Мир под знаком Омеги

Воздух в огромном, аскетичном зале был тяжелым от запаха жареного мяса странных животных, дорогого алкаголя и скрытого напряжения. За длинным, черным каменным столом, вырубленным из скал Апоколипса, восседали Фурии. В зале царил полумрак, подчеркивающий холодный блеск их доспехов. Фемила: Статная, с идеальными чертами лица и холодными, как лед, голубыми глазами. Ее кожа была неестественно бледной, почти алебастровой, а её собранные в тугой пучок светлые волосы казались высеченными из мрамора. Самая дисциплинированная и безэмоциональная. Во взгляде Фемилы читалась отстраненная оценка и непоколебимая решимость. Лайора: Высокая женщина, чья красота была столь же совершенна, сколь и чужда. Ее кожа имела неестественный, яркий желтый оттенок, гладкий и безупречный, как полированный янтарь. Густые, как вороново крыло, волосы отливали глубоким синим цветом и свободно ниспадали на плечи. Главной ее чертой были ярко-зеленые, словно горящие, глаза. В их пронзительном, немигающем взгляде читалась холодная, расчетливая оценка и невозмутимость Соня: Блондинка, чья внешность излучала столько тепла и невинности, что вы бы без раздумий доверили ей своих детей. Ее кожа имела неестественный, очень бледный белый оттенок с легким сиреневым или лавандовым отливом, что подчеркивало ее происхождение, но не умаляло красоты. Ее большие, наивные на вид голубые глаза смотрели на мир с любопытством и добротой, совершенно не выдавая ее истинной натуры. Она носила обтягивающий тактический костюм из черного текстурированного материала с красными светящимися акцентами, который, хоть и был экипировкой Фурий Апоколипса, сидел на ней удивительно элегантно. Мина: Невысокая, но обладала идеальной, атлетической фигурой гимнастки. Ее кожа имела уникальный бледно-бирюзовый оттенок, а коротко остриженные черные волосы лишь подчеркивали ее необычную внешность. На ее лице всегда играло ожидание, предвкушение или легкая, хищная улыбка, выражающая ее любовь к действию Диора: Высокая, стройная женщина с бледно-зеленой кожей, которая резко контрастировала с ее густыми, рыжими волосами, рассыпанными по плечам. Ее лицо было покрыто легкими веснушками, а черты лица - тонкими и аристократичными. Самой выразительной ее чертой был "ястребиный" взгляд больших, ярко-оранжевых глаз, который излучал не злобу, а холодную, хищную сосредоточенность и непоколебимую решимость. Друзилла: Воплощение мрачной эстетики Апоколипса. Кожа Друзиллы имела необычный, глубокий синий оттенок, с легкими фиолетовыми прожилками у висков. Самой яркой, самой пугающей чертой были её глаза - два пылающих красных уголька. Они не излучали уверенности, в них читалась постоянная, тихая тревога и поиск подтверждения собственной значимости. Друзилла - это клубок внутренних противоречий. В бою она демонстрирует яростную эффективность и безжалостность, но эта агрессия проистекает из глубокой, затаенной неуверенности. Она считает себя "сломанной", ненужной никому, кроме как в качестве инструмента разрушения. Её жизнь на Апоколипсе - единственное место, где она чувствует принадлежность. Статус Фурии для нее не гордость, а спасательный круг: пока она сражается за Дарксайда, у неё есть цель, есть место в этом жестоком мире. Она отчаянно цепляется за каждый приказ и каждое задание, постоянно пытаясь заслужить одобрение и доказать свою ценность, искренне веря, что без своего оружия и брони она - пустое место. Барда: Статная и внушительна женщина, чье присутствие ощущалось, даже когда она молчала. Она возвышалась над большинством своих соратниц, обладая атлетическим, невероятно мускулистым телосложением. У нее были длинные темные волосы и красивые, но суровые черты лица, которые отражали годы выживания на Апоколипсе. Во взгляде ее глаз читалась холодная решимость и сила. Она была облачена в прочную, функциональную броню Апоколипса темный кожаный корсет, металлические