слева. Он вроде бы доктор, а может, доктор наук, но есть у него чудо-средство, которое может мне помочь. Я благодарю жучка и решаю последовать совету. Самой думать и решать что-то так не хочется. Апатия накатывает волнами. Ранки и синяки затягиваются, бледнеют и заживают. Я стараюсь не выходить и не отправляться в дальние походы, занимаясь написанием журнала охоты у себя в комнате, но сегодня решила прогуляться между поселениями. Точнее, проехаться. Ходить пешком через Лес, хоть и напрямую, но опасно, да и достаточно далеко – километров пять, а потом ещё сползать по обрыву, стараясь не разбиться насмерть. Глупая трата ресурсов отходящего организма. Снова приходится уехать на остановку повыше, откуда спокойно дохожу и ныряю в облазанные червями зыбучие пески. Из комнаты сверху исходит бледный голубой свет. Я иду туда. Зилотол встречает любезно. Я относительно давно с ним знакома, поэтому как местная опускаюсь на скамейку, и алхимик делает перерыв, чтобы поговорить со мной. -Вы какая-то вялая, может, стоит всё-таки попробовать чудесный живительный плазмиум? – он присаживается рядом и внимательно смотрит сквозь маленькие очки. – Вот увидите! Благодаря ему я могу работать весь день и всю ночь. Он даст вам сил. -Спасибо за предложение, но дело не в физической слабости, - я замолкаю, думая, как ему объяснить. – Мне не хотелось бы распространяться, но кое-что случилось, и теперь я ощущаю себя пустой внутри. Меня использовали против воли, и я не могу прийти в себя. - Он внимательно слушает. - Месть совершена, но оказалось, что этого недостаточно. -Плазмиум справится даже с этим! Затянет душевные раны, вы обретёте насыщенность жизни и мыслей, он оживит павший дух, улучшит состояние. -Вы правда это знаете? -Не зря же я изучал великий плазмиум несколько лет, копил образцы и проводил опыты. -Что ж, я возьму один флакон. Как им пользоваться? – поднимаю безэмоциональный взгляд. -О! Очень просто! Берёте сосуд и вкалываете в вену, чтобы плазмиум быстрее подействовал. Через слизистые впитывается дольше, поэтому я предпочитаю так, - оживляется алхимик и протягивает мне шприц. Игла выглядит толстоватой и грубой, но я не боюсь боли. Боль внутри в разы хуже, и я вкалываю жидкость успокаивающего голубого цвета. Наблюдаю за тем, как сосуд пустеет, плазмиум уходит внутрь меня и разносится вяло текущими потоками крови. Колёсики складной переносной скамейки скрипят. Сердце стучит. Аппарат дистиллятора булькает пузырьками. Я закрываю глаза и внимаю ощущениям. Эффект и правда скор. Я уже чувствую бодрость, тело желает двигаться, идти куда-то, лететь, изучать новое, но я жду другого и сижу. Алхимик не мешает и отходит заниматься работой, а я продолжаю сидеть, запрокинув голову. Потом сгибаю шею вниз и склоняю набок. Сердце начинает биться быстрее, по телу разливается приятное тепло, и я щурюсь, как кошка на солнце. Ссадин и потёртостей будто не становится. Они заклеиваются синими заплатками, и я хочу улыбнуться. В голове безоблачное голубое небо. Все мухи и их потные руки и члены забыты. Белая вата облаков забивает уши, и я не слышу даже монотонного гула тяжёлых мыслей в собственном мозгу. Небесная голубизна тянет за собой, я начинаю раскачиваться из стороны в сторону, а небосвод ускоряет свой ритм. Когда я чуть не сваливаюсь со скамейки, оно тормозит, и снова лежит перед внутренним взором чистейшей синевой. Усики веера на макушке Зилотола колышутся, как травинки на лугу, а синие плети на потолке с завязями субстанции – как самые настоящие цветы.  Я безмятежно вздыхаю и кладу затылок на спинку, как будто лежу в ванной. Тёплые пузырьки в крови выпускают тепло наружу, а воздух густеет, как вода. Я представляю озеро. Солёное. В котором наставница Зилотола нашла плазмиум. Женщины, они такие. Улыбаюсь. Находят что надо. Под землёй сложно определить, сколько времени прошло, но я просыпаюсь, лёжа боком на той же скамейке. Многолапый алхимик всё ещё работает, значит, ночь не наступила. -Тебе понравилось? Правда волшебное свойство? – он подходит ко мне. -Да, здорово, - отвечаю и поднимаюсь. -Давай я дам тебе в дорогу? Наверняка пригодится. Плазмиум – штука незаменимая! – и на мой расслабленный кивок даёт пачку шприцов. Я складываю её в сумку и, поблагодарив, бодро шагаю домой пешком, зная, что никакие опасности и чудовища не спихнут меня с пути, скорее я размозжу их одной рукой. *** Узелки на локтевых сгибах томительно