наручи с шипами и набедренные щитки, которые подчеркивали ее силу, но при этом выдавали в ней безжалостного воина и негласного лидера Фурий Ука: Женщина, в чьем облике читались грубая сила и непоколебимая мощь. Она возвышалась над всеми остальными, обладая массивным, мускулистым телосложением. Ее кожа имела землистый, серо-оливковый оттенок, грубая и плотная, как шкура. Лицо Уки было изуродовано глубокими шрамами и оспинами, с тяжелой нижней челюстью и нависающим надбровьем. Глаза - маленькие, глубоко посаженные и ярко-желтые, как у хищника Тефера: Высокая, худая, почти высохшая женщина, чья анатомия была явно нечеловеческой, но при этом жилистой и сильной. Ее бледно-серая кожа имела синеватый отлив, а лицо было угловатым, с выступающими надбровными дугами, придающими ей хищный вид. Короткие, спутанные темные волосы стояли дыбом. Главной ее чертой были пылающие, ярко-синие глаза, в которых читалась скрытая жестокость и удовольствие от вселения страха в ее жертвы. Морвен: Самая старая и самая опытная из всех Фурий. Она не была столь же красива, как ее молодые соратницы; ее внешность была суровой и изможденной. У нее была пепельно-серая, морщинистая кожа, покрытая линиями и шрамами, рассказывающими историю сотен битв. Короткие, спутанные белые волосы обрамляли ее худое, угловатое лицо. Глаза Морвен - ярко-желтые, горящие, как угольки - горели жаждой наказывать виновных. Харриет: Женщина, в чьей внешности дикость сочеталась с угрожающей экзотикой. У нее была яркая, оранжевая кожа и копна диких, растрепанных зеленых волос с короткой челкой. Её глаза, светящиеся пронзительным зелёным светом, обычно смотрели с безумной, непредсказуемой ухмылкой. Но всё изменилось Орм Мариус стоял за стулом Харриет, опустив голову. Его поза была идеальной позой покорного раба: спина сгорблена, руки сложены за спиной, взгляд устремлен в пол. Внутри же всё кипело. Унижение жгло его изнутри, но он помнил договоренность. «Молчи. Не двигайся. Если тебя не спрашивают - ты мебель». Это была их игра. Его шанс выжить. Ее странный, извращенный способ защиты. Напротив, у ног Барды, сидел на корточках Артур. Бывший король Атлантиды. Пустые глаза были устремлены в пространство. Он механически ел что-то безвкусное и серое из металлической миски, поставленной прямо на пол. Барда время от времени бросала ему кусок мяса со своего стола, как собаке. Орм сжал кулаки за спиной так, что кости побелели. Фурии обсуждали последние новости. Тема была одна - новичок, Фурия Мара, бывшая амазонка с Земли. - Вы слышали? - Мина подалась вперед, и на её лице заиграла хищная улыбка. - Тёмный Отец доверил новенькой Зелёного Фонаря. Самый лакомый кусок, а его отдали новенькой. Лайора холодно посмотрела на неё, её взгляд был немигающим и расчетливым. - Это мы слышали, Мина. А вот чего мы НЕ слышали, так это его криков из её покоев. Прошло уже достаточно времени, чтобы он умолял о смерти. Соня, хлопая своими наивными голубыми глазами, вдруг мечтательно заулыбалась. - Только какие-то охи и вздохи... - она издала тихий смешок. - Кажется, она занимается с ним чем-то совсем другим, а не пытками. Мина громко расхохоталась, оценив шутку, но смех оборвался под тяжелым взглядом Уки. Огромная женщина сжала кулаки так, что затрещали перчатки. - Вам смешно? - прорычала Ука, глядя на Соню и Мину. - Да её за такое наказать надо. Она позорит наш статус. - Может, её амазонская кровь мешает? - Фемила, как всегда дисциплинированная и отстраненная, высказала свое мнение без тени эмоций. - Генетическая память о союзе с героями Земли может быть сильнее перепрошивки. - Я тоже так думаю, - поддержала Диора, её взгляд выражал хищную сосредоточенность. - Слишком много сострадания к бывшему союзнику. Она видит в нем не врага, а жертву. Морвен, чей опыт исчислялся столетиями наказаний, согласно кивнула: - Она слишком мягка. Апоколипс не терпит мягкости. - Поддерживаю, - Тефера хищно облизнулась. - И её надо наказать. Я лично готова показать ей, что такое настоящий страх. Барда, негласный лидер, до этого хранившая молчание, медленно подняла голову. - Пока я не вижу в этом необходимости, - веско произнесла она. - У каждого свой метод. - ХВАТИТ! - резкий голос Харриет заставил всех вздрогнуть. Она ударила ладонью по каменному столу. Барда прищурилась, в её глазах вспыхнул опасный огонек. - Ты хочешь защитить её, сестра? - Я говорю о фактах, - холодно парировала Харриет. - Вы все знаете, что такое Кольцо Силы. Оно выбирает не просто сильных. Оно выбирает существ с сильнейшей волей во вселенной. Сломить того, кого выбрало Кольцо, - задача не для слабых. Это не сломать какого-нибудь атланта. Она бросила быстрый, колкий взгляд на Барду и на фигуру Артура, сидевшего у её ног. Барда нахмурилась, в её глазах промелькнула искра гнева, но она промолчала, сжимая подлокотники каменного кресла. - Мара борется с наследием Оа, - продолжала Харриет, чеканя каждое слово. - Его воля закалена в боях, о которых мы можем только догадываться. Требовать от неё быстрого результата - значит не понимать сути противника. И вообще! Нельзя так относиться к новеньким! В зале воцарилась тяжелая тишина. Фурии смотрели на Харриет с нескрываемым удивлением. Она никогда никого не защищала. Её мир всегда состоял из боли, которую она причиняла, и одобрения, которое получала от Дарксайда. Сегодян настал тот день, когда в монолитном единстве Фурий появилась первая, едва заметная трещина. Харриет отпила вина и резко встала, отодвинув стул со скрежетом по каменному полу. - Мне скучно. Эти разговоры ни к чему не ведут. - Она обернулась к Орму. - Иди за мной. Орм послушно, не поднимая глаз, последовал за ней, выходя из зала под тяжёлыми, осуждающими взглядами сестёр. Ука проводила их свирепым взором, а Соня лишь загадочно улыбнулась вслед. Когда тяжёлые двери зала с глухим грохотом закрылись за ними, Харриет остановилась в полумраке коридора, где факелы Апоколипса отбрасывали пляшущие тени. Она дышала чуть учащённо, как будто только что совершила нечто рискованное и дерзкое. - Ты… заступилась за неё, - тихо сказал Орм, нарушая правило молчания. Её защита Мары была для него не менее странной, чем та мимолётная жалость, которую она проявляла к нему в камере. Харриет резко обернулась, её глаза горели в темноте. - Я констатировала факты. Не более того. Но в её голосе не было прежней ледяной уверенности. Она смотрела на него, и в её взгляде на миг промелькнула та же потерянность, что и во время их последних встреч в застенках. Их общество… оно утомительно. Глупо, - почти прошептала Харриет, словно признаваясь в чем-то запретном. — Они видят только силу кулака. Они не понимают… Она резко осеклась, словно испугавшись собственной откровенности. Взгляд её снова стал жестким, а спина выпрямилась, возвращая ей облик верной слуги Дарксайда. Она остановилась у развилки коридора, где багровая пыль Апоколипса оседала на черных стенах. - Возвращайся в покои, - приказала она, не глядя на Орма. Голос её звучал сухо, восстанавливая привычную дистанцию между госпожой и рабом. — Жди меня там и не смей покидать пределы комнаты. Мне нужно кое-что проверить... в одиночку. Орм замер, склонив голову. Он чувствовал, как от неё исходит волна напряжения. Её защита Мары за столом, её резкие слова о сестрах - всё это требовало от неё осмысления. - Да, Харриет, - тихо ответил он, провожая её взглядом. Она отвернулась и быстро пошла прочь по бесконечному коридору, а Орм остался стоять в полумраке, глядя ей вслед. Он понимал, что происходит: её тюремщик, её жертва, её странный союзник - он стал для неё единственным существом на Апоколипсе, с кем она могла позволить себе быть иной. Ужин с Фуриями лишь оттенил пропасть, которая росла между ней и сёстрами. Апоколипс. Личные покои Фурии Мары. Комната Мары мало походила на келью