ноют. Вены бугрятся и синеют, голова пульсирует. Паво жалостливо смотрит мне в лицо. -Хорнет, прошу, очнитесь! – он берёт за плечи, а я вяло поддаюсь ему навстречу. Даже если поцелует, ну и что с того? Даже если трахнет прилюдно на лавке посреди города, это не станет трагедией. – Зачем ты травишься этой дрянью? Послушай, это нехорошо. Это вредно для тебя. Я криво улыбаюсь: -Это помогло мне пережить то… Как это может быть вредно? – опираюсь городскому певцу на плечо. Смотрю в широкие глаза. Он правда переживает, вот только не пойму почему. Никто не знает подробности того дня, осквернившего мою жизнь. Крепкое тело и крепкий дух, но с некоторыми трудностями не справиться одной. Никто не хочет лезть в мою неведомую глубокую душу, в каждом уголке которой таится что-то тёмное: смерти, убийства, предательства… А я не хочу говорить. Голубая кровь помогает забыть, отвлечься. Бегать по полям как угорелой, почти босиком скакать по шипам роз и не бояться ни одной чёртовой мухи. Разве жизнь, она не такая? Паво разворачивает меня: -Пойдёмте, я провожу вас до таверны, вы выглядите измученно, а там слякоть и скользко. -Я превосходно себя чувствую, - отсекаю его попытки и вместо того, чтобы идти в сторону болот, двигаюсь к лесу. Музыка колоколов давит на уши, в висках неприятно звенит, отдаваясь лёгкой болью по всему телу. Паво, опустив руки и что-то тихо причитая, стоит позади. У выхода, возле приветственной таблички встречаю прудолова Тростинку, который оптимистично смотрит на мир, не пытаясь себе что-то надумать, чтобы было легче. -Добрый день, Хорнет, как поживаете? – останавливается прудолов и продолжает. – Сейчас вечер, самое лучшее время для рыбалки. Не хотите прогуляться со мной? -Можно, - легко соглашаюсь, ведь как раз иду туда же. -Вот и славно, - улыбается он. Мы доходим до ближайшего озера, пока Тростинка болтает о погоде, об отсутствии солнца и полном безветрии, и так мы оказываемся на противоположной стороне. Я сажусь на мшистый причал и опираюсь спиной о ступеньку. Двигаю лопатками, чтобы найти удобную позу, в которой они не шоркаются/трутся, и замираю. -Последнее время вы необычайно активны. Вы и так обычно целый день на ногах, но сейчас, кажется, даже не спите, - он внимательно смотрит, но быстро отводит взгляд, закидывая удочку. -Я просто не хочу спать, - пожимаю плечами, не замечая заживающие ранки. -Не буду рассказывать, что сон восстанавливает организм, вы и без меня это знаете, - киваю. – Ночью, наоборот, мир меняется, и наверняка можно увидеть что-то редкое или кого-то скрытного. -Под землёй в принципе сложно определить время суток. Устал – спи, нет – бодрствуй. -Значит, у вас бесконечный день, можно так сказать? И ночные чудища не вылезают. -Вылезают всякие, но когда это происходит, я уже не понимаю. -Знаете, если долго смотреть в воду, можно кое-кого увидеть. Здесь живёт рыбка, исполняющая желания. Она золотая, как колокольчик. Вы наверняка её увидите, если всмотритесь в блеск повнимательнее, - он поднимает голову выше и смотрит куда-то в ветви. Я пододвигаюсь к берегу, не желая вставать, и смотрю в воду. Из блестящего там только поверхность, а металлические бока колоколов на дне не видать, они заросли тиной. На серебрящейся поверхности моё отражение. Оно ровное, потому что прудолов не колышет удочку, и я могу разглядеть синие тени, залегшие под глазами. Опускаю взгляд. На локтевых сгибах запёкшаяся кровь, приобрётшая фиолетовый оттенок из-за смешения. Вены вздулись, и кажется, скоро на коже прорастут синие бабочки и унесут меня в небо. -Он дал мне лекарство, - уныло произношу я, смотря в воду. -Лекарство? От чего же? – интересуется рыболов. -Не знаю… От мыслей. От воспоминаний и боли, которую они приносят. -Вы сильная женщина, Хорнет, но всем иногда нужно высказать то, что наболело, - он продолжает смотреть на поплавок. Тон его не поучителен, а спокоен, поэтому я чувствую себя расслабленно и начинаю говорить. -Давно… Или недавно… Но лучше давно меня похитили мухи. Они заточили меня в клетку, а клетку – в тюрьму. Там было грязно и мерзко. И холодно, - замолкаю. – Их было шестеро. Вроде как… Сначала я думала, что меньше. – Тростинка, кажется, специально не смотрит на меня, особенно в глаза. Я будто рассказываю пруду. Открываюсь природе и её шорохам. – Они опорочили мою честь, и были наказаны, но… Этого недостаточно. Я не хочу, чтобы кто-то знал, что это было. Что они сделали. -Никто