Харриет. Здесь не было развешанных инструментов для пыток, не пахло кровью и страхом. Воздух был чистым, почти стерильным. На каменной полке стояла простая глиняная ваза с засушенным цветком - возможно, последнее напоминание о Темискире. И в центре комнаты, прикованный к стене энергетическими наручами, сидел Джон Стюарт. Он не был избит до полусмерти. На его теле были ссадины и синяки, но не более того. Он сидел с прямой спиной, и его взгляд, полный не сломленной воли, был устремлен на его мучительницу. Мара стояла перед ним, сжимая в руке энергетический бич. Но он был включен на минимальную мощность, и его удары больше походили на болезненные щелчки, чем на сокрушительные хлысты. - Скажи, что признаешь власть Тёмного Отца, - её голос звучал устало и безжизненно. Это была не команда, а ритуальная фраза, которую она обязана была произносить. - Я признаю власть разума и справедливости, Мара, - спокойно ответил Джон. Его голос был низким и твёрдым, как скала. - Той справедливости, за которую ты когда-то сражалась. Ты - амазонка. Твоё наследие - свобода, а не рабство. Мара отвела взгляд. Её рука с бичом дрогнула. - То, что было… забыто. Здесь и сейчас - иная реальность. Сила - это единственная правда. Она сделала ещё один слабый, почти небрежный удар. Джон даже не вздрогнул. - Сила? - он покачал головой. - Ты показываешь не силу, Мара. Ты показываешь страх. Ты боишься его. Так же, как боишься самой себя. Ты боишься вспомнить, кем была. - Замолчи! - в её голосе впервые прорвалась искра настоящей эмоции - панического гнева. Она активировала бич посильнее, и на груди Джона осталась красная полоса. Но даже это было далеко от истинной мощи оружия Фурий. - Ты ничего не понимаешь! - Я понимаю, что значит быть сломленным, - продолжал Джон, не обращая внимания на боль. - И я понимаю, что значит найти в себе силы подняться. Это кольцо, - он посмотрел на свою руку, - выбрало меня не за мускулы. Оно выбрало меня за несгибаемую волю. И я вижу ту же волю в тебе. Она просто… заблудилась. Мара отступила на шаг. Её дыхание сбилось. Она смотрела на него, и в её глазах шла борьба. Дрессировка Фурий, страх перед Дарксайдом, стыд за свою слабость — всё это сталкивалось с его словами, которые, как молот, били прямо в её душу, пробуждая давно похороненные воспоминания о чести, сестринстве и долге. - Я… я должна… - она прошептала, но не закончила фразу. Она не знала, что должна. В этот момент в дальнем конце коридора, скрытая глубокой тенью от арочного проема, стояла Харриет. Она наблюдала за этой сценой с каменным лицом, но её острый взгляд не упускал ни одной детали: дрожащие руки Мары, отсутствие энтузиазма в её ударах, боль и смятение в её глазах, когда на неё говорил Джон. Харриет видела не неудачницу, как её называли за столом. Она видела своё отражение. Там, в камере пыток, Орм своей жалостью и стойкостью посеял в ней первые семена сомнения. А здесь она видела, как на подобной же почве эти семена давали ростки. Джон Стюарт делал с Марой то же, что Орм - с ней. Доставал из-под слоёв жестокости и страха то, что осталось от человека. Раньше Харриет сочла бы это слабостью. Теперь же в её душе клокотала странная, тёмная ярость. Не на Мару. И не на Джона. А на Дарксайда. На систему, которая брала сильных - амазонок, фонарей, королей - и ломала их, превращая в покорных рабов или в таких же потерянных и жестоких тюремщиков, как она сама. Она не стала вмешиваться. Не стала докладывать. Она просто развернулась и бесшумно ушла, оставив Мару наедине с её мучениями и с её пленником, который, возможно, был единственным, кто пытался её спасти. Возвращаясь в свои покои, Харриет думала не о докладе Дарксайду. Она думала о том, что её мир, чёрно-белый мир боли и власти, трещал по швам. Тишина в её комнате была иной, чем раньше. Раньше это была тишина садистского удовлетворения, холодного ожидания следующей сессии боли. Теперь она была громкой. Она была заполнена эхом увиденного. Харриет стояла у стены, проводя пальцами по холодному, отполированному металлу плети. Но сейчас это не приносило привычного успокоения. Внутри неё бушевал хаос. Она - как я. Мысль была настолько чужеродной, что Харриет чуть не вздрогнула. Мара, амазонка, с её прямым взглядом и скрытой болью. Её неумелые, почти нерешительные попытки сломить Фонаря. Её страх, который она пыталась скрыть за гневом. Он делает с ней то же самое. Джон Стюарт. Его спокойствие. Его слова, которые не ломали кости, а разбивали стены внутри. Как Орм. Его «мне жаль тебя» прозвучало не как оскорбление, а как ключ, отпирающий дверь, которую она сама замуровала. Мы все - инструменты. Но он… он не ломает инструменты. Он ломает тех, кто в них должен превратиться. Дарксайд. Тёмный Отец. Его воля была абсолютом. Его похвала - смыслом существования. Но что, если эта похвала - всего лишь клеймо на исправном механизме? Что, если в его глазах нет разницы между Харриет, Марой, сломленным Артуром или энергетическим бичом? Всего лишь функциональность. Раньше эта мысль показалась бы кощунственной. Теперь же она вызывала не ярость, а леденящее душу прозрение. Она потратила всю свою жизнь, всю свою жестокость, чтобы стать идеальным орудием. А что, если её создатель не видел в ней ничего, кроме удобной рукоятки? Она резко развернулась и вышла в смежную камеру, где имитирующим сон, лежал Орм. Он открыл глаза мгновенно. Его взгляд был ясным, без тени страха. Он просто смотрел на неё, ожидая. Я видела её, хрипло начала Харриет, - Фурию Мару. И её пленника. Фонаря. Орм медленно сел, не сводя с неё глаз. Он молчал, давая ей говорить. - Она не хочет его сломить, - продолжала Харриет, её слова вырывались наружу, как прорвавшаяся плотина. - Она бьёт его, но… без силы. Без желания. А он… он говорит с ней. Не как пленник с палачом. А как… - она запнулась, не находя слова. - Как равный с равным? - тихо подсказал Орм. Харриет кивнула, её лицо исказила гримаса непонятной ей самой боли. - Он говорит о её прошлом. О том, кем она была. Он видит в ней человека. А не Фурию. Она замолчала, её грудь тяжело вздымалась. Она ждала насмешки, осуждения. Но Орм смотрел на неё с тем же странным пониманием, что и в камере пыток. - И что ты почувствовала, увидев это? - спросил он. Не «что ты думаешь». А «что ты почувствовала». Харриет закрыла глаза. - Я увидела себя. Я увидела… нас. - Она снова посмотрела на него. - Они все говорят, что она слаба. Но я видела… её силу. Ту силу, что осталась от амазонки. И его силу. Силу, которую не сломить болью. И я… я завидую. Это признание вырвалось у неё против воли. Она завидовала Джону, у которого хватало сил не поддаваться ненависти. - Они играют в ту же игру, что и мы, - сказал Орм. - Только их правила… честнее. Они не притворяются. - А мы притворяемся? - спросила Харриет, и в её голосе прозвучала настоящая, детская растерянность. Орм улыбнулся - печально и устало. - Я притворяюсь сломленным рабом. Ты притворяешься жестокой Фурией. Разве нет? Харриет отшатнулась, как от удара. Его слова попали в самую суть. Всё её существо восстало против этого, крича о её преданности, о её силе. Но громче этого крика звучала правда, которую она увидела сегодня. Она не ответила. Она просто стояла, глядя на него, и впервые за долгие годы по её щеке скатилась единственная, солёная слеза. Она была не от боли. Она была от осознания того, что её вся жизнь была притворством перед самой собой. А настоящая она - та, что способна на жалость, на зависть, на сомнение - была заперта в самой глубине, и её потихоньку высвобождал человек, которого она должна была пытать. Она резко повернулась и вышла, оставив его одного. Но теперь это бегство было иным. Она бежала не от него. Она бежала от правды, которая гналась за ней по пятам, и звонким эхом которой было молчаливое понимание в глазах бывшего врага.