не узнает, - отвечает рыбак. - А голубая кровь? Она разве не знает? -Знает. Но ей всё равно. Она делает лучше. -Если кто-то узнает, он тоже может сделать лучше. Я ведь узнал, - он смотрит в упор, я это чувствую щекой. -Не знаю, это как-то само получилось, - смотрю на то, как из глубины кто-то выплывает. Но это оказывается обычная серая рыбка, которая попадается на крючок, и он вытаскивает её в ведро. -Волшебная рыбка не пришла. -Может, это новая кровь, новая жизнь, которую стоит попробовать? – прудолов вновь забрасывает удочку. – Её икра очень вкусная и полезная. Я потом будто заново родился. -Если бы она только приплыла, - усмехаюсь. -А она приплывёт, только надо посидеть одному, - и он встаёт. – Я пойду, на сегодня охота окончена, эту рыбку я выловил для себя, а вам желаю встретить золотую. -Хорошо, я готова сидеть до утра. -Ночью как раз комары, она обязательно выплывет охотиться. – И он улетает в Звонвилль. Я остаюсь в одиночестве и кутаюсь в плащ. Прохлада нахлынывает. Тёмные, колючие корни деревьев и лиан, словно мохнатые лапы, тянутся за мной с потолка. Пробирает дрожь, и я ищу сумку со шприцами, но её нет. Похоже, я оставила суму на скамейке в Звонвилле, когда Паво схватил меня под мышки. Корчусь от страха. Начинает знобить. Золотая рыбка. Единственный свет, что может разогнать эту наступающую и втягивающую в себя тьму. Единственное желание – забыть. Единственное желание – отпустить. Плазмиум не стирает память, он отвлекает, как таблетка от головы, но после пустота возвращается. Рыбка, заполни меня своим светом, дай вкусить икры, чтобы та прочистила иссохшее горло как дымоход. Под водой что-то отблёскивает, и я замираю, прилепив глаза. Рыбка не такая яркая, как золото, а слегка затёртая, как бронза Цитадели, вертит хвостом возле меня. Затаившись, думаю, как её поймать. Все ловушки остались в сумке, а иглой исподтишка не поймаешь, и я протягиваю ладони, надеясь, что она подойдёт сама. Но она лишь отплывает дальше. Мои руки растягиваются и хватаются за рыбий хвост. Она начинает отчаянно вертясь, плыть в глубь, таща за собой, и я, не сопротивляясь, падаю в озеро. Как зайца в трамвае, она носит меня по пруду, очищая от тягостных воспоминаний с каждым вертком. Они, словно латунные бусины, падают на дно, своей тяжестью проминая ил и утопая в нём. Зарываясь, чтоб никто не увидел. Склизкие, они будут лежать на дне в тине, а сверху озеро будет блистать, как золотая рыбья чешуя, и когда-нибудь, когда Тростинка поймает её, он обязательно меня угостит. Раз я такая непутёвая рыболовка. Резко просыпаюсь на причале, подскакивая на ноги. Всё ещё холодно, но одежда не мокрая. Озираюсь. Прудолова нет, бронзового карпа тоже, одна темень и шелест деревьев. Фонарика тоже нет, и приходится промаргиваться, чтобы выработать ночное зрение. Прыгая над спящим прудом, над которым не выныривают даже водомерки, добираюсь до Звонвилля. Вездесущий Паво спит, поэтому я тихонечко крадусь к скамейке и забираю суму. В комнате разворачиваю её, но кроме ядов, ловушек, метательных инструментов и прочих безобидных, но полезных вещей, здесь ничего нет. Обшариваю все карманы, потайные завороты, но их нет! Шприцы выпали или их кто-то забрал. Паво, наверное. Надо будет сходить к алхимику, взять ещё. Эту ночь я сплю. Неспокойно и рвано, но на кровати и лёжа, а не сидя в полудрёме или чуть ли не на бегу. Усталость вдруг пригвождает, как хилого комарика на крючок. Мне снится переливающаяся рыбка, она то голубая, то жёлтая. К утру она окончательно желтеет и уплывает в нору, а я продолжаю спать. *** К Зилотолу удаётся добраться не скоро. Внезапно обнаруживается куча не доделанных дел. Существ, что ждут моей помощи, аккуратно о ней напоминая. А это может стоит чьей-то жизни, и я иду на помощь. Так протекает несколько месяцев, и только после странной встречи с Лейси наверху, я могу выдохнуть и спускаюсь в Червоточины. Чёрный космос внезапно озарён светом голубоватых цветочных звёзд. Не помню, чтобы здесь было что-то подобное. Настороженно пробираюсь к алхимику, но войдя в его кабинет, вижу его погребённого путами плазмиума, который пророс сквозь его тело, и он прикован к земле. В глазах за стёклами плещется только синее море и ничего больше. Долго смотрю, стоя рядом. Искать шприцы перехотелось, искать помощника – тоже. Я разворачиваюсь и ухожу, поняв, что так же могла передозироваться живущей с помощью чужих жизней кровью.